Осенняя повесть

От звучания собственного имени Виктор вздрогнул. Его жена, шуршавшая пакетами, отвлеклась от вещей. Они с Никой смерили друг друга. На женщине были такая же маска с респиратором, а ещё латексные перчатки. Поношенные кроссовки, легинсы и дутая куртка — по фигуре, а всё-таки не смотрелись на ней. Да и по всему складывалось ощущение, что она оделась, скорее, для каких-то садовых работ. — Здравствуй, Анна. А ты совершенно не изменилась, — Ника старалась говорить как можно беспечней, насколько позволяли обстоятельства и задыхающийся рядом с ней Мирослав. Медсестра жестом попросила не тесниться. Виктор послушно отошёл, а Ника проигнорировала. Она помогла Мирославу снять маску и подала платок, который, к счастью, нашёлся сразу же. Мирослав кашлял в него, утирая слюну. Не проронив ни слова, Анна и Виктор продолжили с того, на чём их прервали: он дописал список, пробежал глазами и подписал, а она сложила оставшуюся мелочь и накрепко завязала пакет узлом. Мирославу не нужно было видеть их лиц или разговаривать с ними, чтобы всё понять. Хватило попирающего молчания. Как в тот день. Знойный, выматывающий. Они вторую неделю ждали грозы. Прогноз погоды обещал через час, в полночь, на следующее утро, но небо оставалось иссиня-голубым, а солнце — палящим. Мирослав лежал прямо на полу в нижнем белье и футболке. Прикрыв глаза, слушал в наушниках аудиокнигу на немецком и полушёпотом повторял особенно удачные фразы, представляя, как бы ввернул их в беседе. Наверняка он слышал стук, но не придал значение. История уносило его в Берлин второй половины XX века, а воображение — во Франкфурт, в какую-нибудь презентацию издательства, где бы его начитанная особенно пригодилась. Волнение Мирослава нарастало вместе с шумом. В квартиру настойчиво ломились. Подскочив, Мирослав выбежал в коридор. Под ногами крутилась Брунгильда, мяукала, игриво подёргивала хвостом. Мирослав шикнул на неё и застыл. Как будто прекратилось. Но не успел Мирослав покоситься на закрытую спальню, как входная дверь снова содрогнулась под ударами. Казалось, ещё один-два — и слетит с петель. Она и не заперта вовсе. Замок-защёлка, такой разве что от сквозняков убережёт… Мирослав спрашивал, что бы произошло, не открой он? Дима тоже спрашивал: «Зачем ты открыл?» Не кричал, не обвинял. Но за него говорили интонация, дрожь в голосе, то, как Дима потирал лоб, каким молчаливым был, готовя ужин — переборщил со специями и ножом отхватил часть ногтя. «Мне следовало спрятаться! Залезть в ванную и шторку задёрнуть. Туда бы они не заглянули», — Мирослав так и не сказал этого. Весь оставшийся день разные колкости вертелись на языке, но он жалил ими сам себя. Щекотал Брунгильду пёрышком, целовал её, переписывался с Никой и просматривал фотографии в соцсетях. Но чем бы Мирослав ни занимался, избавиться от чувства гадливости не мог. Он словно грязным был, липким. И Дима впервые не приставал с объятиями, поцелуями, чтобы разуверить его. Не думает же Дима, что он намеренно так поступил? Этим вопросом Мирослав тоже задавался. Заметив, что дверь поддаётся, её дёрнули, и в квартиру вошёл огромный стул с кривыми металлическими ножками. — Звонок не работает! — возмутился стул. — Сколько можно тебя дозываться? Мирослав машинально посторонился. За первым стулом шёл второй. Ещё два дожидались на лестничной клетке. Мебель заполняла коридор, а он не знал, как поступить. Мелькнула мысль выгнать непрошеных гостей к чёрту. Но стул поставили, из-за спинки высунулась женская голова. С тем же курносым носом и чуть раскосыми глазами, серо-голубыми. Как-то они дурачились на озере, и Мирослав ляпнул: «Как эта луна», — а луна была жёлтой тяжеловесной, и Дима долго смеялся, а потом потащил его в воду, ловить лунное отражение. А вот рот у Димы более чувственный. И овал лица не такой — мягкий. Когда Дима улыбался, совсем мальчишкой делался. А она — волевая. Глядит строго. В движения — нетерпение, энергия. — Вы Аня. — Я-то