Осенняя повесть

Взгляд женщины многогранен. Мать преподавала Мирославу этот урок изо дня в день. Ей никогда не приходилось повышать голос, отчитывать Мирослава, достаточно посмотреть, и он понимал, где его место. Но у Дарии Юльяновны и в мыслях не было причинять сыну физическую муку, пытаться унизить, растоптать. Поэтому Мирослав до крови сжал зубы, чтобы выдержать «До свидания» Анны — взгляд, полный жгучей боли и ненависти. Против его воли выступили слёзы. Воздух оцарапал лёгкие, а вслед за ними неподъёмными сделались руки, ноги. Всё тело налилось свинцом. Когда Виктор и Анна ушли, квартира погрузилась в болезненное спокойствие. Оно коробило Мирослава. Потупившись, он разглядывал швы на полу, крошки у плинтуса, подрагивающие тени. Стулья стояли в беспорядке. На одном из них остался пустой стакан. Лёд подтаял. Брунгильда подошла к лужице, понюхала. Она обошла кругом два стула, а в третий снова впилась когтями — в тот самый, что и час назад. На сидение появились затяжки. Убедившись, что ей не мешают, Брунгильда потеряла к стульям интерес и подошла к Диме, потыкалась мордочкой в его руку, помурчала. Он одним пальцем поводил по её носу. Диме нравилось, как она принюхивается, тянется, чтобы первой прикоснуться к нему. Получив порцию внимания, кошка подошла к Мирославу. Ей не приходилось добиваться его расположения, наоборот, Мирослав с готовностью гладил Брунгильду, брал на колени, давал буську. Вот и теперь он почесал ей за ушком и под подбородком. Кошка крутилась, подставляла то копчик, то животик. Выгибалась. Мирослав тряс её за заднюю лапу, дразнил, щипал за хвост. Обычно он приговаривал пустые глупости, называл Брунгильду разными прозвищами, но сейчас молчал в задумчивости. И тут Мирослав дёрнулся — Димина ладонь легла на его шею. Кожа под ней горела. Грубыми, отрывистыми движениями Дима помассировал её и привлёк Мирослава к себе. Тела обоих изнывали от зноя и усталости. Оба вымотались. Напускная бодрость Димы вылилась в ломоту и мигрень. Но постепенно напряжение спадало, и его начало клонить в сон. Он уронил голову Мирославу на грудь, а руку с шеи перенёс на живот. Сидеть так было безумно приятно. И всё-таки выходные прошли в угнетающей атмосфере. Они никуда не ездили, ничем не занимались. Дима вставал с кровати и ложился на диван. Фоном шёл какой-нибудь фильм. Чаще «Чужой» или «Побег из Шоушенка». Когда титры заканчивались и экран гас, Дима включал тот, что первым стоял в рекомендациях — вот и выходило, что кино показывали по кругу. На второй день Мирославу надоело, он поставил музыку. Дима ничего не сказал. Еда в холодильнике закончилась. Они планировали запекать мясо с черносливом, но вместо этого Мирослав заказывал доставку на дом. Дима дразнил Брунгильду кусочком лосося, жевал голый рис, запивая соевым соусом, словно водой. Заступивший караул в общем чате делился новостями. Иногда Дима зачитывал сообщения, но диалога не получилось. Они почти не разговаривали. Не избегали друг друга, а находили гармонию в молчании. Ника убеждала, что это ненормально, подкидывала темы. Но первая же попытка провалилась. Мирослав сам не захотел развивать её, умолк на полуслове и больше не возобновлял. Дима, подперев было подбородок, не настаивал и вернулся к кино. «Он на себя не похож», — писал Мирослав. — «То есть?» — «Как блаженный». — «Скажешь тоже…» — Ника присылала безумные стикеры, чередуя с короткими сообщениями: — «А если бы тётя Даша устроила подобную сцену? Скоро бы ты оклемался? Это стресс. Пройдёт. Хотя не думала, что он такой неженка». Мирослав как будто соглашался. Стрессом объяснял новое выражение, появившееся у Димы, то, как он начал разговаривать