Осенняя повесть

Прежде чем выйти из машины, Хмелевский выкурил сигарету. В кроссовках мерзко хлюпало. Джинсы прилипали к ногам. Волосы подсохли и крутились на концах. Хмелевский выпрямлял их, пропуская между пальцами. На сердце кошки скребли, а однообразные движения успокаивали. Они с Мирославом долго притирались друг к другу. Шли на уступки. Прощали слабости. Учились терпению. Но, при всём желании, им было не суждено стать лучшими друзьями. Справедливости ради, они и не стремились, сколько бы Ника не жужжала об этом. Мирослав вызывал у Хмелевского стойкое раздражение, и он ничего не мог с этим поделать. Только одёргивать себя, чтобы очередное препирательство с Никой не вылилось в скандал. — Мурчик назвал нашего сына Михаилом. — Мурчик? — Ага, — Ника перебирала детскую одежду. — Он согласился стать крёстным, поэтому я и спросила, какое имя ему нравится. — Мурчик,— язвительно подчеркнул Хмелевский, — не крещён, если ты забыла. — Но мы-то будем крестить. — Ты противоречий не находишь, нет? Крёстным должен быть крещёный человек. — Что у него батюшка будет штамп на лбу искать? Мне Валя всё рассказала. Когда они крестили, спросили «Отче наш» и всего-то. Некоторые вообще по бумажке разрешают читать. — Ника, — перед тем, как продолжить, Хмелевский помассировал лоб, — моей семье это важно. Мать и так вся извелась, что мы не в костёл пойдём. Два дня на валерьянке сидела. А когда она про твоего Мурчика узнает — её кондратий хватит. — Ты ей не говори. — Прости? — Хмелевский, мне всё равно. У Миши крёстным будет Мурчик. Он его второй папа. — А Дима третий! И будет у нас большая радужная семья. — Тон сбавь. — Ника, пожалуйста, сама подумай. Наш сын ещё не родился, а ты уже превращаешь его жизнь в балаган. — Я показываю ему, что есть важные вещи и неважные. — Значит, религиозные традиции — неважные. — Да ладно! Ты же сам не веришь. — Но традицию-то соблюсти можно? И кстати, передай своей Вале, что крёстные родители исповедуются ещё. Батюшка поседеет, когда твой Мирослав покается. — Не в чем ему каяться! — Ника бросила в Хмелевского маечку со слониками. —  И повторяю, у моего сына вторым папой будет Мурчик. — У твоего сына. Конечно. Главное же, что хочет Ника. А если что-то идёт вразрез с её хочушками — это мусор. Вычёркиваем. — Это какое-то безумие… — Безумие — это твоя тяга к Мирославу. Смирись уже! Он для тебя недосягаем. Не важно, себя ты подсовываешь или ребёнка — он не твой. Не встанет у него на тебя. — Заткнись!   Прикрыв голову ветровкой, Хмелевский запер машину. Быстрым шагом он пересекал двор, освещённый тусклыми фонарями. Заступая за полосу жёлтого света, он гадал, вступит в лужу или нет, и чертыхался, когда в кроссовку всё-таки просачивалась вода. Хмелевский теснился между газоном и вереницей припаркованных машин. Непроизвольно заглядывал внутрь: в каждой второй мерцал синий огонёк, на заднем стекле на присосках сидел игрушечный кот, а сбоку табличка «Мешает моя ракета?» — и номер телефона. Хмелевскому давно хотелось избавиться от помятого «Опеля», но случая не подворачивалось. А вот с Никой расстаться случаев было вагон и маленькая тележка. — Старик, можешь распять меня за хреновую весть, но твоя Ника с каким-то уродом мутит. — Щуплым белобрысым? — Ты знал? — Брат это её, расслабься. — Брат? Уверен? Хмелевский пережил десятки похожих диалогов. Его друзьям Ника, вроде бы, и нравилась, но каждый подмечал в ней какие-то недостатки. А главное — предъявлял за Мирослава. Хуже всего, что пересуды доходили до матери, и стоило Хмелевскому показаться на пороге, как она заламывала руки. Он и думать не смел, повышать на неё голос, а мать пророчила ему в жёнки девушку покладистую и из хорошей семьи, с корнями, и даже подсовывала парочку фотографий. Дожидаясь Нику с рандеву, Хмелевский часами просиживал на скамейке у подъезда. Складывал бычки в причудливые узоры. — Сын божий, угости сигареткой, — клянчил дворовой пьянчуга. Хмелевский подавал ему пачку и не возражал, когда тот забирал половину. — Филиппыч, сын Божий — Иисус. А я всего лишь первый человек на земле. Сколько тебе повторять? — Сын