Осенняя повесть

Их встретил Мирослав. Объятия, поцелуи, дежурная болтовня о настроении и погоде длились, казалось, бесконечно. Хмелевский разделся, помог снять пальто Нике, подал ей туфли, которые принесли с собой, и сам надел тапочки, предложенные Мирославом, а они всё трещали. Спрашивается, с кем же Ника разговаривали полтора часа назад, если ей никак не отлипнуть от своего Мурчика? Вальяжной походкой подошла Брунгильда. Обнюхала Хмелевского, потёрлась о ноги Ники, мяукнула, чтобы почесали под подбородком. Хмелевский осматривался. Длинный коридор украшали гирлянды, мишура и декоративные подвески из однотонных шариков и колокольчиков. У стены стоял стеллаж, на верхней полке горели свечи, лежали еловые ветки и хлопок. Играла джазовая музыка. С кухни доносился запах соуса и проперченного мяса. — Давай, я поставлю букет в вазу. — Нет, — Хмелевский отстранил Мирослава. — Это специально для нашей хозяйки. Мирослав скосился на Нику, а та, взяв заодно угощение, вызвалась: — Я позову, — и оставила парней вдвоём. Хмелевский ждал, что Мирослав намекнёт, к чему готовиться, но тот обхватил себя руками и потупился. — Не дрейфь, — Хмелевский проверил причёску. — Мы, всё-таки, все нормальные люди. Общий язык найдём. — Главное, не забывай об этом. А то Ника не простит, — это был запрещённый приём, но Мирослав не побрезговал им воспользоваться. — Слушай, Мурец… Ваши игры начинают подбешивать. И это я ещё мягко выразился. — Но это же правда. Ты сам знаешь. Мирослав не старался подчёркивать слова интонацией, но Хмелевский и без того улавливал каждое изменение в его голосе, дрожь и волнение. И он окончательно растерял запал препираться, когда Мирослав предупредил: — Я свою семью в обиду не дам. Даже тебе. Хмелевский насупился, но ответить не успел. — А что вы на пороге стоите? Как причудлива наша память! Хмелевский раз за разом прокручивал события той ночи. Оценивал своё поведение, удалось ли раскрепоститься, не наговорить лишнего. С каким выражением Ника за ним наблюдала, а Хмелевский неустанно чувствовал на себе её взгляд, она била его тайком по ноге, щипалась и перебивала. Мирослав и Дима тоже следили за его реакцией, будто расставившие ловушки егеря, и всё смотрели, попадётся Хмелевский в силки или нет. Но прежде чем картинка собиралась в голове Хмелевского воедино, перед его внутренним взором вставал Мирослав. За секунду до того у него на лице отчётливо читалось опасение, а стоило Диме выйти к ним, как Мирослав засиял. «Плевать! Можешь ненавидеть меня, презирать, звать уродом и чёрт знает, что ещё… Этот мужчина — для меня всё», — кричал он всем своим видом. А ведь Ника точно так же преображалась рядом с Мирославом. Её глаза, мимика и жесты говорили: «Видите этого парня? Весь грёбаный мир и кончика его мизинца не достоин!» За собой Хмелевский ничего похожего не замечал… Дима вытер о передник руку и протянул Хмелевскому. Тот пожал её чуть неуверенно, уступая инициативу. — Дмитрий. — Адам Хмелевский. И ростом, и комплекцией он уступал Диме. Мускулы его были не такими крепкими, о выправке и говорить нечего. И шёлковых рубашек Хмелевский тоже не носил и волосы не зачёсывал назад, как пижон. Но если не придираться, Дима производил впечатление свойского парня. Не словоохотливого, зато компанейского, простого, открытого, с кем приятно выпить пива и почесать языками о начальстве и машине, на которую денег вечно не хватает. — Рад знакомству. Ника много о тебе рассказывала. — Да? А я вот похвастаться тем же не могу… — предатель-голос выдавал его со всеми потрохами. Хотя мгновение Хмелевский колебался, считал разыгравшуюся сцену новогодним фарсом. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы поздравить: «Очень остроумно! Молодцы. Я попался», — но встретился взглядом с Мирославом, и Хмелевского как ушатом холодной воды окатило. За спиной Мирослава стояла Ника. Она положила ладони ему на плечи и склонила голову. В этой позе тоже была невысказанная сексуальность, как и всегда, когда тела Ники и Мирослава соприкасались. И осознание Хмелевским, почему они так рьяно отрицали физическую связь, не лишило их этого магнетизма. — А это?.. — Дима указал на цветы. — А! От нас… Спасибо за гостеприимство… Хмелевский нелепо кивал головой, но букет не отдавал. Ему казалось это уничижительным, но для него самого или для Димы, не определился. — Я возьму, — пришёл на помощь Мирослав, и на этот раз Хмелевский не возразил. — Проходите, у нас почти