с матерью, странную привычку подолгу смотреть из окна во двор и отказывать старым приятелям, если те предлагали встретиться. Из-за Диминого стресса Мирослав не высыпался. Ника хихикала. Постепенно жара спала. На службе стало поспокойнее. Вечерами Дима пропадал на кухне. Мирослав вызывался зелень порезать или смешать соус, пробовал блюда на соль и пересказывал злоключения Ники. Ужинали в полумолчании. В постели Мирослав сидел в телефоне, пока Дима не отбирал его. «Я всё понимаю, но не перегибает ли он с драмой? В конце концов, что случилось-то? Или он не знал, какая у него сестра? Не мог подготовиться к разговору? Или что? Он рассчитывал всю жизнь прятаться? Серьёзно? Мурчик, это же нереально! Ты здесь? Не будь дураком. У твоего Щербакова эти заскоки, как ПМС. Сегодня всё вроде бы в порядке, а завтра — сиди за семью замками в башне без окон. И тебя это устраивает? Мурчик? Чего притих? Хочешь сказать, не права я? Ну, а сам что думаешь? Мурчик? Обиделся, что ли?.. Ну, Мурчик!..» Прежние ссоры грузиками толкались на душе Мирослава. Обиды, сомнения, страхи — как косточки домино при падении притягивали друг друга, утяжеляя внутренние весы. Мирослав вновь погружался в забытые мечты, фантазировал, проживал жизнь в голове. Но наступать на старые грабли он не собирался. Если Дима позовёт, Мирослав будет здесь. Если захочет справиться со всем в одиночку — это его выбор. То же самое он писал Нике в ответ на длинные простыни, которыми та забрасывала его при любой свободной минутке. А Мирослав уставал повторять одно и то же, и пересылал скрины их диалога. Ника заводилась и строчила пуще прежнего: «Поправь меня, но не лучше ли прекратить общение, чем трястись от любого шороха? Считаешь, тётя Даша просто так условия поставила? Да она же насквозь всех видит! И Щербакова твоего… При всех его плюсах, пунктик с негласностью — огромнейший минус. Жирный. Красный. Он буквально означает: сваливай! Мурчик? Я когда-нибудь ошибалась? Желала тебе зла? Я не настраиваю тебя против Димы, если ты об этом, но будь уже честным с собой. Ваши отношения зашли в тупик, и теперь вы бьётесь лбами о стену. Мурчик, но ты же не супермен, головой стену не проломишь». Мирослав перечитывал предложения, разбитые на два-три сообщения. Водил пальцем по монитору вверх-вниз, возвращаясь к началу. А психанув, перематывал к последнему и то писал длинно и путано, то стирал всё и откладывал телефон под подушку. — Уже разболтал Нике? — Ничего не болтал… — И? Когда к ней переезжаешь? — Ты же меня не отпустишь. — Не отпущу. Дима целовал его выпирающие косточки, ямочку между ключицами, кадык. Подчиняясь крепким рукам, Мирослав переворачивался на живот. Изгибался от прикосновений губ, языка. Позволял Диме навалиться на себя и, запуская пальцы в его волосы, спрашивал: «Что мне для тебя сделать?» Дима обдавал его горячим дыханием. Покусывал кожу под лопатками. Поглаживал подставляемые бёдра. Целовал обнажённые ягодицы. Мирослав задыхался. Воздух с хрипами вырывался из груди. Дима приподнимал его, задирал подбородок. Шептал в рот: «Ш-ш-ш…Мируша, дыши. Дыши со мной…» А затем прихватывал зубами губы Мирослава. Проникал глубже. — Ты — мой мир. — Глупости… — Мой. Милый… Мирослав прятал лицо в подушку. Дима поддерживал его за талию. Поглаживал вдоль хребта. Ласкал. Капельки пота собирались в ложбинке, Дима слизывал их, сбиваясь с ритма. Мирослав постанывал. Уведомления на телефоне вибрировали без конца. Улёгшись Мирославу под бок, Дима отыскал его в складках простыни. Имя Ники гневно высветилось посреди экрана. — Она когда-нибудь пальцы сотрёт, — Дима отбросил мобильный в другую часть кровати. — Злюка. Дима