божий звучит, — тоже прикуривая, сипел тот. — Тем более, ты убитый, прямо как тот. Что? Гуляет Ника Леонидовна? Ты б с ней построже. — Мысль. На тебе потренируюсь? Хмелевский ходил по кругу. Утром он брился, хлопал себя по щекам и приветствовал новый день, в котором и быть всё должно по-новому. Но всё было по-старому. Ника ставила перед ним омлет, одной рукой размешивала растворимый кофе, а второй набирала сообщение Мирославу. Чмокая Хмелевского на прощание, она напоминала про суп в холодильнике, и что ужинать будет в кафе. А ещё Мурчик забронировал домик на выходные, и её поездка не обсуждается. Да-да, всё понял. Хмелевский не требовал от Ники идеальности, и все минусы, которые другие в ней выискивались, ему представлялись плюсами. Хмелевскому нравились и Никины формы, и её заносчивость, и юмор, и что она легка на подъём — хоть в бильярд, хоть в филармонию её позови, Ника всюду впишется и приятно проведёт вечер. Готовила она не так вкусно, как его мама, и затирку или бигос Хмелевский у Ники не просил. А вот курить на кухне она ему разрешала. И не пилила, что носки на нём горят, просто покупала про запас. И, что интересно, свою одежду разбрасывала по дому, а его вещи держала в порядке. В постели Ника была ласковой и как будто хрупкой. Хмелевского захлёстывало желание целовать её складочки, пяточки и курносый носик. И её постанывания во сне и пинки, Хмелевского не тревожили. Тревожило его, что Ника менялась рядом с Мирославом. И её улыбка, и смех делались нежнее и звонче. С Мирославом Ника становилась вдвое краше. А с ним, Хмелевским, — нет. Такая же, как и всегда. — Чувствую себя полным ублюдком, из-за того, что постоянно об этом говорю, но, может, переспишь с ней? Пусть она, наконец-то, ощутит себя женщиной с тобой, а не вот это вот всё… Но Мирослав меланхолично смотрел на Хмелевского, а следом отводил глаза. И на его лице проскальзывали отрешённость и невыносимая тоска…   Хмелевский добежал до подъезда и замешкался. На крыльце толпились. Трое стояли под узким козырьком, ещё двое прятались под одним зонтиком. И в кустах шиповника мелькала тень. Хмелевский не сразу её заметил. Тень то пряталась за лестницей в подвал, то выпрыгивала из-за неё, заглядывая в окна. «Школьники», — понял Хмелевский. Разношёрстная компания уставилась на него, точно Хмелевский и впрямь первый человек на земле. По крайней мере, первый, что повстречался им за долгое время. Девочка с торчащими хвостиками сжимала портфель и хлюпала носом. Она зыркнула на Хмелевского и спряталась за паренька постарше, листавшего чат. Тень оказалась ещё одним пареньком, в бейсболке и толстовке не по погоде. Растрёпанный и промокший до нитки, он подошёл к девочкам с зонтиком и покачал головой, видимо, в продолжение разговора. Секундная растерянность прошла, и дети посторонились, пропуская Хмелевского. Втиснувшись под козырёк, он скинул ветровку, встряхнул и набрал на домофоне номер квартиры. Электронный звон разрезал пространство. И вдруг: — А вы знаете Мирослава Юльяновича? Хмелевский обернулся. — Здрасьте… — паренёк в бейсболке шагнул к нему. — Здрасьте… А вы? Его ученики? С последним вопросом в динамике раздался голос Ники: — Да? — Это я, — ответил Хмелевский и, по сигналу открыв дверь, придержал её. Дети оживились. — Да, мы — ученики, так сказать… — Мирослав Юльянович сегодня не пришёл. — Мы писали ему, у нас чат общий. — И звонили. — Я звонил. Мирослав Юльянович, так сказать, занимается со мной, у меня телефон его есть, — в доказательство паренёк в бейсболке показал последние вызовы. — Мы спрашивали в учительской, но нам ничего не сказали. — И завуч ничего не говорит. — А у нас праздник на следующей неделе. — Мирослав Юльянович не заболел, нет? — Дура! Что ты каркаешь? Они обступили Хмелевского и тарахтели все одновременно, так что нельзя было разобрать, кто строит предположения, кто оправдывается, а кто хнычет. Но Хмелевский всё равно не перебивал их, и это внушало детям уверенности. — Мирослав Юльянович не заболел, — несмотря на гул, слова Хмелевского не затерялись в нём. — Вот видишь! — Как хорошо. — Значит, он