Осенняя повесть

Хмелевский заглушил двигатель. Поставил машину на первую передачу и потянулся к магнитофону, забыв, что музыку не включал. Кнопка не поворачивалась. Он посмотрел на неё невидящим взглядом и отвёл руку, положил обе на руль. Ему пришлось покружить по двору, прежде чем отыскалось свободное место. И то заехал на детскую площадку. Если утром не уберёт машину пораньше, дотошные соседи снова вызовут гаишников… Вон у той песочницы Хмелевский стоял и прикидывался валенком, а заспанный лейтенантик пробивал его по базе данных. Дима вышел к ним в форме, специально, чтобы задобрить — и не прогадал. Хмелевский как будто слышал Димин смех, разносящийся над двором… Дождь вошёл в силу. Капли барабанили по лобовому стеклу, стучали по кузову. Хмелевский на миг ощутил себя в ловушки стихии. Он скривился этой ассоциации, потому что настоящая ловушка ждала впереди. Ника оборвала ему телефон. С самого утра от неё сыпались сообщения с просьбой перезвонить, а на сортировочную горку сыпались заявки о формировании составов. В конторе что-то напутали, и Хмелевский с Максом полдня искали вагоны на дополнительных путях: прыгали с подножки на подножку, сверяя номера и ругаясь по рации с дежурным, у которого горели сроки. В обед их дёрнули для получения нового инвентаря, а в сумерках молодая девчонка, только-только из техникума, угодила под колёса. Горка взвыла — второй случай за полгода. Проверяющие с них семь шкур спустят. Ещё и погода ни к чёрту — Хмелевский вымок до нитки. Но Ника не дала ему и рта раскрыть. Когда Хмелевский выкроил минутку, она прокричала, что в гробу видела его железку и его самого. Мужики сочувственно похлопали Хмелевского по спине. Во время перекура подняли тему супружества. Старший машинист рассказал, как жена выносила ему мозг всю беременность. Всерьёз собирался развестись! А теперь смешно. Ему поддакивали, делились своими историями, хохмили, подкалывая друг друга. Хмелевский безучастно улыбался и курил. Нет, он не сердился. Сразу было понятно, что Ника как спичка. Это-то ему и нравилось. А ещё её непосредственность и лёгкая инфантильность. Когда Ника заводилась, Хмелевский предпочитал лишний раз её не трогать. Сама остынет, сама сделает вид, что ничего не случилось. Но в конце смены он всё-таки позвонил узнать, что вкусненького купить, а Ника ему: «Дима умер». Так и сказала сухим голосом. Хмелевский жестом попросил сигарету. Макс подал и пачку, и зажигалку, а остальные вопросительно крутили головами — кто-нибудь в курсе, что случилось? Спасаясь от их взглядов, Хмелевский вышел на улицу. Стоило Нике заговорить — переполнявшие её эмоции выплеснулись наружу. Она сбивчиво пересказывала, как ушла с работы, как не могла успокоить Мирослава, как поехала с ним в больницу и про сцену, которая там произошла. Она вымещала на муже злость, материлась, всхлипывала, а Хмелевский прислонился к дверному косяку и курил. — Жена нормально? — в лоб спросили его. — Нормально. С братом у неё беда, — торопливо переодеваясь, выдохнул Хмелевский. С Никой на станции успели познакомиться многие. Она часто появлялась в компании заместителя или начальника вокзала. Её пышная фигурка мелькала на праздниках и официальных мероприятиях. И за последние пять лет почти все молодые специалисты прошли через её руки. — Вы Нина, да? — припомнил Хмелевский, когда маленькая корреспондентка добралась и до их сортировочного пятачка. — Почти. Ника я. Ну, то есть Вероника Шульгина. А чего вы такой чумазый? Мы, конечно, газета чёрно-белая, но умойтесь, пожалуйста. Тогдашний напарник Хмелевского прыснул в седые усы. Расточая любезности, он провёл Нику в служебное помещение, угостил чаем. А позже влезал в интервью, выбалтывая всё, без разбору, так что у Хмелевского уши горели. Ника держалась с ними легко, без наигранности и важности или напускной любезности. Она искала парня, который бы родился, учился и остался работать в городке. «В общем, преданный сын малой Родины», — подытожила