уткнулся Мирославу в подмышку и притворился спящим. Мирослав сделал вид, что поверил, и разговор вновь оборвался, толком и не начавшись… С одной стороны, оба находили в недомолвках успокоение. Мирослав полагал, что нет смысла переливать из пустого в порожнее: он выбрал остаться с Димой, принять все условия. А Дима то ли не умел раскрыть своих чувств, то ли получал удовольствие, терзая Мирослава. Но всякий раз, как бессонная ночь наталкивала на эти мысли, Мирослав вытравливал их. Он гладил Диму по волосам, перебирал пряди, пропускал между пальцами. Водил подушечкой по коже, узнавая родинки и шероховатости. Димина рука покоилась на его животе. Ноги переплелись. Утром у Мирослава глаза слипались, но он поднимался, пил кофе из Диминой чашки и долго целовался с ним в прихожей. Только ради этого стоило заставлять себя. В течение дня они списывались редко. Но каждая короткая фраза вызывала у Мирослава улыбку. Он подзывал Брунгильду, зачитывал ей сообщения интонацией Димы, обнимал её, ворковал, как мальчишка. Вечером смотрели кино. После душа Дима массировал Мирославу плечи, втирал питательное молочко и разглаживал тканевую маску, и они вместе выбирали уходовую косметику на маркетплейсе. И снова Мирослав лежал, прислушиваясь к сердцебиению Димы, его мерному дыханию, тому, как он посапывает, уткнувшись в Мирослава носом, как бормочет что-то неразборчивое, прижимаясь крепче. Как давно подобный распорядок вошёл в его жизнь, стал её частью? Вместе с Димой? После их ссоры? После болезни? Мирослав полагал, что они с Димой слишком разные. Ника тоже это твердила. А Дариа Юльяновна с одного взгляда поняла, что эти двое чрезмерно одинаковые. Она и года им не давала. По-своему она оказалась права. На площади перед пожарной частью Мирослав вновь прокрутил встречу Димы с матерью. Всё из-за женщины напротив, невысокой и круглой, как кубышка. С таким же круглым лицом. Она вертела головой и улыбалась, будто извиняясь за свою радость. Скамеек на площади не было, а женщина опиралась на палочку. Иногда она слишком сильно подавалась вперёд, тогда её брал под руку мужчина. Мирослав приметил его первым. Виктор. По левую руку — Анна. Она о чём-то ему говорила, изредка наклоняясь к женщине, поправляла её льняной костюм, на часы посматривала. Сотрудники части готовились к построению. Напротив них суетилась Ника с фотоаппаратом: подойдёт к одному, смахнёт невидимую пыль с формы, сфотографирует, с другим обменяется шуточками. Она тоже поглядывала на часы, снимала на телефон список награждённых и надиктовывала короткие заметки. Покончив с рутиной, Ника нашла в толпе Мирослава. — Что спрятался? — На всякий случай. — Мурчик, это паранойя. — А может, и нет… — он указал на сестру Димы. — Ничего себе цаца… А его я знаю. Ему «Стройматериалы» на Ленина принадлежат, приходил к нам за рекламой. Симпатичные у тебя родственнички, — Ника толкнула его локтём. Мирослав поморщился. — Да брось! Не кинется же она на тебя при всех. — Я тебе ссадину показывал? — Да кому ты рассказываешь? Такие расточают комплименты — захлебнуться можно. Змеюка… Они перемывали Анне косточки, пока представитель городских властей не махнула начинать. Ника убежала работать. Подняли государственный флаг и флаг города, знамя министерства. Прозвучал гимн. К микрофону выходили официальные лица, поздравляли с профессиональным праздником, благодарили за работу, желали одного и того же. Пока начальники говорили, остальные шептались, шикали, шуршали пакетами, проталкивались куда-то, кого-то звали. Мирослав топтался за спинами: девушки с колясками, дети, уже сдружившиеся и затеявшие игру, женщины постарше. Мужчин по пальцам одной руки