будет завтра? — А вы можете попросить его связаться с нами, так сказать? — Да. Просто, чтобы мы не волновались. — Пожалуйста. Пытливые глазки с надеждой всматривались в Хмелевского. Тому нечасто доводилось общаться с подростками, и он мялся. Накладывали отпечаток и «обстоятельства» Мирослава, которые Хмелевский не знал, как лучше обыграть. И внезапно он осознал, что ему не приходилось врать на этот счёт. А учитывая случившееся, Хмелевскому до такой степени стало гадко, что лицо посуровело, а взгляд сделался недружелюбным. Дети почувствовали перемены в нём и, как маятник, откатились назад. — Не уверен, что он… Мирослав Юльянович появится в школе в ближайшее время. У него умер любимый человек. Дети беспомощно стояли. От их решимости и деятельности не осталось следа. Паренёк в бейсболке спрятал телефон в карман и вытер рукавом лицо. Но он сильно промок, чтобы одним движением стряхнуть капли. И из носа у него по-прежнему текло. — Пожалуйста, — он заговорил как-то отрывочно, делая паузы там, где они неуместны, — передайте Мирославу Юльяновичу, что мы, так сказать, сами справимся. Мы не подведём его. В нашей группе, он поймёт, будут все фотографии, так сказать. Ему не придётся за нас краснеть. И скажите, пожалуйста, что мы его ждём. Хмелевский пообещал и зашёл в подъезд. Ника оставила дверь для него приоткрытой, но свет не включила. Нащупав выключатель, Хмелевский бросил на банкетку ветровку. Разулся. С наслаждением снял носки и кинул тут же. Ступни сводило от холода. На шум вышла Брунгильда. Хмелевский растирал ноги, а она лезла к нему, выпрашивая ласку. — Привет, — погладил он кошку. — Как ты, бандитка? Брунгильда покрутилась и юркнула назад в спальню. Но снова просунула мордочку в узкий проём. — Ну? Куда ты меня зазываешь? — Хмелевский вошёл в спальню. Брунгильда вскочила на кровать и легла в голове Мирослава. Он спал, не раздевшись, закинув руку на подушку. Отсветы из коридора скользили по его опухшему лицу. Дышал Мирослав ртом, но до того тихо, словно последние силы покидали тело. Стараясь не разбудить, Хмелевский перевернул его на спину. И только тогда почувствовал запах. Усомнившись, он наклонился ниже и, уже без лишних предосторожностей, снял с Мирослава джинсы и джемпер. Весь день постель оставалась в беспорядке. Хмелевский вытащил из-под Мирослава одеяло, поправил сбившиеся концы и накрыл его. Бывало, Ника возвращалась домой вусмерть пьяная. Каким-то — одному Богу известно, каким именно — чудом умывалась, хихикая о своём, и падала на диван. Хмелевский вот так же переодевал её и укладывал. Утром он любил ворчать на неё, перебирая спутанные волосы, а Ника томно вздыхала. — Первая сессия. Никогда до этого не напивалась, — она хрипела, устроившись у Хмелевского на плече. — Проснулась заполдень. Голова раскалывается. И ничего не помню, сплошной белый лист. — Удачно сдала? Ника задумалась. — Не то, чтобы… Я за оценками не гналась. — Она помолчала. — Я так страдала, что зареклась пить. И вставать с кровати тоже зареклась. А потом меня осенило: я же в своей комнате, в пижаме, а на тумбочке минералка. И я расплакалась. — Почему? Разве это не Мирослав? — Мурчик. — Ну, и чего ты? — Стыдно стало, из-за чего напилась. Хмелевский запутался: — Из-за сессии же. Вы отмечали. — Кому нужна эта сессия? Мурчик открылся, что он гей. Отвёл в сторонку, начал говорить, что человека ближе меня у него не будет. Что он всегда любил меня. Буквально сказал: «Я люблю тебя». И… Думала, придушу на месте. Накануне газета отмечала юбилей. Полночи гудели. Теперь Ника не могла раскачаться. Хмелевский сварил ей кофе, но она сделала несколько глотков и прильнула к нему. Он вертел в руках кружку и слушал. Этому разговору года три. И нужно же ему было всплыть в памяти именно сейчас… Хмелевский сел на пол, переплетя пальцы в замок. Уши горели. На нёбо образовалась плёнка — как хотелось курить. На кухне Ника гремела посудой. Бубнил незнакомый женский голос. Сейчас Хмелевский встанет и пойдёт к ней. Может быть, обнимет. Может быть, стерпит новый приступ ярости. Может быть, признается в своём бессилии.