Аня, а ты ещё кто? Витя, давай его вот сюда. — А что здесь так темно? — До сих пор не купил нормальной люстры? — Не щёлкай. Я звал, выбрать есть из чего, но у него вечно отговорки. Не силком же тянуть… Куда этот? Мужчина опустил стул в точности туда, куда указала Анна, и между ними и Мирославом расстояние выросло. — Привык на всём готовом жить. Его пока жареный петух не клюнет… Где он, кстати? — Что ты меня спрашиваешь? Я с тобой пришёл. — Где мой брат? — Спит с ночи… Анна и Виктор переглянулись. Они были похожи. Внешне — лишь отдельными чертами, но в особенности внутренней силой. То, как они мыслили, как воспринимали окружающих, свои отношения и себя в них — это единение бросалось в глаза. Тогда Мирослав решил, что подобный союз возможен только между мужчиной и женщиной. Их брак благословлён, отмечен таинством рождения — благодатью физической и эмоциональной близости. Теми гранями, которые ему никогда не познать. — Ты кто? — Меня зовут Мирослав… — Не помню у Димы таких друзей, — перебила Анна. — А это не один из тех рыбаков? — И что? Это даёт ему право расхаживать в трусах, пока хозяин спит? Дима! — Не будите его! — Мирослав сам испугался своей резкости. — Смена тяжёлая была, они трижды выезжали на вызов. — Говорил же, плохая идея ехать без звонка. — Он бы опять юлил. И что бы мы делали с этими стульями? Выбросили?  — Может, пройдёте? Хотите чая? У нас есть со льдом. — Я не понял, ты живёшь здесь? — Чёрт-те что! — Отлично, Дима взял квартиранта. Или ты не платишь? — Я не удивлюсь, если этот дурак его кормит-поит задарма. Дима! — Тише, пожалуйста… — Мирослав протиснулся между стульев и схватил Анну за руку. — Не трогай меня! — Да поймите… Праздники, и жара эта… Они не справляются. Дима больше суток на ногах. Он совсем недавно лёг. — Нет, это ты пойми. Я прихожу к брату, а меня встречает полуголый мальчишка. Ещё и указывает, что делать. — Я не указываю, а прошу… — Мы тебя впервые видим. Почему Дима о тебе не рассказывал? Может, ты вломился в дом, убил его, а придумываешь, что спит. — С ума сошли? Смотрите меньше телевизор. На лестничной клетке послышался звон ключей и шум лифта. Они отрезвили Мирослава, как глоток свежего воздуха после удушающей курилки. — Дверь. Закройте. — Витя, стул. — Да куда они нам?.. — Не твоего ума дело. — Пусть не моего, ставить-то всё равно некуда. — Да, коридорчик узковат. — Кого ты слушаешь? Им место на кухне. Их для этого и покупали. — Мы же не просили… — Кто тебя вообще спрашивать будет? Ну, получит он у меня… Превратил квартиру бог знает во что. — Всё лучше, чем табун девиц. — Этого ещё не хватало! Катается, как сыр в масле, уже что придумать не знает. — Не кипятись… Так, куда ставить? — Вы же видите, что некуда… — Как ты надоел! Надевай штаны и убирайся. — Аня! Не успел Виктор позвать жену, как раздалось характерное потрескивание, глухое и отрывистое — Брунгильда драла обивку. Она выбежала в коридор вслед за Мирославом, его возбуждение передалось и ей. Чужих она встречала нечасто, и к бойкой паре отнеслась с интересом. Но особенно ей понравились стулья. То ли запах её привлёк, то ли их новизна. Брунгильда потёрлась головой о ножку, одну, другую. Обошла вокруг. И вонзила когти в сиденье. Она перебирала лапками, с неподдельным любопытством следя за людьми. — Псик!.. Псик!.. — Не надо! Хлопки. Шлепки. Кошачье фырканье. Всё произошло молниеносно. Отгоняя Брунгильду, Виктор зацепился за один из стульев, повалив его на пол. В это же время Анна замахнулась на неё и тут же одёрнула руку. А увидев проступающую кровавую полосу на запястье, замахнулась вновь, но уже ложечкой для обуви. Мирослав успел взять Брунгильду на руки прежде, чем зажмурился от тупой боли в затылке. Он упал, а кошка обхватила его шею лапками, спрятала голову под подбородком. Такими их застал Дима. От резкого пробуждения в глазах прыгали чёрные пятна. Он на ощупь встал, вышел из комнаты. Звуки тоже казались громче, чем они есть. В ушах