пересчитать можно было. Но стоило прозвучать первой фамилии, все достали мобильные. В урочное время хлопали. Мамы подсказывали, и сыновья-дочки махали отцам. — Капитан внутренней службы Щербаков Дмитрий Александрович. Дима вышел из строя. Парадным шагом прошёл к начальнику отдела. Отдал честь. Широкие плечи и узкие бёдра — сине-зелёный костюм ему определённо шёл. Не висел. Не топорщился. Не обтягивал непомерно, где не следует. В выправке чувствовалась порода. У Мирослава бабочки порхали. — Награждается нагрудным знаком Министерства по чрезвычайным ситуациям «За отличие» первой степени. Рукопожатие под аплодисменты. Дима чуть развернулся для фотографии, взял открытый футляр, приподнял к груди. Ника подходила ближе, приседала, регулировала объектив. Дима одними глазами посмеивался над ней. Мирослав хлопал и улыбался. Хлопала и женщина. Стучать палочкой она посчитала бестактным, поэтому тихо била себя по руке. Анна и Виктор были сдержанны. Когда Дима вернулся в строй, они продолжили разговаривать. Анна определённо торопилась. Она склонилась к женщине и долго ей что-то объясняла, но та упрямо оставалась на месте. Награждение разбавили музыкальным подарком детей из городского Дома культуры. Затем чествовали ветеранов, опять много говорили, желали здоровья и удачи. Слово взяло молодёжное объединение, и снова всех поздравляли, восхваляли мужество и отвагу. Ника бегала по площади, как заведённая. Диму за головами Мирослав отыскать не мог, поэтому следил за ней. Посматривал на Анну и Виктора. Женщина покачивалась в такт музыке, когда пели. Рукавом пиджака смахнула слезинку, когда с речью выступал председатель объединения ветеранов. Удивлялась заслугам юных спасателей. Она была воздушной, нездешней. Мирослав смотрел на неё, как на образ с картины. Представлял молодой, полной здоровья и красоты. Вот она держит маленького Диму за руку. Вот занимается с ним. Вот они сидят перед телевизором: Дима подбирается поближе к экрану, а она вяжет в кресле и останавливает его. Вряд ли она строгая. Скорее, справедливая. Верит во внутреннюю порядочность и родительский пример. Дима рассказывал, что на письменном столе стояла фотография отца. Мать принесла её, чтобы папа присматривал за ним и вдохновлял. Женщина, оставшаяся с двумя детьми. Страна лежала в руинах, предприятия перепродавались, кредиторы множились. Кроме как у свекрови помощи просить было не у кого, но та недолюбливала её, не поддерживала связи. Исключение сделала только для Димы, из-за морщинок на лбу. Но она не жаловалась. С благодарностью принимала любые крохи. Не удивительно, что годы не пощадили её. И, тем не менее, она сохранила весёлый нрав, жизнелюбие. У неё были дети, внуки. У неё был Дима. Она бы не стала кричать: «У меня больше нет сына!» Нет, не могла эта женщина впасть в ярость, произнести всё то, что наговорила её дочь. Наверное, она бы присела на край стула и заплакала. Она будет опустошена, разбита. Эта женщина в льняном костюме с оленьими глазами никогда не поймёт, что её Дима — гей. К микрофону вернулся начальник отдела. На этот раз он перемежал похвалу своих сотрудников с важностью патриотического воспитания. Ника, которая в этот момент фотографировала зрителей, поймала взгляд Мирослава и изобразила дохлую рыбу. Дети прыснули. Женщина в широкополой шляпке в голос сделала замечание. А когда офицер попросил выйти родителей отличившихся сотрудников, она первой приняла букет цветов и благодарственное письмо в рамке. На Нику она обернулась со странной смесью торжества и недовольства. — Щербакова Мария Марковна. Как просветлело её лицо. Все ждали, а она смотрела на дочь и зятя, словно спрашивала: «Это я. Они обо мне?» Мария Марковна всё так же вкрадчиво улыбалась и в благодарность за аплодисменты кивала незнакомым людям. От помощи Виктора она отказалась, хотя ноги затекли. Из-за излишнего усердия походка стала косолапой. Но она всё равно старалась быть не хуже остальных матерей, прошедших этот путь с высокоподнятой головой. В нарушение устава Дима вышел из строя. У Мирослава дыхание перехватило, когда он взял мать под руку и подвёл её к дожидающимся командирам. Рядом с сыном Мария Марковна расцвела: кожа разгладилась, глаза заблестели, порозовели щёки, на губах проступила давняя свежесть. Говорила она с живостью, по-женски пожимала руки, прикладывала к груди рамку. Ника подбежала к ним, бросила несколько фраз и сделала ещё фотографий. Мария Марковна поглядывала на сына, светилась счастьем. Дима отвёл её назад. С того дня он созванивался с матерью каждый вечер, а имя сестры ни разу не проскользнуло. Но Дима закрыл собой Анну, и Мирослав упустил, разговаривали ли они. Постояв с семьёй секундочку, Дима вернулся в строй. Поздравления завершились выступлением танцевального коллектива. Опять пели. Наконец, включили гимн. Спустили флаги. Зрители и служащие перемешались. Площадь напомнила привокзальную: люди обнимались, смеялись, передавали цветы, делали селфи. Одна девушка запрыгнула парню на руки и жадно целовала. Пары многозначительно косились на них. Мирослав в том числе. — Как тебе построение? — Ничего особенного. Разве что, был один капитанчик… Мирослав скрестил руки. Дима спрятал их в карманы. — Поздравляю с наградой. С тебя праздничный ужин. — А с тебя? В парке напротив участка включили музыку. Ещё утром туда пригнали пожарную машину, разложили снаряжение, курсанты подготовили конкурсы. Праздник постепенно перемещался в ту сторону. Из-за крыши показалось солнце. Мирослав зажмурился, прикрываясь, засмеялся. По его коже заскользили полоски света: запрыгали по ремню джинсов, скрылись за воротом рубашки. Совсем как при первой встрече… — Пойдём, — Дима взял его за печи и повлёк вперёд себя. Площадь пустела. Рабочие собирали аппаратуру, грузили в просевшую «Газель» колонки. Мальчики в концертных костюмах влезли в мазут, и их отчитывали. Какой-то парень махнул Диме, другой поздоровался за руку. Обходя незнакомую девушку, задерживаясь, чтобы Дима перекинулся парой слов с сослуживцем, ища в суматохе Нику, Мирослав трепетал. Ноги становились ватными, в горле першило, язык прилипал к нёбу, а Димины пальцы впивались в него всё сильнее и подталкивали вперёд. Наверное, на лице Мирослава отразился ужас. У Анны лицо сначала вытянулось, а после она вся сжалась, как пружина. Виктор глядел с укоризной. И только Мария Марковна светилась добродушием и подзывала сына. — Поздравляю, дорогой, Димочка, — она обняла его и поцеловала в обе щеки. Дима достал из кармана футляр, подал матери. Бережно и без спешки она открыла его. Значок заиграл на солнце. Мария Марковна погладила золотой орнамент, серебряную каску, расплакалась. Дима журил её. Она показывала значок Анне и Виктору, хвалилась, утирала слёзы. — Мама… Хочу тебя кое с кем познакомить… Мирослав белее снега сделался. Холодными пальцами он чуть сжал шершавую ладонь, влажную, с потрескавшейся кожей и набухшими венами. Анна процедила: — Когда ты уже с невестой знакомить будешь? Да, мама? Мария Марковна растерянно улыбнулась, сказала, что друзьям Димы всегда рада, а с хорошей невестой спешить не стоит: — Вы согласны, Слава? — Я бы не спешил. — И правильно. Чтобы узнать человека нужно время. Лет пять. — А то, бывает, всю жизнь вместе, а она та ещё мегера. Мирослав видел замешательство Марии Марковны и что внезапная