Осенняя повесть

Мирослав вёл себя, как обычно. Возможно, чуть оживлённее. Дима если и был зажат, то не показывал этого. Он ухаживал за всеми, предлагал попробовать и то, и это, но сначала всегда накладывал Мирославу. И ему первому подливал вино. И по лопаткам поглаживал. И обращался ласково. Хмелевский уже забыл, когда в последний раз при нём Мирослава называли Мирославом. Но в «Мурчике» проскальзывало что-то насмешливо-детское, соотносящееся с Никой, а Димино «Мируша» насквозь пропиталось эротизмом. Хмелевский раздувал ноздри, как лошадь, когда Дима снова и снова использовал это прозвище. И отказывался признавать, что хилому от природы Мирославу оно, в общем-то, шло. Но вот Дима, сошедший с рекламных плакатов МЧС, совершенно не вязался с этими елейными заигрываниями. Дима не манерничал, не использовал специфических словечек, не размахивал руками, не прикрывал рот, когда смеялся, и не ёрзал, точно штаны ему жмут. Но он действительно смыслил в косметике, рекомендовал Нике сменить мастера маникюра и в голливудских сплетнях разбирался почище светской хроники. И у самого ноготок к ноготку, и щёки гладко выбриты, ровный загар, ухоженная кожа, — хоть сейчас на страницы женского журнала. Или мужского… Господи!.. И это Дима касался Мирослава по поводу и без. Вился вокруг него, как бабочка вокруг цветка. Хмелевскому, конечно, тоже нравилось оказывать Нике знаки внимания, но все эти сжимание бедра, трогание плеча, локтя, щекотание ладони, зачёсывание волос за ухо, — Ника бы давно стукнула Хмелевского за такую навязчивость. А Мирослав — ничего. Хмелевского поражало его органичное существование подле Димы. С Никой он смотрелся иначе. С Никой Мирослав был буквой, складывающейся в миллионы слов. А с Димой — только корнем слова. После часа Ника утащила Мирослава поздравлять родителей. Хмелевский поднялся с ними: — Пойду-ка покурю. — Да зачем? — удивился Дима и подал ему пепельницу. — Да не… Запах останется… — Заодно проветрим, — и Дима приоткрыл окно. Поджав челюсть, Хмелевский сел. Он почти не затягивался, вдыхал дым тонкой струйкой. Стряхивая пепел, подпевал — по музыкальному каналу транслировали концерт русского рока. К Диме Хмелевский старался не поворачиваться. Зато Дима неотрывно смотрел на Хмелевского. Сперва он встал вместе с Никой и Мирославом, собрал кое-какую посуду, из кухни принёс новые закуски, налил ещё пунша, поменял вилки-ложки. Но теперь Дима скрестил руки на груди и скользил взглядом по пальцам Хмелевского, сжимающим сигарету, по его оголённым предплечьям, жилистой шее, раздвоенному подбородку, губам, обхватывающим фильтр… Хмелевский напускал на себя весёлость. Невпопад выдавил, что вечер получается превосходный и как здорово, наконец, собраться вчетвером. Но что бы он там ни городил, избавиться от гадливости не мог. — Что? — не выдержал Хмелевский. Дима и бровью не повёл: — Хочу знать, какой формы у тебя член. У Хмелевского засосало под ложечкой. Первым делом он поборол тошноту, а уже затем желание набить морду. — А как же Мирослав? Он поощрит твоё любопытство? — Но он же сам привёл тебя в дом. — Так-то я — с Никой. — А ты что? Всё ей рассказываешь? Должны же быть какие-то секреты. Между парнями. — Слушай… — Хмелевский с силой вдавил окурок в пепельницу. — Я не по этим делам. — А ты пробовал? — Дима не двинулся с места, но высунул кончик языка. У Хмелевского зубы свело. — Всё меняется, когда попадается классный мужик. — Так и знал, что этим всё кончится… — Сядь! — Дима стукнул ладонью по столу. Хоть он и сдерживался, а посуда всё равно звякнула, подпрыгнув. — Что? Не нравится? А, по-твоему, мне нравится смотреть, как ты кривишься всё время? Так и ждёшь, что к тебе, бедненькому, начнут приставать. Можно подумать, все спят и видят, как бы тебя завалить… Открою страшную тайну — жопа твоя даром никому не нужно. Можешь сам её себе и