Осенняя повесть

На стоянке мокла единственная иномарка. Обогнув её, таксист остановился поперёк разделительных линий, руководствуясь не правилами, а собственным комфортом. В салоне пахло потом, едой и дешёвым освежителем воздуха. Кричало радио. Шла викторина из серии: «Кто построил Эйфелеву башню? Пришлите правильный ответ двадцать четвёртым и получите кружку от нашего спонсора». Ди-джей зачитывала неправильные варианты, а заодно интересные факты по теме. Тучный таксист комментировал каждое её слово, не смешно острил и всё спрашивал у Ники: «Правда же?» То, что Ника ему ни разу не ответила, ничуть его не смущало. — Не болейте! — ссыпав монеты в пластиковый стаканчик, пожелал он. Выйдя из машины, Ника поёжилась. Она со счёта сбилась, сколько раз приезжала сюда: когда открывали новый кабинет УЗИ, и на День донора, а ещё брала интервью у врачей и молодых медсестёр. Но разве больница всегда была такой гнетущей? Здание безмолвствовало, взирая на улицу широкими окнами как пустыми глазницами. Отделанное серым кирпичом с торцов, оно само казалось серым и холодным. Дождь оставил на его стенах неровные подтёки, а у центрального входа — прозрачные лужи. Речка, давшая название городу, давно обмелела. Осень окрасила её скудные воды в медный цвет. Заросшие кустарником высокие берега после ночной непогоды щетинились голыми ветками. Иногда налетал порыв ветра, и тогда слышался протяжный свист, низкий и тревожный. Вдоль обрыва протоптали тропинку. В раскисшей земле не осталось следов, но виднелись окурки и, словно в росе, блестела плёнка от сигаретных пачек, тут и там прикрытых сорной травой. Пока пациентам разрешалось выходить, одинокие призраки в спортивках и домашних тапочках бродили у реки. Карантин стёр их, как лишние образы с холста. Больничный дворик, огороженный от дороги кованым забором, опустел. В глубине желудка что-то сжалось, и Ника инстинктивно прикрыла рот ладонью. На языке образовалась вязкая слюна. Ника секунду колебалась, но брезгливость победила чувство приличия, и она сплюнула, насухо вытерев и без того чистые губы. — Я в порядке, — поспешила заверить Ника, но непроизвольно подалась назад, как делала всегда в начале беременности, когда тошнота накатывала внезапно и буквально сбивала с ног. На плечи ей легли заботливые руки. — Дай мне минутку… За спинами проезжали машины. Чуть дальше пищал светофор на пешеходном переходе. Показавшиеся прохожие мгновенно скрывались в маршрутках или близлежащих домах. В соседнем дворе кричали вороны. В шорохе листвы различалось хлопанье крыльев и ещё какой-то скребущийся звук. Больница хранила молчание. Она как будто поглощала посторонние шумы, оберегая собственный покой. Падали редкие капли. Грозя разродиться ливнем, над головой нависали маренговые тучи. От реки тянуло тиной и землёй. — Всё в порядке, — повторила Ника. Отстранившись от Мирослава, она полуобернулась к нему и погладила по щеке. Он вынудил Нику взять его с собой. Её ещё колотило, в телефонной трубке звучали короткие гудки, а Мирослав уже повис на ней, рыдая и кашляя, умоляя не оставлять одного. Никакая мольба, ни доводы, ни уловки не возымели действия. Мирослав как бесноватый стоял на коленях, обнимал Нику за ноги, тряс головой, задыхался, а всё равно звал её по имени, в полубреду перемежал одни и те же слова, но так и не произнёс ничего внятного — сплошные междометия и всхлипы, всхлипы и междометия. Ника не придумала ничего лучше, чем поклясться, а потом напоить его ромом. В душе она надеялась, что усталость и алкоголь сделают своё дело, но опьянение не наступало: Мирослав захлёбывался карамельной жидкостью, отплёвывался и протягивал Нике пустой стакан. Таксист покосился на Мирослава с подозрением и в лоб спросил: «Оформлять везёте?» Даже если объяснения Ники его и успокоили, таксист всё равно попросил не садиться позади него и всю дорогу косился в зеркало заднего вида. Мирослав был бледным. Дышал шумно. Глаза опухли. Он смотрел сквозь отяжелевшие веки и часто моргал. Изредка его охватывал озноб. Ника ловила каждое его движение, брала за руку, спрашивала, всё ли в порядке. Мирослав, точь-в-точь в полудрёме, то слышал её, то нет. Иногда задумывался и взгляд его становился пустым, как если бы он принял какое-то важное и страшное решение. А в следующий момент он вёл себя как прежде и был к Нике внимателен. В ушах у неё до сих пор раздавался надрывный вопль: «Не бросай меня! Пожалуйста! Не бросай и ты меня!» Ника не знала, чем заглушить этот плач и грустно наблюдала за Мирославом. — Пойдём? — то