сцена между сыном и дочерью ей неприятна. Она оставалась вежливой, спрашивала о работе, доме, разводила их, как мосты, а вместе с тем искала ответ на самый главный вопрос — что происходит? Мирослав сочувствовал её. Вместе с тем принял предлагаемые правила: рассказал и о неудачах на педагогическом поприще, и о Дарии, и что воспитывала она его одна. — С мамы пример взять не хочешь? — Он учится на чужих ошибках. — Без отца мальчику сложно. — Может обабиться. — Прямо как я, да? Мария Марковна совестливо улыбалась и прятала глаза. На откровения Мирослава отвечала, что ей тоже приятно с ним познакомиться, и мальчик он хороший, и что всё у него будет, но от Мирослава не ускользнула её растерянность. Возможно, поначалу она считала его невольным свидетелем ссоры детей, но материнское чутьё нашёптывало, что именно этот худенький паренёк нарушил спокойствие её семьи. И Мария Марковна избегала встречаться с Мирославом взглядом, и руку отняла, и отступила к сыну, похлопывала его по груди, просила не горячиться, отвлекала от Анны, вставала между ними с немой надежной. Дима и Анна перекидывались колкостями. Невинные замечания перетекали в откровенную грубость. До оскорблений оставался последний шаг… Мария Марковна смотрела на них и пыталась добиться — почему. Что произошло? Что особенно в этом мальчике, что дети на четвёртом десятке вцепились друг в друга, как бойцовские псы на ринге. Ей казалось, что Мирослав тоже всё понимает и просит прощение — вот, глянул так грустно и сразу же потупился… Или всё её воображение? И не отгораживает Дима его от Анны, не закрывает своей спиной, не бьётся за него с сестрой всё равно что насмерть? — Ты эгоист! Ну, и дурного влияния никто не отменял. — Как хорошо, что наша Аня на страже, ведь никто, кроме тебя, не знаешь, как лучше. — Ой, прости, пожалуйста. Как лучше — знает человек с психическими отклонениями. Что же ты про это умалчиваешь? — На ближайшем же медосмотре попрошу психиатра присмотреться к себе повнимательней. — Не забудь приятеля прихватить, для полноты картины. — И тебя заодно, а то что это умалишённые по улицам слоняются. Виктор делал супруге знаки. Напоминал, что им уже пора, что мероприятие давно закончилось. Встревал с запоздавшими поздравлениями, предлагал Марии Марковне помочь дойти до машины. — Что так слабо? Давай всей семьёй соберёмся. Чтобы сразу отклонения на лицо были. — Будем обсуждать прямо здесь? — А что, тебя что-то смущает? Или мы ждём ещё твоих друзей? — Спасибо, что подождали. Здравствуйте! Меня зовут Вероника Шульгина, я работаю в нашей районке. Поздравляю вас (Мария Марковна, правильно?) и с сыном, и с собственной маленькой наградой. Вы не возражаете, если я возьму у вас небольшое интервью? Мирослав осторожно дотронулся до Ники. Она и бровью не повела, тараторила с обаятельной непосредственностью, поддакивала, переспрашивала. Виктор оценивал её. Анна прикусила язык и не встревала. Когда Ника обращалась к ней или бесцеремонно тыкала пальцем, она ограничивалась резким: «Какое это имеет значение?» Зато Мария Марковна ни в чём не уступала Нике: вспомнила мужа, что он работал в этой самой части, что погиб при пожаре — рухнула крыша, тогда несколько сотрудников пострадало, а Сашу не спасли. Дима всегда мечтал пойти по его стопам, в университете его хвалили, и вот сейчас тоже. Он многим интересуется, путешествует, занимается спортом. У неё хранится медаль, их команда на первенстве области второе место заняла, но это ещё в школе было. — Вы мне его, как жениха, расхваливаете, — смеялась Ника. — Я кажусь вам глупой? Простите, Вероничка. — Ну что вы! На самом деле, я Диму хорошо знаю. Он вам не говорил? Они