расцеловать на досуге. Дима обошёл Хмелевского и с сервировочного столика взял бутылку коньяка. Залпом выпил немного. — Или как тебя воротит, если мы с Мирушой слишком близко. Будь уверен, Ника тоже заметила. — Причём тут Ника? — При том, что я сразу сказал — это плохая идея. «Мой Хмелевский без предрассудков! Он всё поймёт! Я устала ему врать! Мы поженимся, он достоин знать правду», — весь год зудела… Знает же, что я… — Дима оборвал себя и отпил ещё. — Пользуется, что Мируша её любит, и всё на свой лад делает. Можешь не обольщаться, мне с тобой свыкаться точно также приходится, как тебе с нами. Хмелевский подал Диме стакан. Тот придержал его, наполняя, а, вернувшись за стол, налили и себе. Выпили молча. — Встань на моё место. Я ожила увидеть, кого угодно… Хоть калеку! А тут ты… — Понимаешь, хоть, что говоришь? Тебе проще принять пару с инвалидностью, чем двух здоровых парней. Молодец, оскорбил всех. — Я не это имел в виду… Плесни ещё. Выпили. — Ника — да, иногда слишком импульсивная. Вот она втемяшила себе в голову… В общем, к этому готовить нужно, плавно подводить. — К чему? Что люди живут вместе? Ну да, это же такая редкость. — Почему ты переиначиваешь мои слова? — Я? Ты сам с этим прекрасно справляешься. Опять наполнили стаканы. — Давай посмотрим под другим углом: при любом раскладе Мируша и Ника будут общаться. Хмелевский крякнул: — Ну да… Здесь мы с тобой величина переменная. И непересекающаяся. — Кому надо с тобой пересекаться? — В смысле, встречаться-то придётся. — Ну да. — Нет, так-то я, конечно… Если всё в рамках приличий… — А по-твоему, я на людях в стрингах хожу? Или что? Сношаюсь под каждым деревом? — Проехали… Хороший коньяк. — На здоровье, — на этот раз они чокнулись. — Ты пойми… Я не против Мирослава, не против тебя. Мне абсолютно фиолетово, чем люди занимаются. Это сугубо их дело. Но приличия есть, с ними как-то нужно считаться, я не знаю… Их нужно соблюдать: жить тихо, скромно, не выпячиваться. — Это мы выпячиваемся? — Да что ж такое-то?.. Я не конкретно про вас. Я вообще. Хмелевский жестикулировал и чуть не развернул фужер. Удержали его в четыре руки. Это дело отметили ещё по одной. — Если разобраться — ты отличный мужик! Я б никогда не заподозрил, что ты по этим делам. Но некоторые ведут себя, что глаза вытекают. Вот, объясни мне, что это? Что это за кожаные труселя, накрашенные рожи, жеманность, какие-то парады, требования… Я не понимаю, что за тяга привлекать к себе внимание? Зачем? Жили спокойно, всех всё устраивало. Нет, подавай права, свободы, радугу… Суки, радугу и ту засрали! Хмелевский щёлкнул языком и полез за сигаретой. — Скажи, гонитель райского сада… — Смешно. Не оригинально, но смешно, — перебил он, прикуривая. — Скажи, ты с Никой на улице за руки держишься? — Ну так… — А целуешься? — Бывает. — Замуж её позвал. — Ты, кстати, тоже приходи. — Жаль, не могу сделать ответного приглашения. — А ты не?.. А! Ну да… — Вот тебе и «Ну да»… Дима выпил и сразу же налил новую порцию. Хмелевскому тоже обновил. — Чё придумал! — оживился тот, беря стакан. — Устроим и тебе свадьбу. Все эти выкупы, фотосессии, родня до седьмого колена — катились бы они колбаской! Посидим. Сами. Шашлычка пожарим. А хочешь, снимем зал банкетный, для нас одних. Красота будет! — Спасибо. — Дима потёр ладонью глаза, как если бы они ужасно болели. — У нас была свадьба. Посидели. Мы с Мирушей, Ника и Дариа Юльяновна. — Она знает? — Хмелевский почувствовал, как щёки горят, вспоминая взгляд этой женщины и её пространные намёки. — Знает. И она сделала нам неповторимый подарок. — Серьёзно? А она меня, признаться, слегка пугает. — Напрасно. Сказать, что Дариа Юльяновна нам подарила? — И? — Благословение. Ей всё равно, что мы оба мужчины. — Надо же… — Кроме Ники, она единственный человек, кто так отреагировал. Я до конца жизни буду благодарен ей за это. Но