ли спросила, то ли позвала она. Приёмный покой размещался в пристройке. В сравнении с главным корпусом она напоминала нарост и грозила вот-вот отвалиться. Старый вход заложили, но с годами кирпич начал крошиться, пошли трещины. Их маскировали плохо подобранной краской, и здание встретило Нику и Мирослава широко распахнутым в изумлении ртом. Новый вход сделали напротив реки. К нему вели подъезд для машины скорой помощи и пешеходная дорожка. В непогоду, как сегодня, по ней бежали ручейки грязи, из-за этого плитка просела, а кое-где и вовсе откололась. Между швами прорастала трава. Ника подстраивалась под неровный шаг Мирослава. Его по-прежнему трясло. В горле першило, и он урывками откашливался. Идти приходилось под уклоном, поэтому Ника хваталась за него крепче, похлопывала, а Мирослав горбился, отворачиваясь и стискивая зубы. У ржавой лужицы они остановились. Сошли на проезжую часть. Ника не до конца осознавала, что их ждёт. Она надеялась на указатели или любую другую информацию, но на массивной двери висел одинокий листок, приклеенный скотчем: «Внимание! Карантинная зона. Посторонним вход воспрещён», — и ничего больше. Ника дёрнула металлическую ручку — заперто. Единственное окно заставили чёрной фанерой. Ника заглянула в него и увидела лишь собственное раскрасневшееся отражение. — Что за чёрт… — пробормотала она, просто чтобы нарушить тишину. Ника ещё раз прошлась взад-вперёд, покрутила головой. Под козырьком висела камера видеонаблюдения. Ника встала под ней, но никто им на помощь не торопился. — Всё для людей, конечно… Наконец, Ника заметила звонок. Его до такой степени вдавили в стену, что кнопка напоминала щербинку. Ника указала на неё Мирославу, но, прежде чем нажать, они в нерешительности замерли друг против друга. Дверь распахнули быстро и резко. Опасаясь удара, Ника попятилась, а встретившись взглядом с медсестрой, растерялась. На пороге стояла немолодая женщина с «гусиными лапками» вокруг глаз. Поверх медицинского костюма на ней был надет полупрозрачный комбинезон. В школе ученики Ники делали похожие из мусорных мешков, и за это сравнение ей стало стыдно. Руки женщины скрывали эластичные перчатки, а лицо — маска и защитный экран. Из-под шапочки выбились плохо прокрашенные пряди. — Здравствуйте… Как и во время телефонного разговора, Ника судорожно соображала, с чего начать. Рассказать о самом звонке или перейти к сути? Ещё она не знала, как объяснить, кто они с Мирославом такие. «Документ, удостоверяющий личность» — Ника хорошо запомнила эти слова. А кем, собственно, Вероника Хмелевская приходится Дмитрию Щербакову, что персонал больницы обязан отдать ей паспорт, смартфон, другие личные вещи? Не соседка же она? Хорошая знакомая? А что, Дмитрий одинокий? Без семьи и родственников? А если близкие всё-таки есть, неужели они не смогли прийти сами? Убиты горем? Все разом? Подобные вопросы рикошетили в голове. И Ника оказалась беспомощной перед ними. У неё многое не получилось в этой жизни, но ощущать собственную никчёмность, когда за её спиной Мирослав, и он нуждается в ней, было особенно горько. — Нам сказали, забрать вещи… — Ника запнулась и уставилась на медсестру, взывая к снисхождению. — Это карантинная зона. Где ваши средства защиты? — дребезжащим голосом спросила та. Ника не поняла её, а спустя мгновение лихорадочно шарила в сумке. Клубок из зарядки и наушников, блокнот, ручка, перчатки, перекатывающиеся по дну копейки — Ника ненавидела себя. Её движения стали отрывистыми, губы вытянулись в тонкую линию, в носу предательски засвербело. Ника виновато посматривала на медсестру, а та не шелохнулась, ключ в замке и тот не отпустила. Когда уже Ника готовилась бежать в ближайшую аптеку, потёртая маска отыскалась в кармане плаща. Она провалилась в дырку, и пришлось лезть за ней к самым швам. Ника понимала, какое впечатление производит со стороны, и плевать на это хотела. Медсестра продолжала стоять в дверях. Её взгляд скользнул по Мирославу. Ника тоже подняла на него глаза, и сердце сжалось: понурый, с повисшими в бессилии руками, в этой дурацкой маске, затруднявшей дыхание… — Мы скоро закончим, — она погладила Мирослава по ключице, и столько заботы было в этом жесте, столько слепой любви, что пожилая медсестра смягчилась, и голос её зазвучал иначе. — Проходите, — она отступила, позволяя Нике и Мирославу войти. Маленькое квадратное помещение выглядело пусто. Стены голые. Вдоль одой из них стояли нагромождённые друг на друга секции стульев. В дальнем углу находилось регистрационное