Ника, откусывая от бутерброда с колбасой. В конторе ей указали на Хмелевского. «Перспективный помощник составителя — о как мне вас представили», — хихикнула она. Хмелевский пробовал отпираться, но с Никой подобные штучки не проходили. Включив диктофон, она хитро прищурилась: — Не бойтесь, Адам, я вас таим красавчиком распишу — мама родная не узнает. Кстати, это она придумала имя? Необычное. В честь кого-то? И вот во всём Ника была такой! Они ещё не закончили разговаривать, а недоверие Хмелевского уже сменилось заинтересованностью. И вроде бы ни внешностью, ни умом Ника не отличалась. Наоборот, балаболка, каких поискать и простушка. Хмелевский встречался с претенциозными девушками: правильное питание, йога, книжки по саморазвитию. Ника же пила чай вприкуску с кубиками сахара и не изменилась в лице из-за крошек на подбородке, а запросто стряхнула их пыльной стороной ладони. На прощание она попросила у Хмелевского номер телефона. Он запнулся от неожиданности, а Ника: «Пришлю материал на вычитку, а то к вам пока дойдёшь — все ноги переломаешь. А вы что подумали?» — Если вы мне свой тоже оставите, — нашёлся Хмелевский, чтобы совсем не сойти за дурочка. — Пожалуйста, — Ника даже не колебалась, но затем добавила: — Рабочий. И лишь спустя несколько недель Хмелевский узнал, что у Ники в принципе один номер телефона, и ни к чему было опасаться, что поднимет трубку кто-то другой или их переписка станет достоянием гласности, и вся редакция ляжет с его романтичных стишков и россказней, как провёл выходные. Хмелевский поклялся бы молчать об этом во веки веков, но Ника раструбила всей горке, и коллеги по-дружески подтрунивали над ним. Они же намекали на свадьбу. — Смотри, чтобы дурного чего не вышло, — счищая между пальцев масло, предупредил Хмелевского напарник. — Нехорошо нашу Вероничку огорчать. Не по-людски. — Уже, считай, своей на станции стала. Вчера иду, а она мне: «Здраа-а-асьте, а я опять у вас по шпалам прыгаю». Хэх! — Добрая девка, нечего сказать. — Так что не дури. Да-да, нет-нет. Чего зря мариноваться? — Но так, чтоб она обиды за тобой не чувствовала. — Что морду ворочаешь? По-твоему, мы тут отсталые, не кумекаем? — Ну, будет. Совсем пацана засмущали. Он, может, и не планировал ничего эдакого. — Вот и балбес, что не планирует. Уже давно пора детей строгать! Мужики гоготали. Хмелевскому казалось, что Ника сроднилась со всеми. Но чем лучше он её узнавал, тем больше убеждался, что на деле всем нравилась не Ника, а образ, созданный ею. Всё иллюзия её шуток, отзывчивости, острого язычка и обаяния. А возможно, никто и не хотел лезть ей в душу. Возможно, не желали, чтобы очарование исчезало. Но Ника и Хмелевский съехались, поженились, Ника мимо стрелочников с животиком пробегала, и у Хмелевского изо дня в день выпытывали, что да как. Нужно было отвечать. Но порой Хмелевскому недоставало слов. Как, например, объяснить, что за тип обнимает Нику, целует, и она отвечает взаимностью, берёт его под руку, шепчется с блеском в глазах? После загса они заехали на сортировочную горку, распить бутылку шампанского. Хмелевский сам на этом настоял. И пожалел в ту самую секунду, когда Мирослав опустился перед Никой на колено и счистил грязь с её туфли. Хмелевскому не нужно было оборачиваться, чтобы понимать, почему у мужиков вытянулись лица, чего они переглядываются, как наседки, не к месту прочищают горло. А Ника и Мирослав не отходили друг от друга. Ника просила его подержать букет, проверить, не скаталась ли помада, опиралась на него, перешагивая рельсы. Мирослав следил за её фатой, подкалывал невидимки с розочками, советовался с Леонидом, не опаздывают ли они по времени, а Галину обнимал, целуя в щёки и без конца восхищаясь, какая Ника счастливая. И фотограф, будто бы, снимал Нику с Мирославом чаще, чем с Хмелевским. — А, это её двоюродный брат, росли вместе, — как можно непринуждённее бросил он. Хмелевский и себе внушал, что эти отношения братские. Но хоть сто раз