гудело. Дима тёр лицо, тряс головой. Обернувшись к нему, Анна начала кричать. Тем же тоном она отчитывала его в младших классах, и хотя Дима просил обождать, говорил, что не понимает, звучание её голоса становилось всё назойливее, как сверло. — Да замолчи ты! — он стукнул кулаком о стену. Тело после сна горело. Над верхней губой собралась испарина. Во рту пересохло. Дима пережимал переносицу по старой привычке, перенятой у сестры. — Что вы здесь делаете? Анна разразилась тирадой. Тыкала пальцем, поминала и отца, и бабушку, и несуществующих потомков. От нравоучений переходила к случившемуся пять минут назад, перепрыгивала на новый рассказ, возвращалась к основному. Её слова эхом отдавались в подъезде, пока Виктор не догадался закрыть дверь, так и не занеся последний стул в квартиру. Анна всё ещё ругалась, но Дима потерял нить. Он смотрел на подёрнутые пушком бронзовые коленки Мирослава. На его изогнутую спину. На Брунгильду. Обогнув сестру, как «собачьи ворота» посреди тротуара, Дима наклонился. — Вы что, его ударили? — За кого ты нас принимаешь? — Честно? Тебе не понравится… — Давайте не будем горячиться. Это вышло случайно. — Что значит случайно? У него кровь! Вы в своём уме? — Никто не собирался его бить. Он действительно подлез. — А он вообще не слушает, что ему говорят. Не понимает, что когда приходишь к брату, а видишь… — Анна указала на Мирослава. — Это обескураживает. — Всё твоё оправдание? Мирославу следовало встрять. Хотя бы заверить, что Анна не нарочно, и он в порядке. Интуиция подсказывала, что оставаться в стороне нельзя. Но Мирослав молчал. Лишь позволил осмотреть себя. Бережно придерживая его за край скулы, Дима перебирал пряди, выгоревшие на крымском солнце. Спросил, не кружится ли голова, и лишь тогда Мирослав отрицательно покачал. Анна не унималась: — А почему я должна оправдываться? Ты приволок какого-то пацана. Ведёт он себя, как хозяин. Между прочим, он грудью защищал твой покой. О, может, он — Морфей? Наряд подходящий. — Он же не голый к тебе вышел. — А мог? Дима поднялся — сам он был в одном белье. — Да, ситуация неприятная получилась, — Виктор поправил очки, — но в ней никто не виноват. Глупое стечение обстоятельств. Так бывает. — Ладно, — Дима сходил в ванную, смочил полотенце и приложил Мирославу к затылку. — Стулья привезли. Спасибо. До свидания. — И всё? — Милицию вызвать? Рассказать, как ты врываешься в дом и калечишь людей? — Не язви! Я всё-таки хочу получить объяснения. — А знаешь, кто ещё хотел бы их получить? — Справедливости ради, полуголый незнакомый юноша — это не одно и то же. — Серьёзно? — Нет, — у Анны даже смешинка проскользнула, — ты не знаешь, как он сказал: «Вы Аня». С таким придыханием, словно полжизни за мной в щёлку подглядывал, и, наконец, увидел воочию. Столько возбуждения!.. Меня так свекровь встречала. — В следующей версии выяснится, что он к тебе приставал. — Ты ухмыляешься, а он уже пытался Аню облапать. — Что вы врёте?.. — Подал голос… — После той больной девушки хотелось бы думать, что ты лучше выбираешь своё окружение. — Жди! — Анна махнула, как если бы назойливую муху отгоняла. Дима прочистил горло и заговорил наигранно, с нелепыми паузами: — Моя дорогая и единственная старшая сестра… Ну, и ты, Виктор. Позвольте представить, Мирослав. Во всех отношениях приятных неагрессивный и совершенно здоровый молодой человек, с которым… Тут он перестал кривляться и спросил: «Это же сколько? Шестой год?» — Мирослав чуть заметно кивнул. Дима продолжил прежним тоном: — С которым мы знакомы уже пять лет. И заметь, за это время он мне головы не проломил. — Поэтому ты и позвал его в гости, когда спишь. Снова боишься оставаться один? И давно? Оказываясь с Аней на грани ссоры, Дима паясничал. Если везло, и настроение у неё было хорошее, Аня расслаблялась и отпускала ситуация. Могла даже подыграть или претвориться, что злится, но только за тем, чтобы самой подловить Диму и всыпать ему шуточных тумаков. Но