с моим парнем давно дружат, — Ника схватила Мирослава под локоть. — Вот с этим. Ложь струилась потоком изобилия. Ника жонглировала людьми, событиями и всё больше входила в раж. Но Анна и Виктор слушали с подозрением, поэтому спектакль разыгрывался для одного зрителя. И Мария Марковна удивлялась, переживала и восхищалась с открытым сердцем. Ника ни во всём лукавила. Впервые она облекла в слова давнее влечение, и если бы по левую руку не стоял Дима, она бы сама поверила в свою историю. — А давайте я вас сфотографирую. — Фотографировали уже. — Мне не сложно. А снимки я Диме перешлю. Память останется. Марии Марковне идея понравилась. Как Анна ни пыталась, переубедить мать у неё не вышло. Тогда Виктор обнял жену за талию, наклонился к уху, поцеловал в мочку, и она попробовала стереть недовольство с лица. А Ника ей всё равно кричала: «Ну, Аня! Что вы угрюмитесь? Морщинки будут!» Анна терпела. Не только бесцеремонное отношение, но и Мирослава подле Димы. Они смотрели в объектив. Без лишних касаний, намёков. Да им и ни к чему было компрометировать себя, воспалённое воображение Анны само дорисовывало тесноту меж ними, поглаживания, любовное подмигивание. Она хотела прокричать: «Хватит этого фарса!» — и дать Диме хорошую затрещину. Они обсуждали с мужем проблему. В городе хорошего психиатра не найти, но можно проконсультироваться в области. Что-то же делают с такими людьми! Тем более, всё это не искренне… Диме слишком долго не везло с девушками. Анна сама подливала масло: насмехалась над ним, обсуждала провальные свидания, заранее принижала новых пассий в глазах Димы. И их с Кириллом вечеринки не одобряла. Её никто не спрашивал, но Анна не упускала возможности вставить свои пять копеек. Но кто бы думал, чем всё обернётся? Анна считала стенания брата из-за неудачных отношений пустым словоблудием. Каким считает его потуги выдать свои отношения с этим… за здоровые. — Аня, что вы делаете? — Анюта? Виктор мягко взял её за кисти и развёл руки, но и после этого Анна теребила пальцами, ногтями впиваясь в кожу. Мария Марковна засуетилась вокруг дочери. Снова завели разговор, что пора ехать, проверяли вещи, впопыхах благодарили Нику. Дима согласился проводить мать до парковки. В суете Мирослав с нею не попрощался. — Цветочки заберите! Анна не хотела останавливаться, но Виктор ушёл вперёд открывать машину, а Дима занимался матерью, поэтому, когда Ника подошла, Аня молча выхватила у неё букет. — А вы девушка нервная, я погляжу, — хмыкнула Ника. Анна игнорировала, а Вероника не отставала и вдруг звонко похлопала её по плечу. — Что тебе надо? — Шоколада. Чтоб ты килограмма два съела и успокоилась. Думаешь, я не знаю о всей той дряни, что ты наговорила им? Анну охватила мелкая судорога. — Не забудь ещё почесаться, может, полегчает, — подзуживала Ника. — То, что происходит в моей семье, не касается ни тебя, ни этого проходимца! Хватит и того цирка, что вы устроили. — Какого? Пару минут нормальной жизни? Ты же собственного брата готова со свету сжить, лишь бы тебе самой комфортно было. — Твоё дело писульки — вот и вперёд. — А твоё — чужие кроватки перетряхивать? Анна хотела уйти, но Ника перегородила ей дорогу. — На самом деле, ты права. Мне фиолетово до Щербакова и его закидонов. Я сколько его знаю, он всё трясётся, как бы бабулька из соседнего дома ничего не пронюхала. Но вот беда! Мне не всё равно на Мирослава. И если какая-то карга вламывается в его дом и устраивает сцену, пусть не надеется, что это сойдёт ей с рук. — А теперь послушай меня, девочка… Иногда взрослые дяди бесятся с жиру. Пьют всё, что горит, или залазят на всё, что движется. Период у них, неудачный. С