Осенняя повесть

Но как бы Хмелевский ни куражился, поделать ничего не мог. Ника и Мирослав постоянно созванивались, ещё чаще переписывались и встречались чуть ли не каждый день. Иногда он составлял им компанию. В один из таких вечеров к ним за столик подсела девушка, искала зажигалку. Слово за слово, нашли общий язык, и она спросила, нельзя ли присоединиться. — И тебе не будет одиноко с ними, — кивнула она на Нику и Мирослава. Девушка ушла в недоумении: отчего у Хмелевского взгляд окаменел, а лицо перекосило, отчего Ника поджала губы, а Мирослав чуть толкнул её. Над всеми тремя повисло вязкое молчание, нарушить которое не осмеливалась даже официантка. Но и после того, как она забрала посуду и поставила дымящийся чайник и пирожные, атмосфера не перестала быть накалённой. Нике и Мирославу было не привыкать к поспешным выводам окружающих, и в прошлом они от души потешались над ними. Но в этот раз Мирослав предусмотрительно помалкивал: не подыгрывал, не чмокал Нику напоказ, а она не вздыхала театральным голосом, что их раскрыли и теперь Мирослав, как честный парень, обязан на ней жениться. Все те милые глупости, которые они любили со студенчества и о которых не заботились, вдруг предстали неуместными. Хмелевский и без того бог весть что думал. Он выбегал курить — раз-два затягивался, сплёвывал и возвращался в кафе. Сидел в телефоне. Сопел. И в разговоре не участвовал. Делить с Мирославом такси он тоже отказался: Ника склонилась у открытой дверцы, а Хмелевский оплёл её талию и увлёк прочь. — Ты в своём уме? — если бы Мирослав знаком не попросил её быть мягче, Ника бы вовсе не дала Хмелевскому себя увести. — Я? А себя о том же спросить не хочешь? — Вот не надо, с больной головы на здоровую… Так-то, это тебя при мне клеили. — Да тебя и клеить не нужно. Ты же двадцать четыре на семь талдычишь о своём Мурчике. Свет клином на нём сошёлся, что ли? — Ты собираешься устроить сцену из-за Мурчика? — Ника высвободилась из его рук. — Серьёзно? — По-твоему, неубедительный повод? — По-моему, повода вообще нет. Хмелевский лихорадочно засмеялся: — Отличный анекдот. Я оценил. — От напускной весёлости не осталось и следа: — Ваши отношения ненормальны. Я пытался понять, но это же за гранью! И я уже не знаю, что сделать, чтобы и до тебя, наконец, дошло. — Что тут понимать? Мы дружим с детства. Да мы в одной кроватке спали! И мы будем дружить и дальше. И это не вопрос для обсуждения. И — сюрприз! — твоё мнение никому не интересно. — Конечно, друзья до гроба… А это официальная версия? — Что ты несёшь? — Складывается впечатление, что ты его из эгоизма держишь. Мол, если не мне, то не доставайся ты никому. — На что ты намекаешь? — Какие намёки? Голые факты. Он божился, что не спал с тобой. Я не верил. А теперь вижу, что в этом-то и беда. Ника залилась краской. — Ты спрашивал у Мурчика, спала ли я с ним? — Могу поклясться, его об этом спрашивали все твои быв… — оборвав сам себя, Хмелевский сгорбился и выставил локоть. — Что ты творишь? Ника! Хоть людей постесняйся. — Плевать я хотела на твоих людей! Ника рычала и била его сумкой. Замахивалась снова и снова, не обращая внимания, что на тротуар высыпаются вещи. Она обложила Хмелевского отборной бранью, какую и на железной дороге не часто услышишь. Посылала его. Запинаясь, кричала, что между ними всё кончено. Несмотря на пылающие щёки и растрепавшиеся волосы, голос Ники как никогда был крепок, а глаза горели как две кометы. Хмелевскому она по грудь была, но всё равно умудрялась не смотреть снизу вверх, и будто бы наступала на него. Хмелевский пальцем её не тронул. Терпел. И когда Ника угодила ему в скулу, и когда пряжка сумки царапнула запястье. Зеваки останавливались, кивали на них, какой-то парень подстрекал: «Так его, козла!» Ника посоветовала ему катиться, куда подальше. Но раз отвлёкшись, она растеряла прежнюю запальчивость. Гыркнула малолеткам: «Чего уставились?» — поправила выбившиеся пряди, сумку на плечо повесила, отдышалась. И, не оборачиваясь на окрики Хмелевского, пошла к автобусной остановке. — Что за ребячество… Бормоча, Хмелевский вытащил последнюю сигарету и прикурил. Царапина ныла, но крови не было. Прикинув, что на утро появится синяк, он собрал Никины вещи: блокнот, магнитную закладку, ручку, флешку с брелком. Пара карамелек выкатилась на проезжую часть, их Хмелевский оставил, а остальные спрятал в карман ветровки. Задрав голову и выдыхая в небо дым, он последовал за Никой. Но поравнялся с ней, уже когда подъезжала маршрутка. — Что? Вот так оставишь меня? — Конечно, нет, — и Ника дала ему