Осенняя повесть

Ника устроила погром. В раковине завалилась грязная посуда. На плите растекался бульон, играя жировыми бляшками. В сковородке шкворчало масло, жарились котлеты. В кастрюле кипели щи. Ника с остервенением кромсала капусту. На рабочей зоне сгрудились баночки со специями. Одну из них Ника просыпала на пол. Обеденный стол был в муке, открытая пачка стояла здесь же, а ещё подсолнечное масло, очистки от овощей, надкусанное яблоко и открытый контейнер с недоеденными роллами. Хмелевский сел, взял один. Без соуса и имбиря они показались безвкусными. — Суши магазинные, что ли? — Зато доставка бесплатная. — А к котлетам что? Ника поставила перед ним рагу. Баклажан, перец, цукини, помидоры, морковь, какая-то зелень — бесформенная смесь странного цвета. Сверху Ника плюхнула котлету с торчащей из неё вилкой. — Я, кстати, обед назад привёз. В машине забыл. Ника не отреагировала, застыла над сковородкой с остатками масла. И, буркнув что-то под нос, полезла за картошкой, стала чистить её на весу. Кожура падала мимо мусорного ведра. — Ты сама-то ела? — Ела. — Эту обветренную кашу? — Хмелевский тыкнул вилкой в ролл. Ника не стала спорить. Вместо этого она взяла кусок чёрного хлеба, положила сверху котлету и откусила. Её губы сразу заблестели. — А Мирослава зачем напоила? — Чтобы он заткнулся. Хмелевский отодвинул тарелку и подошёл к Нике. Даже когда он её обнял, она не перестала жевать. И когда у неё выступили слёзы — тоже. Ника спросила, как же картошка, а Хмелевский поцеловал её в макушку. Она пожаловалась на сырую одежду, а он заметил, что от неё вкусно пахнет едой. Ника — что у неё из рук всё валится, а Хмелевский — что она самая лучшая. Ника прижалась к мужу и расплакалась. Ей о столько нужно было ему рассказать!.. Но мысли путались. Ника начинала говорить, забывала, к чему вела, перескакивала с одного на другое. По телу пробегала дрожь, и она понимала, что слова застревают в горле. Ника всхлипывала. Обнимала Хмелевского за шею. Лепетала: «Мурчик… А я… Не могу…» — и прятала лицо у Хмелевского на груди. Он гладил её. Целовал. Как маленькую раскачивал из стороны в сторону. Картошка, которую Ника успела поставить на огонь, пригорала. Хмелевский выключил газ, а сковородку отставил в сторону. Видео болтливой девушки закончилось, отгремела реклама и повисла тишина. Вскоре и Ника умолкла. — Мне страшно, — всё это время они стояли посреди кухни. — Я убеждаю себя, что делаю всё правильно, но разве может во всё этом быть что-то правильным? — Не надо было брать его с собой. — Как ты себе это представляешь? Как? Он помешался. Хватал меня за ноги, за юбку, ползал на коленях, рыдал… Господи, ты не слышал его! Я боялась. Боялась, что он навредит себе. И боялась, что придётся самой что-то решать… Но что я могла? Я же ничего в этом не понимаю. А он ждал. Он нуждался во мне, а я не могла помочь. Бесполезная идиотка! Сделала только хуже… Хмелевский поглаживал её, затягивал утешающее «Тш-ш-ш». Когда всхлипывания стихли, он усадил Нику на стул и сделал ей сладкий чай. — С другой стороны, пусть его семья всем занимается. И нам спокойнее. — Проблема не в том, что они всё хотят сделать сами… Я уверена, будь Анина воля, она бы на пушечный выстрел не подпустила нас ни к больнице, ни к… — Ника осеклась. — Ни к кладбищу. — Ну, у них есть на это право… — Ничего у них нет! — Не заводись. Всё равно уже ничего не изменить. А если бы и могли — какой толк от Мирослава? Я в принципе не уверен, что ему стоит идти на похороны… — К чему ты клонишь? — Ты сама говоришь, что он неадекватный. Ему же плохо станет при виде гроба. Ника приложила ладони к губам. Голова раскалывалась. Боль отдавала в глазной нерв. Хмелевский изучал босую пятку. — Больше всего на свете хочу в душ и переодеться. — Давай я постираю твои вещи, за ночь высохнут. — Я, так-то, рассчитывал домой поехать. — Езжай. Я останусь с Мурчиком. — Он проспит до утра. Ничего не случится. — Всё равно. — А футболки подходящей нет? —Димина… — Ладно, обойдусь. Хмелевский заставил Нику поесть. Помог убраться. Картошку он выбросил, а сковородку почистил. Собрал все отходы и вынес мусор. Ника виновато расставляла по местам баночки со специями и упаковки. Натирала каждую тарелку. Еду спрятали в холодильник. Хмелевский пошёл в душ, а Ника поставила стирку — туда же отправила окровавленное полотенце и одежду Мирослава. Просушила обувь. Протёрла полы на кухне. Вспомнила о традиции завешивать зеркала, когда в доме