повторяй, а ложь правдой не становилась… С первых свиданий он заметил, что Ника не расстаётся с телефоном, читает сообщения, в одном наушнике слушает голосовые. Хмелевский полагал, что это по работе и не придавал значения. Отмечая вместе праздники, оставаясь у Хмелевского на ночь, Ника в какой-то момент уходила на кухню или закрывалась в ванной и разговаривала с кем-то. Ну, ясное дело с подружкой. Хмелевский и не беспокоился на этот счёт. Но ему никак не удавалось выспросить её имя, чем она занимается, и как давно они знакомы. Ника увиливала: дружат с рождения, а зовут Мурчиком, естественно прозвище, ну, где Хмелевский видел, чтобы человека всерьёз называли Мурчиком, это же нелепо; ну, что тебе до настоящего имени, отстань. Поначалу Хмелевского это забавляло. Он воспринимал всё, как игру, кокетство Ники. Но постепенно излишняя таинственность начала раздражать. Хмелевский тяготился вечными недомолвками. Он-то ничего не скрывал от Ники: ввёл в свою компанию, с Максом и его девушкой выбирались вместе на концерты, приглашал на семейные праздники и, столкнувшись с одноклассниками на улице, знакомил Нику с ними. А Ника не пыталась что-либо прояснить. Да чего уж! Она до последнего не приглашала Хмелевского к родителям, сколько бы тот ни заикался. Макс находил это подозрительным и терзал Хмелевского теориями. Одна бредовее другой. А когда разговор перетекал в серьёзное русло, удивлялся, почему Хмелевский не порвёт с ней. Он не верил, что Ника прям такая миленькая, что можно и дальше позволять ей вытирать о себя ноги. Хмелевский соглашался. Но при следующей встрече с Никой находил для неё миллион оправданий. А однажды Ника позвала Хмелевского в кафе, а за полчаса до назначенного времени написала: «Буду с очень важным для меня человеком», — и пришла с Мирославом. Прочитав сообщение, Хмелевский просиял. Наконец-то! Ника доверилась ему, и с ненужными секретами покончено. Но, протягивая руку Мирославу, Хмелевский смутился. У него и мысли не проскользнуло, что это может быть парень. И за какие заслуги он «очень важный»? А ещё до того, как вечер закончился, Хмелевский полностью разочаровался. Мирослав не делал ничего предосудительного, не перетягивал внимание, не устраивал Хмелевскому допрос, чего тот мог ожидать, не бравировал близостью с Никой. Нет. Но Мирослав знал, что Ника будет заказывать, о чём сейчас скажет, понадобятся ли ей влажные салфетки, и где они лежат в её сумочке. Он заканчивал за Никой предложения, позволял ей интимные прикосновения и отвечал взаимностью на её влюблённый взгляд. Их магнетизм и слепого бы взбудоражил. Но Ника и Мирослав точно не догадывались, насколько наэлектризован между ними воздух. Или искусно претворялись, что не догадываются. Не успели они с Мирославом остаться вдвоём, Хмелевский спросил: — Вы раньше встречались? Мирослав явно ждал этого вопроса и усмехнулся одними уголками губ. — Нет. — Но вы спали вместе. Грубовато, да. Хрен с ним. Я же понимаю, что не первый у неё. Мирослав уткнулся в тарелку, и Хмелевский счёл это за признание: — Мне как бы всё равно. Если вы разошлись без претензий, тем более знакомы с пелёнок, я не против. Общайтесь на здоровье. Но напоминать Нике о том времени — немного по-свински, не находишь? Не нужно вести себя, как её парень. — Я никогда себя так не вёл. И мы не спали. Я люблю Нику, это правда, — Мирослав снова посмотрел на Хмелевского, и в его глазах проблеснули огоньки, то ли озорные, то ли снисходительные, в любом случае, Хмелевского они задели, — но мои чувства не та, о которых ты думаешь. У нас платоническая любовь, если хочешь. Хмелевский не поверил своим ушам. Вцепившись Мирославу в предплечье, он наклонился к нему, хотя голоса не повысил: — Не хочу. И нечего мне втирать… По-твоему, я вчера родился и не вижу, как из вас феромоны хлещут? — Значит, старайся, чтобы между вами они тоже хлестали. Хмелевский сжал пальцы сильнее, и Мирослав поморщился. Но он и попытки не предпринял, чтобы отстраниться