пощёчину. Под немые взгляды пассажиров она вскочила в салон. Её оценивали. Строили предположения. Перешёптывались, выбирая, кто из двоих прав. Водитель определённо симпатизировал Хмелевскому. Как ещё объяснить его медлительность, хотя на остановке никого больше не было, а Хмелевский сразу показал, что не поедет? Недовольная, Ника одёрнула водителя, и маршрутка лениво тронулась. Хмелевский курил. Тлеющий огонёк подбирался к фильтру, и он, как мог, продлял удовольствие. Но, волей-неволей, пришлось выбросить окурок в переполненную урну. Нащупав пустую пачку из-под сигарет и отправив её вдогонку, Хмелевский издал уставший стон и сделал круговое движение головой. Гадство! Он не признавал за собой вины. И эго подсказывало, что иного выхода Ника ему не оставила. Да о чём здесь говорить? Хмелевский за меньшее разбегался с девушками, а Ника полгода изводила его двусмысленностями и категоричностью. Ну, что толку мучить друг друга, если доверия между ними нет? Но вещи Ники, лежавшие в кармане, неведомым образом согревали. Достав конфету, Хмелевский прочёл на свету название и положил её в рот. Клубничная. Ника обожала приторные вкусы, из душа и то выходила вся в дымке сладких ароматов. Стоило подумать об этом, и память воскресила её образ: разморённая, с каплями на шее и налитых плечиках. Мокрые волосы заколоты на затылке, полотенце стягивает груди, пикантно выглядывают линии ягодиц. Ника суетится — то за кремом к зеркалу, то за телефоном к столу, а его глазки так и снуют туда-сюда, так и снуют… У Хмелевского всё сжалось внутри. Усмиряя пробуждавшуюся страсть, он раскусил конфету и принялся разжёвывать, как ледяную стружку. Хруст закладывал уши. Он покосился на урну. Хмелевский помнил, что впереди продуктовый, и поплёлся к нему. Но прошёл мимо. И мимо магазина с разливным пивом. А около цветочного ларька ускорил шаг, почти побежал… На автобусной остановке вырисовывался силуэт. Искажённый темнотой, он напоминал тучку, покачивающуюся на ветру, но чем ближе Хмелевский подходил, тем отчётливее различал склонившуюся голову и мельтешащую руку — Ника рылась в сумочке. — Кошелёк? Она шмыгнула носом. — Не заметил… Может, в траве? Придерживая сумку, Хмелевский положил в неё блокнот и остальное и застегнул оба отделения. А Нике протянул карамель. Она повертела конфету, словно не узнала, но уже через секунду перекатывала её языком, по-гусиному вытягивая губы. К месту ссоры вернулись в тишине. Ника крутила головой, заведя руки за спину, а Хмелевский шарил по клумбе, матерясь, когда ботинки вязли в земляной жиже. Им овладело внезапное упрямство. Он подсвечивал фонариком телефона гнилую листву и ломаные ветки с рвением кладоискателя, омывающего песок в реке. И с той же обречённостью, с какой они швыряли пустые лотки, Хмелевский переходил от угла к углу. Вскоре вся клубка оказалась истоптана вдоль и поперёк. — Это было очевидно, — Ника помогала Хмелевскому почистить подгиб джинсов. — Вызову такси. — Почему ты не спросил меня? Хмелевский, уже набравший номер, скинул: — Ты время видела сколько? Маршрутку хрен дождёшься. Ника сидела на корточках и водила салфеткой по его штанине. Но как бы она ни старалась, грязь сильнее въедалась в ткань. — Я про… Мурчика. Почему ты не спросил у меня? — А ваши версии не совпадают? — Хмелевский, ты сейчас опять договоришься. Он тоже присел: — Я буду рад хоть до чего-то договориться, хоть до какого-то разумного зерна. Ника молчала, поглощённая своим занятием. Хмелевский ждал, а затем забрал у неё салфетку и скомкал. Ника ощутила себя обнажённой. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — их глаза встретились. — Что я и Мурчик — любовники? Извини, но нет. Никогда не были и никогда не будем. И мне противно, что приходится оправдываться. Как будто я давала тебе повод! Да, он — мой друг. Единственный друг! И мы очень близки, это правда. Знаешь, в детстве я называла его своей второй половинкой. Потому что ни с кем, кроме мамы и Мурчика, я не чувствую духовной связи. Не знаю, поймёшь ли ты… Но, Мурчик делает меня той, кто я есть. Хмелевский слушал её без тени иронии. И про садик. И про знаки судьбы, которые сводили Нику с Мирославом. И как она обожглась. И что Мирослав пожертвовал ради неё хорошим образованием. И сама она пойдёт на всё, чтобы тот был счастлив. И влюблялся в неё заново. Как это похоже на Нику — верить в подобную чушь с половинками. И всю себя посвящать ей. Хмелевский дал себе слово: если Мирослав пользуется детской наивностью Ники — уже ничто не помешает ему врезать Мирославу по морде. Но тот сорвался с крючка: — А! Ника тебе рассказала… Я иногда трусил, с такой одержимостью она это повторяла. — Вот и не потакай ей, — Хмелевский грыз ноготь, пока Мирослав выбирал бюстгальтер. Это был хитрый план: наладить общение, а заодно подобрать новогодний подарок. Чтобы Ника развернула упаковку и кинулась ему на шею — примерно так описал Хмелевский и привёл Мирослава в отдел со смартфонами. А тот: «Спорим, Ника никогда не раздевалась перед тобой? Всегда убегает в ванную». Начало Хмелевскому не понравилось. «Она жалеет деньги на хороший комплект, вот и прячется», — и оба оказались в отделе женского белья. — Кто потакает? — Мирослав ощупывал чашечку. — Ну да, конечно, я всё выдумал. Мы с Никой знатная парочка фантазёров… — он чертыхнулся про себя, что в торговом центре нельзя курить. — Мирослав, я же говорил, что не против вашей дружбы. Но у вас это понятие имеет какой-то извращённый смысл. Вот реально, такое впечатление, что вы хотите потрахаться, но не можете. — Тебя только это волнует? Секс? — Не только, — Хмелевский кашлянул и понизил голос. — Но ты когда-нибудь задавался вопросом, какие вы со стороны? От вас этим самым сексом за версту несёт. Мирослав проверял шов на трусиках. — Адам, ты «Зигзаг удачи» смотрел? — И к чему это? — Ответь, пожалуйста. — Ну, смотрел. — Там есть сцена: герой Леонова спрашивает, почём апельсины. А продавщица ему: «Апельсины идут в наборах». — А он: «Я не хочу набор», — и уходит. Ты мне предлагаешь уйти? — Я тебе предлагаю набор, — и Мирослав подал ему ажурное бельё. Назойливая «подруга» Ники стала притчей во языцех среди приятелей Хмелевского — заикнуться о том, что это парень, он не осмелился. Нетрудно было представить, во что бы вылилась его откровенность, если и без того ребята не упускали возможности подколоть Хмелевского. — Найди ей мужика. — Во-во! Наверняка, одинокая. — Есть у неё мужик, — Хмелевский безрезультатно прокручивал колёсико зажигалки, тряс её, а, сдавшись, спрятал в карман и достал пачку, чтобы вернуть сигарету на место. — Что ты как маленький? Займи Нику. — Пусть у неё времени на подруженцию не остаётся. — Или сил. Хмелевский криво улыбался, а приятели заходились от смеха. Что бы они запели, признайся Хмелевский, что между ним и Мирославом, Ника предпочтёт второго. И это не вопрос для дискуссий. Всё, как Мирослав и говорил. И не важно, звал ли Хмелевский её в кино, устраивал ли романтический ужин, целовал ли животик, Ника умилялась, благодарила и упархивала к Мирославу. Для неё это даже не выбор. Раз дело касалось Мурчика, то все остальные слова оказывались лишними. Как-то Хмелевский открыл дверь — а на пороге заплаканный Мирослав. Опухшие глаза и нос оттеняли бледную кожу. Губы он поджал так, что рот превратился в тоненькую линию, обрывающуюся с двух сторон ямочками. Верхней одежды на нём не было, хотя вторые сутки мело. Ника выбежала к нему с тихим вскриком. Обнимала, целовала в холодные щёки, утирала слёзы. Надев на Мирослава тёплые носки и укутав его в покрывало, закрылась с ним на кухне. Они шушукались несколько часов. Звонили кому-то. Хмелевский слышал, как Ника шипит, изо всех сил сдерживая себя. И вволю выпускала пар, когда Хмелевский стучался к ним. — Чаю хоть дай! — бухал он кулаком по стене. — Закажи вместе с ужином! Вот и что с ней делать? Плюнув, Хмелевский приготовил Мирославу постель: разложил на полу пуховое одеяло, которое его мать хранила для «молодой семьи», подушку от дивана, а покрывало и так на нём, не околеет. А ночью проснулся — Мирослав зарылся Нике в грудь и, как младенец, посапывал. — При живом парне ты спишь с чужим мужиком. Это нормально? — Ой, если тебя опять вожжа укусила, иди жалуйся в другое место. Не до тебя сейчас, — оборвала Ника, лепя сырники. Галина с Леонидом и то не обходились без упоминаний Мирослава. В их доме он был не просто соседским мальчишкой, а практически сыном. И когда Ника знакомила Хмелевского с родителями, она также пригласила мать Мирослава — женщину худую и болезненную, но с такими же, как у Мирослава, пронзающими глазами. — Как вы уживаетесь с ними обоими, Адам? — Дариа Юльяновна делала непривычное ему ударение на первый слог. — Да-а-а… Потихоньку? — Хмелевского не покидало ощущение, что она видит его насквозь. — Как и ваш тёзка, вы заполучили девушку со змием. — Тёть Даша, какие змеи? Что вы мне его пугаете? — А вы до сих пор не напуганы, Адам? Беспечно с вашей стороны. Хмелевскому казалось, что Дариа Юльяновна дурачится, подзуживает ревновать. Ему потребовалось время, чтобы проникнуться её словами и понять, насколько хорошо та знала, о чём говорит.