всё готово, — Дима пригласил их в зал. Здесь тоже вдоль стен висели гирлянды. У окна до самого потолка возвышалась искусственная ёлка. Украшенный статуэтками и свечами камин был включён, и из динамика раздавался звук потрескивающих поленьев. Посреди комнаты находился стол: закуски, салаты, рулетики, домашний пунш в графине. Хрустальные бокалы, салфетки, схваченные фигурным кольцом, резные салатники и тарелки — не хуже, чем в кино. Присматривался Хмелевский и к обстановке. Мебель новее, чем у них. Обои, ничего, свеженькие. Фотографии на комоде. Кошка, озеро, садовые качели… На одной Дима ел с рук Мирослава клубнику. Мирослав смотрел в камеру, наверное, на фотографа, а Дима прикрыл глаза, его губы практически касались ягоды. — Не делай такого лица, пожалуйста, — Мирослав поставил вазу с розами на сервировочный столик. — По-твоему, у меня нет на это права? — В моём доме — нет. — Твою!.. Так не поступают. — Говори тише. — Не шипи на меня. Ты хоть представляешь, в каком я положении? Чувствую себя полный идиотом! — А знаешь, как мы чувствуем себя с Димой? Как будто голые перед тобой стоим. Хмелевский мысленно выругался. Только ассоциаций ему не хватало. — Всё в порядке? — Ника, как ни в чём не бывало, прошла к столу и взяла канапе. — Вполне, — процедил Хмелевский. Под ёлкой лежали подарки. Ника добавила к ним те, что купили они. Когда Ника расправляла банты из лент, Хмелевский вспомнил про плед и косметику. Да, то, что нравится женщинам, ага… И ведь Ника на голубом глазу выслушивала этот бред. Хотя… Они же всё равно что женщины? Вот же ж!.. Ника и Мирослав продолжили пустые разговоры: о ценах и новом магазинчике сувениров, который открылся в центре. Хмелевского они как будто игнорировали. Он подпёр подбородок и вспоминал сцену из «Мальчишника в Вегасе», ту, что в полицейской машине, и как никогда проникался состоянием героя. Дима принёс ещё закуски и шампанское из холодильника, и все расселись. Проводили уходящий год. Ближе к полуночи попробовали горячее. Вкусную еду и хорошие напитки сопровождала беседа без лишней натянутости. Но Хмелевский в ней почти не участвовал. Дима задавал вопросы о работе, учёбе, увлечениях — ничего сверхъестественного, и Хмелевский отвечал вроде бы с охотой, но часто односложно, и никогда не спрашивал в свою очередь, а всё больше пил и закусывал. Без пяти включили телевизор. Хмелевский пошутил, что они, как пенсионеры, не представляют праздника без «Иронии» и обращения президента. А Дима сказал, что слушать не обязательно, но ему нравится встречать Новый год под бой курантов, эту традицию невозможно ничем заменить. С первым ударом открыли ещё одну бутылку шампанского. К двенадцатому наполнили фужеры, чокнулись и поздравили друг друга. — Пусть в этом году на одного холостого парня станет меньше, — улыбнулась Ника. — Да боюсь, что уже, — Хмелевский поцеловал её. — Пожалуйста, будь со мной и в этом году, — Дима Мирослава за шею и привлек к себе. — Тебе не нужно об этом просить. Целуясь, они не закрывали глаз. Хмелевского покоробило. Ника, не таясь, ткнула его, а он нарочито громко похвалил пунш и налил себе ещё бокальчик. Дима согласился — мандарины удачные попались. Предложил Нике поделиться рецептом. Она открестилась, но выпить не отказалась. — Ну что, с новым счастьем? — предложил Хмелевский. Мирослав парировал: — Меня и старое устраивает, — и — как назло — уткнулся Диме в шею. Первое, что Хмелевский уяснил, — мужчины флиртуют не меньше женщин. Второе — что мужчинам нравится тактильный контакт больше, чем женщинам. А третье — что страсть целоваться у всех одинаковая. Момент располагал, и Хмелевский обнимал Нику, шептал ей на ушко, чмокал в щёчку, подставлял губы. То же самое делали и те двое. Кто-нибудь говорил что-то милое по мнению другого или намекал на что-то — Хмелевский не всегда понимал подтекст — и вот, он сверлил взглядом тарелку, лишь бы не видеть их нежничанья. Геи. Что Хмелевский знал о геях? Что стендаперы любят козырнуть парочкой историй о них? Опять-таки, в сериалах повесточку отрабатывают. Хотя, например, в «Ходячих» с этим терпимо. Точно! В новостях обмусоливали законопроект… Не у нас. Вроде, опять в Штатах… Вечно они там что-то вносят и рассматривают. Родитель один, родитель два… Хмелевский не очень-то интересовался. Его позицию отражала старая хохма: — Как вы относитесь к гомосексуалистам? — Никак, слава Богу! Кто ж знал, что они прокрадутся в его жизнь через чёрный ход?