этим ничего не поделаешь. А когда мозг встаёт на место, они подчищают за собой. Так, чтобы даже боженька е придрался. И вот когда Дима осознает, что он весь в дерьме, этот потаскун окажется на помойке, как и всё с ним связанное. Готовь платочки. Анна прошла, намеренно толкнув Нику. Последовавшие за этим проклятия она не услышала. Зато их прекрасно расслышал Мирослав. Он держался поодаль, и упрекнул Нику за детскую выходку. Она прикусила губу. — Как бы ни стало хуже… — Куда уж… Анна села в машину. Дима через открытое окно разговаривал с матерью. Мирославу показалось, что она снова растрогалась. Затем Дима отошёл на два шага и помахал отъезжающему автомобилю. — Он спросит, о чём вы говорили. — О статье. Я, в отличие от некоторых, на работе. — Ну-ну… — Лучше скажи, к чему эти смотрины? — Мне кажется, он какой-то зарок себе дал. — Пф! Тоже мне… Дима стоял посреди стоянки. Размял шею. Провёл рукой по лопаткам. Ника помахала, но он не ответил. В парке резвились дети, слышался писк и хохот. Дима повернулся в ту сторону, но среди деревьев различил разве что красный борт пожарного грузовика. Ещё какое-то время Дима подождал и вернулся на площадь. Узнал, серьёзна ли Ника насчёт статьи и какие у неё планы на вечер, между делом про сестру спросил. Обсудили мелочи и разошлись. В машине Мирослав погладил Диму по коленке, напомнил про обещанный ужин, а он опять заговорил об Анне: — Ника её здорово достала. — Не знаю, меня там не было. — Аня совершенно не умеет скрывать эмоции… Это ты Нику попросил? — Нет. — Мируша, предоставь это мне. — Я её не просил, — повторил он. — Ладно… Не будем об этом. А тем же вечером Анна позвонила и вычеркнула Диму из своей жизни. Предупредила, что ни на днях рождениях, ни на семейных пикниках ему отныне не рады, запретила видеться с сыновьями. Если Дима согласен принять помощь — она ему не откажет, Виктор оплатит лучшую клинику, а до тех пор брата у неё нет, пусть зарубит себе на носу. Анна высказала всё, накипевшее на душе, и бросила трубку. Дозвониться до неё Дима не смог. Ни до неё, ни до Виктора, ни до старшего их сына — Кости. Мирослав наблюдал за его попытками. Отставил бокал с вином, отложил вилку. Наверное, он устал беспокоиться. Не только в эти недели, а вообще. Он устал. Прежнего пыла, когда хотелось независимости, не осталось. Мирослав исчерпал его в препирательствах с Димой, в бессонных ночах, в борьбе с потаёнными страхами. Дальше пусть всё идёт своим чередом. Для себя он решил, что будет с Димой, пока тот сам не оттолкнёт его. Это, по крайней мере, честно. О чём думал Дима, Мирослав не знал. Отбросив мобильный и осушив свой бокал,  он поманил Мирослава, посадил к себе на колени, уткнулся в его ключицу. Обсуждать случившееся он не собирался. Какое-то время Дима ходил мрачный, но вскоре дни вошли в привычную колею. «Перезагрузили человека», — смеялась Ника. Мирослав супился. Условия Дима соблюдал: он регулярно звонил матери, навещал её, а с сестрой и Виктором, их детьми, не виделся. Весь его мир, и впрямь, сомкнулся на Мирославе. И вот, в городской больнице, на одном из этажей которой Дима провёл несколько дней — сделал последний шаг, съел последний ужин; здесь его последний вдох поглотил аппарат, последний стук сердца зафиксировал сонный медработник; его «я» затерялось в этих коридорах, слилось с ними, а в доказательство, что жил такой осталась история болезни «Щербаков Дмитрий, хранить пять лет», — Мирославу вновь пришлось испытать на себе тот самый взгляд. Анна пронесла его через годы, выкармливала своей ересью, лелеяла. И для неё ничего не изменилась. Она по-прежнему видела в Мирославе выродка, погубившего её брата.