если оба разгорячались спором, то ни насмешливые интонации, ни мнимые улыбки не скрывали раздражения. В памяти каждого всплывали прежние, в чём-то детские обиды. И Дима, и Анна были готовы наброситься друг на друга и искусать, как одичалые звери. — С тех пор, как бабушка завещала эту квартиру мне. Всё жду, что ты нагрянешь без предупреждения. — Дима! — попробовал осадить Виктор. — Ох ты, господи! Я и забыла, что перед нами сам Дмитрий Саныч. Всё тебе, для тебя, из-за тебя. Сейчас, подожди, разуюсь и попляшу вокруг тебя. В рот заглядывать или обойдёшься? — Можешь поглядеть. Ни в чём себе не отказывай. — Ну, ещё бы! Ты же на другое не способен, только пользуешься всеми, как игрушками. — Слезь уже с этого конька. Тошно. — Ничего, послушаешь. Вы поосторожнее, Мирослав. Дима у нас просто так ни с кем не общается. Он же, наверняка, что-нибудь попросит: машину починить, денег на юг или бывшую пассию соблазнить, чтоб отвязалась. — Не впутывай его. — Что, не нравится? Ты никогда правду о себе не любил. — Потому что твою правду от обидок не отличишь. — Пожалуйста, давайте, хотя бы, не впутывать посторонних… — Пусть позорится, раз ей хочется. — А он мне кто, чтобы я его стеснялась? Мирослав, вы здесь в качестве кого? Явно не друг семьи. Может, вы домработник? А это ваша униформа. — Сказал же, оставь его в покое. — Я просто знакомлюсь. Вдруг у человека чёрная полоса. Жить негде. Уволили. И родители, вдобавок, отказались. Вот он и прибился к тебе со своей кошкой. Тебя же тянет на разный сброд. — Аня!.. — Сначала тот Юра, с братом-психопатом. Потом уголовник. Я уже молчу про твоих шалав. Откопал в какой-то дыре свою туберкулёзницу, всех на уши поставил… Не удивлюсь, если на этот раз подцепишь какой лишай или вшей. — Я не хочу это выслушивать, — уронив полотенце, но не выпуская из рук Брунгильды, Мирослав направился в зал. Вслед ему прозвучало: «Куда же вы? Так хорошо общаемся», — Анны и обрывистое: «Зачем ты…» — Виктора. — Мируша… Дима задержал его на пороге. Ему было важным не упустить момент. Не оставить Мирослава наедине со своими страхами. Не позволить вновь усомниться в себе самом, в нём, в них. Были они. Такие неочевидные, хрупкие, как пожелтевший лист. И поступать с ними должно как с листом — спрятать в книгу меж страниц, подальше от неосторожных рук. Мирослав противился, но когда всё же заглянул Диме в глаза, прочёл в них то же, что и всегда — неведомое обожание и намерение Димы остаться с ним. В повисшей тишине Виктор просмаковал: — Ми-ру-ша… Анну передёрнуло. Она начала тереть ладонь о ладонь, переходить на тыльную их сторону, захватывать локоть, поднималась к плечу. Она ощущала себя липкой. С ней случалось подобное. Анна знала, что минутку-две, и это пройдёт. Надо глубоко вдохнуть. Но мысль, вызвавшая подобную реакцию, не вытравить дыхательной гимнастикой. Дима до последнего не сводил взгляд с Мирослава. Но, в итоге, повернулся к Виктору, а тот добавил: — Довольно женственно. — Вовсе нет. — И прозвучало мерзко. — А я всё гадал, что меня смущает… Он же весь как сироп. — Что ты выдумываешь? — Да ты глянь на него! — Даже внешне… С виду подросток, а на деле — девка. — Футболка… Дима, это же твоя футболка. Господи! Как ты связался с этим отщепенцем? — Дальше опускаться просто некуда. — А если вас вместе увидят? Что тогда? У меня в мозгу не укладывается… — Нарочно не придумаешь. Так исковеркать себе жизнь. Я не одобрял, но понимал твои похождения. Видный парень — почему бы не погулять? Но вовремя остановиться тоже нужно уметь. В конце концов, это просто небезопасно! — Он может быть больным? — Или наркоманом. Обычное дело. У Димы пульсировали виски. На секунду Мирослав принял его за незнакомца. Не признал ни крепких ног, ни мускулистой груди, ни доброго лица. Перед ним стоял посторонний мужчина, маленький и потерянный. Не верилось, что ему удавалось так долго удерживать Мирослава. Властвовать над ним. Завладеть и его разумом, и сердцем. Какое