потом она добавила… — Что? — Если Мируша хочет жить со мной — это его выбор, но в её доме он больше не появится. У Хмелевского лицо вытянулось. — В смысле? Мы три дня назад отвечали день рождения его: родители Ники и Дариа Юльяновна… Что значит «не появится»? — Нет, она общается с нами. Мы иногда к ней заходим. Но комнату Мируши она переделала в мастерскую, избавилась от вещей, которые он не забрал, и посуды. Она, конечно, не возражала против наших отношений, но и не одобрила их. Да и какая мать примирится, что её сын… такой? — Вот же ж… Старая!.. — За языком следи. Она с нами, хотя бы, честна. Не сговариваясь, оба подняли стаканы и, не чокаясь, выпили. Помолчали. — Ты говоришь: «Жить тихо». А разве мы не так живём? Ни гостей, ни друзей… На улице вместе лишний раз стараешься не показываться. А если вышли — держимся, как посторонние. Думаешь, не обидно? Смотришь по сторонам, и такая злоба вскипает. Я же не требую ничего фантастического — возможности поцеловать любимого человека, когда хочется, а не когда вас точно никто не застанет, уже достаточно. — Врежут. — Хмелевский вытряс из пачки последнюю сигарету. — Я не врежу! А вот мой помощник Макс, если подшофе — сто пудов полезет. — И ты считаешь это нормальным? — Я считаю, нормально пить коньяк. Курить тоже нормально. Но это если есть восемнадцать, до того ни-ни. С девушками встречаться нормально. Целоваться с ними. Нормально быть мужиком! Ну что тебе, нормальному парню, бабы не нашлось? Жил бы… — Хмелевский махнул, — …не тужил. — Вот я идиота кусок! Всёго-то бабу нужно было искать, а я любовь, любовь… Они снова выпили. Хмелевский по привычке занюхал хлебом. Дима зажевал киви, поморщился, положил себе фаршированной курицы. Он ел руками, поэтому всё время вытирал их о салфетку. — В одном тебе повезло — Мирослав шикарно готовит. Не знал. — Потому и не знал, что это я готовил. — Реально? А я думал ты… Ну… — Хмелевский бессвязно пытался изобразить что-то пальцами. — Ой, нет! На хрена мне это знать… Дима прыснул: — Ты ещё выдай, что один из нас должен платье носить. — Но вы же как-то распределяете роли. Ты зарабатываешь. Логично, что Мирослав занимается хозяйством… Нет? — Я сторонник того, чтобы люди занимались тем, к чему душа лежит. — Да у кого душа лежит посуду мыть? — Поэтому ты оставляешь её на Нику? Ой, я забыл, ты же мужик. Настоящий. — Ты меня сейчас подъебал? Дима пожал плечами. — Меня подъебал парень, — Хмелевский делал долгие паузы, — лучшего друга, моей невесты. Охрененный будет год! За это тоже стоило выпить. Мирослав заглянул, когда бутылка опустела. Дима обхватил его за талию и притянул к себе. Сюсюкая: «Мируша мой… Милый…» — он спрятал лицо у Мирослава на животе. От него пахло цветочным чаем и сладким. Хмелевский искал в пепельнице окурок поцелее и попросил не стесняться его. На вопрос как они, Дима ответил: «Скучаю без тебя». А Хмелевский: «Друзьям и не снилось». Мирослав не уточнил, что это значит, а, высвободившись из Диминых рук, закрыл окно и собрал грязную посуду. Дима попросил принести ещё пунша и подставил губы. Мирослав проигнорировал, но вернулся и всё-таки поцеловал его. — С тобой он не кажется таким уж засранцем. — Нику обхаживает? — До белого колена. Не знаю, может, при тебе они сама невинность? — Пустые надежды. — Вот если между ними ничего нет, как это называется? — Крепкая дружба? — Это у нас с тобой крепкая дружба, а у них — какая-то порнография, — Хмелевский покрутил пустой стакан и снова полез в пепельницу. Пунша они не дождались. Вместо него Ника принесла кофе. Дима возмутился, что пить эту растворимую бурду святотатство, отбирал чашку у Хмелевского и грозился сварить ему лучший кофе, какой он пробовал в своей жизни. Ника была «за». Если, конечно, не жалко спалить квартиру: «Пожарный встретил Новый год с огоньком — идеальный заголовок на первую полосу», — подперев