покойник. Хотя покойника, вроде как и не было, но Ника всё равно перебрала шкаф с постельным бельём, вытащила самую большую простынь и набросила на зеркало в коридоре. С зеркалами в ванной и зале поступила так же. Хмелевский сомневался в необходимости этого, но не мешал. Одежду с мёртвого, кажется, тоже не хранят. Хмелевский кивнул, что её через церковь отдают нуждающимся. Или сжигают. Настал черёд Ники не соглашаться — Мирослав ни за что не позволит чужим людям пользоваться Димиными вещами. Но она всё равно сложила их в сумку. Лучше, чтобы они не попадались лишний раз на глаза. Ещё в память о человеке зажигают лампадку. Хмелевский заверял, что это делают в красном углу. Ника отмахнулась. Она нашла декоративную свечу и поставила перед фотографиями. На всех Дима и Мирослав вместе. Хмелевский счёл эту идею неважной, а по мнению Ники вышло симпатично. На похороны нужен венок. Один от них — так и напишут «от семьи Хмелевских», и ещё один от Мирослава. А что написать? Хмелевский простонал, потирая лоб. А если ничего не писать? Заказать стандартную ленточку «Вечная память». Но Ника настаивала, что надпись должна быть. — Хорошо: «От друга Мирослава». — Это ужасно. — Но не «От любимого Мируши» же! Ника злилась. Она искала странички ритуальных услуг, какие варианты те предлагают. По зазывным объявлениям выходило, что написать могли что угодно, хоть «Передавай привет Богу», главное плати. Но Нике это ни капельки не помогло. Ещё она хотела живые цветы. Огромный букет жёлтых роз. Тридцать семь, по числу прожитых лет. Хмелевский напомнил, что цветов должно быть чётное число, а покупать тридцать шесть или тридцать восемь неуместно. Ника вспылила, что ей плевать, и покажите того дегенерата, который станет их пересчитывать. Подходящего чёрного платья у неё не было. Наверное, траурная одежда не то, что легко достать в магазинах для беременных. Хмелевский пожал плечами — главное одеться опрятно и неярко. Ника согласилась. Но Мирославу она подобрала соответствующие брюки и рубашку. Погладила и повесила отдельно. Они сошлись во мнении, что оставаться на поминки незачем. Накроют стол дома. Здесь их языки не будут связаны родственниками и друзьями, которым толком-то и сказать нечего. Сплошная ложь. Откуда им знать, как Дима смеялся, когда Мирослав отпускал колкости? Или какими пошлыми шуточками они обменивались с Хмелевским? Как он боготворил свою кухню. И как любил раздавать советы по уходу за кожей. Каким он мог быть капризным и каким упёртым. Откуда всем этим людям знать Диму? Для них он — замкнутый, одинокий парень, всего себя посвятивший работе. Ника и Хмелевский засиделись за полночь. Ника легла с Мирославом. Хмелевский пожелал ей спокойной ночи, поцеловал и прикрыл дверь спальни. Мирослав спал тяжёлым сном. Когда Хмелевский выходил, Ника гладила его по руке. Она предлагала Хмелевскому постелить на диване, но лишней мороки ему не хотелось. Он сгрёб в кучу декоративные подушки и взял плед, их с Никой подарок… Приоткрыв окно, Хмелевский закурил. Дождь всё ещё шёл. Уличный фонарь грустно мигал единственным глазом. Капли шелестели в листьях акации. — Макс ищет, кому бы перепродать пригласительные в ресторан. Он в прошлом году ходил, говорит, программа ничего, хорошо посидели. — У меня есть вариант заманчивее: как насчёт встретить Новый год у Мурчика? Хмелевский не поверил своим ушам. Нике трижды поклялась, что это не розыгрыш. — И что? Его таинственная женщина почтит нас своим присутствием? — Мы же в гости к ним идёт, — фыркнула Ника. Свою первую новогоднюю ночь Хмелевский и Ника провели вместе. Он испытал гамму чувств: от робости до эйфории. Не без помощи подарка, который выбрал Мирослав… На эти же праздники Хмелевский не планировал ничего конкретного, все его мысли были о будущем. Весной они поженятся. Летом целый месяц проведут на море: Абхазия, Осетия, Грузия. Хмелевский павлином расхаживал по станции и потягивался в предвкушении. Идея встретить Новый год с Мирославом и его пассией звучала интригующе. Конечно, Хмелевский ни за что бы не упустил такую возможность. На подарки под ёлку потратили целый день. Мирославу Ника заранее заказала книги на немецком языке, а вдобавок к ним взяла плавки. Ещё она брала корейскую косметику — для неё, догадался Хмелевский. Бродя по украшенному универмагу, он приметил плед, тёплый и приятный на ощупь. Женщинам же нравятся подобное. — Надо купить цветы, — спохватился Хмелевский. — Кому? — Ей, конечно, не Мирославу