наваждение. — Дима, отойди от него! — Анна силком заставила брата встать около себя. — Всё в порядке. Сейчас мы соберём его вещи и вышвырнем к чёртовой матери. — Я привезу новый замок из магазина. — Правильно. Мы с Витей тебе поможем. — Я живу с ним. — Хорошо бы ещё квартиру отмыть. А отдельные вещи совсем выбросить. — Да-да. Мы всё вынесем, и я закажу обработку. Чтобы духу не осталось! Как же тебя угораздило… — Я живу с ним. — Ты слышишь? Убирайся! Что ты прячешься? Прячется он… Скажи спасибо, что мы сразу не спустили тебя с лестнице! Мерзость! — Да послушай ты! — Дима встряхнул Анну. Она качнулась, как ёлочный шарик, и оцепенела в его сильных руках. — Я живу с ним. Понимаешь? Живу. Они находились настолько близко, что чувствовали дыхание друг друга. Аня уловила запах пота, оставшийся после сна, и лёгкую гарь в волосах. Слышала, как стучит сердце Димы. Её колотилось, а он своему приказывал, и оно сокращалось не быстро и не медленно. Тело у Димы спортивное, не пересушенное. Ещё отец водил его на спортплощадку, учил подтягиваться, кувыркаться на брусьях. На лбу морщинки. Из-за того, что много размышляет. Мама постоянно шутила об этом, в тайне радуясь. И Аня тоже радовалась. Потому что эти морщинки делали Диму ещё сильнее походим на отца. Если претвориться, что ей — девять, выйдет — это папа склоняется над ней. Как хорошо, что он не дожил… — Димочка… Дима… Димка… Что ты говоришь? Ну, хоть иногда думай перед тем, как сказать. Димочка… — Ты же сама хотела знать. — Нет. — Как нет? На этом самом месте в душу к нам лезла! — он снова тряхнул её. Виктор не дал повториться этому в третий раз. Он влез между ними, тактично, но безапелляционно отстранил Диму, придержал Аню за талию, доверительно понижая голос. Уговаривал её уйти. Просил Диму не вести себя опрометчиво. Мало ли что в запальчивости люди могут наговорить. А ни он, ни Аня явно не готовы спокойно всё обсудить. Анна говорила одновременно с мужем. Спрашивала, лечится ли это. Обещала найти лучшего специалиста, никаких денег не пожалеть. Хоть психушка, хоть монастырь, хоть бабка-знахарка — она на всё пойдёт, чтобы спасти Диму. И пусть это отродье зарубит у себя на носу — она всё про него узнает, и выдавит из города. Не на тех нарвался. У неё связи! Она умеет ставить на место выскочек, отбросов. Он ещё попомнит её, загнивая в каком-нибудь притоне. Дима не сомневался, что этим кончится. Он смеялся. Предлагал вариант с лоботомией. Предположил, что она повеселится, утирая за ним слюни. Но какая разница? Главное, чтобы её репутация оставалась незапятнанной. А то как же ей, бедной, людям в глаза смотреть. Анна кричала. Плакала. Проклинала весь мир. — Всё из-за этого ублюдка! — Ублюдок перед тобой. Виктор просил быть умнее и не отвечать. — Чего тебе не хватало? Хочет Димочка в гандбол играть — пожалуйста. Хочет профессиональный спиннинг — пожалуйста. Если в лагерь, то самый лучший. Если компьютер, то новой модели. Димочке — игрушки. Димочку — на море. Всё Димочке. Мать на двух работах горбатилась, чтобы Димочка ни в чём не нуждался. А Димочка зажрался! Ему захотелось острых ощущений! — Ты мать не впутывай! Она здесь ни при чём. — Как же, не впутывай. Её сын урод! Да она умрёт, если узнает. — Аня, я прошу тебя… — Офицер, спасатель… Мать каждый день пыль с твоих фотографий стирает. Всё мечтает о внуках. На Костю с Никитой через раз смотрит, ведь ты её наследник, продолжатель рода… Да она молится на тебя! Отец погиб, она ночами рыдала, клялась человека из тебя сделать. Какой позор… — Чего ты добиваешься? Пристыдить меня? Усовестить? А с чего мне стыдиться? Или, по-твоему, мои отношения всё перечёркивают? Делают меня хуже? — Какие отношения? Этот разврат ты называешь отношениями? Это скотство! У бродячих зверей отношения и то выше, чем вот это… Что ты с ним сделал? Тварь! Это таблетки, да? Или ты колешься? Чем он тебя опоил, что ты разума лишился? — Дима, нет. Возьми себя в руки… — Я родился таким! Что