окошко, но его наглухо закрыли и огородили решёткой. Часть ламп не горела. Пахло дезинфицирующим средством. — Обработайте руки, — медсестра указала на дозатор. Ника послушно нанесла прозрачный липкий антисептик. Мирослав повторил за ней. Убедившись, что все формальности соблюдены, медсестра пригласила пройти дальше, снова пропуская их вперёд. Ника толкнула белую дверь. Та поддалась не сразу, так что пришлось приложить усилие, чтобы справиться с тугим доводчиком. В глаза ударил белый свет, превратившийся в длинный коридор. Справа — стойка ресепшена с офисной оргтехникой. За ней работали две девушки в медицинских комбинезонах и шапочках. Первая заполняла документы, игнорируя шум, а вторая склонилась над ней и подсказывала. Она как раз таки полюбопытствовала, кто вошёл, но тут же потеряла интерес. За девушками начиналась лестница. У нижних ступеней круглая бабушка в похожем на дождевик плаще и в косынке протирала перила. Когда на пролёте выше хлопала дверь, она кричала: «Степановна, я здесь!» — но никто к ней не спускался и не отвечал. Хлопали двери и дальше по коридору. Из комнат постоянно выходили медсёстры: кто-то с папками, кто-то со штативом с пробирками. В противоположном конце ещё одна санитарка протирала стены. Медики двигались, разговаривали и даже отвлекались от работы в едином ритме. Глядя на них, Ника почувствовала себя в сердце табакерочного городка, в котором каждый житель — механизм, действующий по общим законам и правилам. Одинаковость  медиков усиливала это впечатление. Подойдя к ближайшей комнатке, медсестра с «гусиными лапками» поманила Нику и Мирослава, а затем влилась в общий поток. — Вы за вещами? Их встретила ещё одна медсестра-механизм, высокая и неестественно худая. Особенностей её телосложения не скрывал ни свободный по крою защитный комбинезон, ни руки, которыми она прикрывала талию. Голос звонкий раскатистый, а глаза уставшие. И хотя у неё не было ярких морщинок, как у предыдущей, легко угадывалось, что медсестра сильно старше Ники. Длинная узкая комнатушка походила на ещё один коридор, который заканчивался окном. Не красили её ни пластиковая рама, ни ремонт. Ника рассчитывала увидеть огромные шкафы, доверху заполненные одеждой, пакетами с посудой, какими-нибудь книгами, гаджетами пациентов. Но ничего. Из мебели — белый длинный стол с единственным стулом, на котором уже сидел мужчина и писал. Женщина возле него в спешке перечисляла предметы. Медсестра подошла к широкому подоконнику, взяла планшет со списком. На верёвке болталась ручка, и она ловко подхватила её, готовясь делать пометки: — Сегодня умер? Как зовут? Нику словно ледяной водой окатило. Забыв, как дышать, она подхватила Мирослава за плечи. А тот качнулся, опёршись о дверной косяк. Он не издал ни звука, но Ника видела, как глаза его сощуриваются, зрачок расплываются. — Девушка? Вам плохо? Ника не ответила, с жадностью въедаясь в Мирослава. Она кричала ему мысленно, звала, била, вдавливала в стену, пальцы её до синяков вжимались в его косточки, а Мирослав подрагивал, сдерживая то ли кашель, то ли слёзы. Мужчина сидел ровно, без скованности, писал свободно, размашисто. Он не сразу обратил внимание на пару в дверях, только когда медсестра оставила планшет и поторопилась к ним, тоже придержала Мирослава, крикнула, чтобы ей подали нашатырь. — Простите, не поможете?.. Она не оставила мужчине выбора: он поднялся, как ребёнка, переместил Мирослава к стулу, усадил. Медсестра уже размахивала у него под носом ваткой. Но едкий запах, вместо того, чтобы помочь, вызывал новый приступ кашля. И Мирослав больше не мог его сдерживать. — Он болен? — Нет, — огрызнулась Ника и, наконец, пробилась к Мирославу, наклонилась к нему. Она пожалела, что не взяла бутылку минералки, а просить эту тощую женщину ей не хотелось. — Подождите, мы измерим температуру… — Он в порядке. Вы мне не верите, что ли? — Да посмотрите… — медсестра хотела сказать: «Он же сейчас лёгкие выплюнет», — но удержалась. — Он жаловался в последнее время? Слабость? Отсутствие вкуса? Рвота? — Он туберкулёзник. Повисшая пауза длилась мгновение. Лишённые мимики, скованные пространством, обезоруженные посторонним человеком, Ника и мужчина сражались взглядами. Он был одет просто, но со вкусом. Очки в дорогой оправе, хорошие часы на запястье, помимо обручального кольца — золотая печатка. Маска с респиратором хоть и выглядела неуместной, но не портила впечатления, которое мужчина производил. У Ники песок на зубах проскрипел: — Ты же знаешь, он не заразен, Виктор.