же. — А-а-а… Ну, бери розы… Нет-нет, жёлтые. Да, вот такие вкусы… Тридцать первого Хмелевский вернулся с ночи и полдня отсыпался. Его разбудило оповещение на телефоне. Он раздумывал, смотреть ли… Хотелось ещё понежиться, но на экране мелькнуло имя Мирослава. «Ника тебе не призналась?» — гласило сообщение. Хмелевский сел. Растёр лицо. Размял шею. В чём должна была признаться Ника? До вечера она на работе: стенала, что у неё два утренника, один из них для детей с отставанием в развитии, а на них Ника всегда расстраивается, поэтому домой вернётся разбитая. Они условились, что если Хмелевский уже встанет, он приготовит перекусить и сделает ей ванну. Хмелевский поставил будильник на половину пятого. Сейчас три. Ника ещё в редакции. «В чём? Вы созванивались?» По-видимому, Мирослав не выпускал телефон из рук, потому что и прочёл сообщение и ответил на него в одно мгновение:   «Она вбила себе в голову, что ты не должен ничего знать. Чтобы не подыгрывать». — «Ничего не понял». — «Я редко тебя о чём-то прошу, но, пожалуйста, сегодня ничему не удивляйся. Держи себя в руках». — «Ты меня путаешь. Чему не удивляться?» — Хмелевский цыкнул и попробовал разрядить обстановку: «У тебя там гарем?» Удивил, как же… Хмелевский уже выучил, что тараканы Ники способны ввергнуть в ступор любого. Но если Мирослав паниковал, что-то совсем неладное творится. «Адам, просто веди себя непринуждённо. Ты понятия не имеешь, насколько это важно. Не только для Ники. Это важно для моей семьи. Я надеюсь на твоё благоразумие. И удали переписку». Хмелевский вёл себя непринуждённо: встретил Нику, поухаживал за ней, позвонил друзьям поздравить с наступающим, одним глазом смотрел «Плохого Санту». И всё это время в его мозгу шла непрерывная работа. Он перебрал сотни вариантов: от горячей бабушки, предпочитающих молодых парней, до инвалидности, в том числе умственной… Ну, должна же быть причина, по которой Мирослав свою женщину прятал! Или не прятал, но не спешил афишировать отношения. Ника с ней знакома. Ника относится к ситуации с пониманием. Она калека? Ей сложно передвигаться? Ей сложно общаться с людьми, какие-то речевые нарушения Окружающим недостаёт терпения, такта при виде её или что? Может, у неё физические отклонения? Два пальца или борода? Или она мужчина? Хмелевский сам себе поражался. Если Ника и переживала о предстоящем вечере, то ничем себя не выдала. Не успев войти в квартиру, она излила Хмелевскому душу, и про подарки от профсоюза, и что Кобра учудила, и как глухая девочка читала стишок Деду Морозу, а мама знаками подсказывала — Ника короткое видео записывала для паблика, а у самой рука тряслась. Выговорившись, пила чай и листала ролики в телефоне. Часов до десяти Ника отдыхала, прихорашивалась, созванивалась с подружками и не вспоминала о празднике. Но незадолго до выхода она начала раздражаться: платье на ней сидит отвратительно, приготовленный салат — водянистый, а торт из пекарни — несвежий. И что это? У неё седой волос! Точно седой. Ну, куда с такой головой она пойдёт? Хмелевский привычно Нику успокаивал. Грязная бесснежная зима нагоняла тоску. По дороге вспоминали детство, когда сугробы доставали до первого этажа, а двухъярусные сарайчики Хмелевский использовала вместо горки. Во дворе родительского дома они до сих пор стояли. Ностальгия. — А мы с Мурчиком ходили на железнодорожную насыпь кататься. Ту, что рядом с сырзаводом, — щебетала Ника. — На обратном пути покупали плавленые сырки. Сейчас у них и вкус не такой уже, а тогда я могла съесть и свой, и ещё у Мурчика половину оттяпать. Хмелевский проехал мост и свернул в микрорайон. Ещё двадцать лет назад он стоял на отшибе, но город разросся, его границу передвинули. Дальше по улице возводили новенькие многоэтажки. Хмелевский подумывал о том, чтобы купить в одной из них квартиру. Не всё же им снимать… Да и в районе вокзала шумно, полно незнакомцев. Это сейчас неважно, главное, что до работы рукой подать, а когда дети пойдут… Здесь Хмелевскому нравилось намного больше. Но он мгновенно взял свои слова назад, когда пришлось выискивать парковочное место — советский дворик никак не хотел принимать в своё лоно такое количество автомобилей. Зато подъезд чистый, со шторками на окнах и цветами на подоконниках. Хмелевского это подкупило. — Ты готов? — Ника разгладила несуществующие складки на рубашке. — Что, меня там поджидают тяготы и лишения? — посмеивался он. Ника многозначительно глянула и нажала на дверной звонок.