бока, хмыкнула она. А Хмелевскому сказала, что если и ему не нравится, то он может и дальше напиваться с Димой, но тогда и спать Хмелевский тоже будет с ним. А Ника ляжет с Мирославом. Дважды ей повторять не пришлось. Себе Ника налила шампанского. Мирослав настроил телевизор и включил караоке. Дима затыкал уши. Он хоть и пел неровно, зато попадал в ноты. Около трёх спустились во двор, жгли бенгальские огни. В соседних домах запускали фейерверки. Ника задирала голову на разноцветные огни и кричала, что любит эту жизнь. Она и Мирослава заставляла, но тот прятался за Диму. С мороза пили чай. Пока Ника с Хмелевским готовились ко сну, Дима и Мирослав убирались на кухне. Ника в чужой квартире вела себя, как в собственной. Она знала, где лежат вещи, без спроса забрала из спальни подушку, а в ванной на нижней полке лежала её же зубная щётка. Хмелевский представил, как Ника (ещё до их знакомства) пропадала здесь сутками. Шепталась с Мирославом, заказывала у Димы разные вкусности и первая хваталась за ложку, а после ужина смотрела сериал, лёжа у Мирослава на коленях. И Дима всё сносил, потому что Ника — лучшая подруга его парня, и их нужно брать набором. — Что-то я устал… — Ложись. — А минералки не взяли? — В холодильнике на нижней полке. Хмелевский не сомневался, что найдёт её именно там. Он вышел в коридор, притворив дверь. У стеллажа умывалась Брунгильда. Она потёрлась об угол и беззвучно мяукнула, не отводя от Хмелевского глаз. Он погладил кошку, почесал ей за ухом. Как и в коридоре, свет на кухне не горел, но на пол падали полосы от дежурной лампы. Хмелевский сделал шаг, и из-за стены выступил кухонный гарнитур, плита, спина Димы… На обеденном столе сидел Мирослав. Он обхватил ногами Димины бёдра и, приоткрыв рот, выпрашивал поцелуй. Дима одну руку положил Мирославу на шею, а другой залез ему под футболку. Высунув язык, он дразнил Мирослава, медленно отстраняясь от него и не давая заветного. Отшатнувшись, Хмелевский наступил на кошку. От неожиданности та вздыбилась. — Что случилось, Брунгильда? — Иди сюда, девочка. Голоса были полны истомы. Хмелевский буквально видел, с каким разочарованием их тела отдаляются друг от друга. Мирослав спрыгнул и взял кошку на руки, прижался к ней раскрасневшейся щекой. Дима что-то шепнул ему, и Мирослав засмеялся, тихо, в предвкушении. Эта заминка не убила их желания, а только распалила его. Сейчас они закончат с уборкой и закроются в спальне. И в этой хрупкой обители позволят себе самое дорогое — не стесняться своей любви. Хмелевский попятился. Щёлкнув замком, он секунду постоял, разглядывая узоры на двери. Ника заснула. Огни на ёлке меняли цвета, отражаясь на её безмятежном лице. Какая она красивая! Счастливая. Праздник ей понравился. Хмелевский оправдал её ожидания, пусть и с маленькими огрехами. Хмелевский поцеловал её и лёг. Но сон, как ветром сдуло. Он смотрел на огоньки, блеск ёлочных игрушек, мишуру. Слышал, как Дима с Мирославом прошли в комнату. Хмелевский приказывал себе отключиться, зарывался в подушку, закатывал глазные яблоки, как у покойника — какой-то дурак написал, что это верное средство от бессонницы. Не помогало. Квартира погрузилась в спокойствие. Ничто его не нарушало, и Хмелевский выдохнул. Даже пристыдился. Хотя, с чего бы? Любой отреагирует так же. Кому захочется стать свидетелем возни двух мужчин? Как его вообще угораздило в это вляпаться? Ника. Всё ради Ники. Парочка геев не стоит её улыбки, её притворного недовольства, её воркующих интонаций. Хмелевский не собирался уступать её Мирославу, полагая, что тот сраный сердцеед. Не будет этого и теперь, когда он знает, что Мирослав обычный педик. Что от него требуется? Быть толерантным? Чудесно! Он будет пожимать им руки, приглашать в гости, обмениваться подарками, рассматривать «семейные» фото с отдыха. Он сделает всё, о чём Ника попросит.