вылупилась? В университете, школе, детском саду… Ты меня в коляске катала, а я уже... Дойдёт это до тебя или нет? — Неправда! Неправда! Как такое может быть?.. Это всё он! — Что — он? Порчу навёл? Так ты себе это представляешь? — Ты же бабник! Тебя хлебом не корми, дай завалить очередную девку. Или я это выдумала? У нас с Витей галлюцинации? Пошли! Первую попавшуюся на улице спросим, она сразу подтвердит, что Щербаков редкостный кобель. Так, что изменилось? Бабы в жопу перестали давать? — Не провоцируй его. — Вот как ты считаешь. И что мне теперь? Последнюю шлюху трахать, лишь бы твоя душенька спокойна была? Но я сплю с этим мужчиной. И лучшего секса, чем с ним, у меня не будет. — Дима, пожалуйста… — Неужели ты забыла, какое это счастье целовать родного человека? Желать его и понимать, что он желает тебя? Не закрывай уши! С Мирушей я чувствую себя любимым. С ним я хочу жить. Но тебе же не интересно, что у меня внутри. Таких, как ты, волнует только, кто что куда вставляет. Вот что важно. За этой вознёй вам не видно человека. — Какого человека? На кого смотреть? Это всё противоестественно, а людей с отклонениями изолируют. — Так, может, меня стерилизовать? Или кастрировать? Но даже после этого я буду предпочитать мужчин. И буду твоим братом. — Господи! А я тебе детей доверяла… Теперь понятно, почему Костик замкнулся в себе. — Какая же ты стерва! — Мирослав, хоть ты его останови… — Скажи! Скажи это! Давай! Я совратил твоего сына… У меня, наверное, на лбу написано: «Насилую маленьких мальчиков». Что ещё? Может, на мужа твоего залезу? А вдруг я лучше тебя окажусь, не боишься? — Замолчи! — Я же извращенец. Выродок. Гомик. Педофил. Кем ещё ты меня считаешь? Не стесняйся в выражениях. — Это невыносимо! — Невыносимо выслушивать, как родная сестра смешивает меня с дерьмом! Но это ты пришла в мой дом. Ты залезла в мою постель. А теперь тебе противно? Но ни ради тебя, ни ради матери, ни ради всего человечества, я не откажусь от любимого человека. Я умру с ним! — Господи, как хорошо, что папа не дожил!.. Анна вскрикнула. Благодаря Виктору она удержалась на ногах, но будто бы потеряла ориентацию в пространстве. Он заставил её сесть на один из стульев, убрал растрепавшиеся волосы за ухо, то ли шептал, а то ли разговаривал без слов. Мирослав повис у Димы на руке, отговорил подходить к ним. Поцеловал его ладонь,  носом и щекой потёрся об неё, так и не дождавшись ответной нежности. Анна сопротивлялась, но Виктор всё равно попросил льда. Мирослав принёс, а заодно и стакан воды. С какой-то неловкостью отдал. По всему оба нервничали, но Виктору не составляло труда выбрать между принципами и заботой о жене. Он трепетал над ней. Чтобы след на лице был менее заметным. Чтобы она собрала остатки гордости и ушла несломленной. Чтобы не сомневалась в его привязанности. Об этом свидетельствовали прикосновения Виктора, наклоны головы, взгляд. Его: «Попей немного», — на самом деле означало: «Я на твоей стороне». И Анна делала мелкие глотки, а в действительности говорила: «Без тебя мне не справиться». В мгновение ока они стали единым целым. У Мирослава кожа покрылась мурашками, глядя на них. Он вспомнил Нику. Но, скорее всего, они производили вполовину меньшее впечатление. А Виктор и Анна были пугающе совершенны в своей цельности. Дима прислонился к стене и сполз на пол. Переплёл пальцы в замок. Он как-то осунулся. Подурнел. На висках выступили жилки. Мирослав опустился рядом и холодными ото льда пальцами провёл ему по щеке и шее. К горлу подкатило желание спуститься ниже. Поцеловать местечко под соском, обнять Диму, прильнуть к нему и подставить загривок, чтобы жар от Диминых губ растёкся по всему телу. Это было бы его: «Не смогу без тебя!» И Мирославу не пришлось бы ничего делать, потому что он сам был ответом. Его изменившийся голос и первое постанывание, его тактильные ласки, приподнятые бёдра, — вот язык, которым Мирослав овладел в совершенстве. Но он ничего не сделал.