или схватить Хмелевского в ответ. — Хочешь выставить себя жертвой — карты в руки. Я не буду ничего доказывать. Но если ты серьёзно настроен относительно Ники, то должен осознать — я всегда буду в её жизни. И вероятнее всего, на первом месте. Скорое возвращение Ники, спасло их от драки: у Хмелевского уже белели костяшки, и поджималась челюсть. А ведь он считал себя неконфликтным человеком и гордился этим. Мирослав действовал на него, как разжигающая жидкость. Приходило ли Нике сообщение или она сама тянулась к телефону, чтобы позвонить; рассказывала ли о том, как день прошёл, или об университете; запекала ли мясо в духовке, варила кофе или мороженое с новым вкусом покупала — Мирослав призраком маячил во всём. Хмелевский ехидно хмыкал: «Что твоему Мирославу, заняться нечем, как с бабами окучиваться?» Презрительные выпады Ника пресекала на корню. Защищала «Мурчика», как львица. Не боялась ни поссориться, ни наговорить лишнего. Это было в той же степени пленительно, в какой и дико. Прочувствовав на себе серьёзность слов Мирослава, Хмелевский сменил тактику. Он расспрашивал Нику о детстве, что её привлекло в Мирославе, и плавно переводил разговор на него самого: где работает, чем увлекается, какие планы на будущее. Насторожился, узнав, что он совсем недавно переболел и в довольно тяжёлой форме, до сих пор пьёт лекарства. — Так, он просто недолюбленный, — Хмелевский неприятно ухмыльнулся. — Что за выводы на пустом месте? — А как иначе? Чахоточный, сидит на маминой шее, чего от жизни хочет — понятия не имеет. Присосался к тебе пиявкой — и на седьмом небе. Братик! — Яд подбери, я полы помыла. И, что б ты знал, Мурчик встречается кое с кем. — Серьёзно? — Ещё с универа! — И с кем это? — Что за реакция? Он у меня — золото! Все это видят, а тебе ревность совсем мозг затуманила. — Какая ревность? Было бы к кому ревновать!.. Раз он такой ловелас, давай устроим двойное свидание. Сходим в клуб, пусть похвастается своей девушкой. Ника запнулась: — Это вряд ли… Они не ходят по клубам. — Почему? — Потому что не ходят. Душное шумное помещение, ото всех спиртным несёт, в туалете накурено — Мурчика за километр приступ свалит. — А!.. — Хмелевский устыдился своей несообразительности. — Тогда в кино? — То, что сейчас идёт, они уже смотрели. — Ну, в ресторане посидим. Я закажу столик. — Не утруждайся. — Дай угадаю: нынешнее меню они уже всё перепробовали? — Не ёрничай. — А ты не води меня за нос. Что это за девушка, с которой никуда не выйти? — У людей другие увлечения. — Да это пожалуйста… Ника села у открытого балкона и уткнулась в телефон. Её пальчик застучал по виртуальной клавиатуре. Хмелевский заложил руку за голову и развалился на диване. Босой ногой пинал тапок. — Дома посидим? — не сдавался он. — Устроим маленький квартирник. Я у Макса настолки попрошу, посидим с пивом. Так и быть, Мурцу твоему нальём яблочного сока. А то двинет кони, неженка, — зубоскалил Хмелевский. Ника не оценила: — Чего ты добиваешься? — Да ничего… Познакомиться с зазнобой Мирослава. Дружили б семьями. Что в этом особенного? Или нет никакой девушки? Или он её прячет? — Хмелевский перевернулся на живот и в глазах у него запрыгали чёртики. — Туберкулёзник-тиран. А что, затюканные люди частенько оказываются повёрнутыми. Небось, чует, что его краля убежит при любой возможности. Ника встрепенулась: — Да что б ты знал, у них своя квартира, машина, они путешествуют по Европе, ездят отдыхать каждый год, и за город тоже. И Мурчику не нужно в семь утра по колхозам говно месить, доярок вылавливать, чтобы прокормиться, с деньгами у них всё в порядке. — Погоди. Ты назвала Мирослава альфонсом? — В смысле? Я ничего подобного не говорила. — Да нет, сказала, — Хмелевский аж хрюкнул в подушку. — Я на него бочки качу, а он, оказывается, мужик — не пропах! Устроился с комфортом. — Не говорила я! — Ника подскочила, трясла его, мяла и дёргала ворот футболки. — Не вздумай перед Мурчику ляпнуть! Хмелевский хохотал.