Осенняя повесть

Но, несмотря на данные себе обещания, Хмелевский переводил тему, когда разговор заходил о Диме и Мирославе, или вспоминал о срочном деле. Выбираться вчетвером не отказывался, но первые полчаса всегда тянулись, потом Ника начинала тараторить, взяла за правило пересказывать истории юности. Хмелевскому нравилось. Пару раз они ездили за город: с палаткой и арендовали домик в зоне отдыха. Дима брал надувную лодку, и они с Хмелевским ходили на рыбалку. Вечером он готовил божественную уху на костре. В другой раз мариновал шашлыки. Дима уважал настольные игры, разделял чувство юмора Хмелевского, выслушивал о его трудностях с Никой и давал дельные советы. Они болели за те же команды, на работе у обоих не без эксцессов обходилось, и Дима варил журек, как боженька. Хмелевский не понимал. Когда Мирослав вешался Диме на шею, дулся, что объятия недостаточно горячие, а признания недостаточно пылкие, и если Дима не повторит их заново, то Мирослав не разрешит поцеловать себя в загривок, в Хмелевском всё закипало. Он как-то обмолвился, что Мирослав навязывает Диме свою слащавость, так Ника закатила скандал. С её слов Мирослав выходил главным страдальцем, чуть ли не насильно Дима его привязал к себе, залюбил-обласкал, ну просто не продохнуть горемыке. Хмелевский читал, что такими рождаются. А ещё, что психиатры успешно лечили это в прошлом, да и сейчас есть специалисты, готовые взяться за сексуальные расстройства. Католическая церковь тоже возвращает людей в естественное русло. Польские епископы разработали целую программу. Хмелевский зашёл на сайт и два часа переходил по ссылкам. Завален интернет и историями людей, раскаявшихся в бурной молодости. Пошли на поводу моды, позволили убедить себя, что они те, кем в действительности не являются, и наломали дров. Хмелевскому понравились слова одного парня — он двадцать лет строил из себя женщину, прежде чем осознал, что ошибался. И он убеждён, что гомосексуализм не болезнь, он существует, но у настолько жалкого процента людей, что мы рискуем никогда не встретиться с ними. А спросишь на улице — каждый второй гей или лесбиянка. В том и беда. Хмелевский уцепился за эту мысль, как за соломинку. — А когда ты понял… Ну… Что женщины не катят? — Зачем тебе? — Дима прихлопнул комара и бросил тельце в воду. — Я же в этом не очень… — Хмелевский перекатил сигарету во рту. — Мы смотрели «От заката до рассвета». Помнишь, по пятницам фильмы крутили? Единственный день, когда родители разрешали засиживаться. Я понятия не имел, что за Тарантино, Родригес, Сальма Хайек, но когда увидел её — внутри всё всколыхнулось. Мать давай мне глаза закрывать, а я всё равно вижу между пальцами: часть руки, живота, ягодиц… Никогда не забуду. Хмелевский с блаженным видов выдохнул дым. — Я знаю это кино. Забавное. — И всё? Ну, может, какая-то ещё картина в тебе откликнулась. Не знаю… «Горбатая гора?» — Почему «Горбатая гора»? — Это же, — Хмелевский искоса глянул на Диму, но тот следил за удочкой, — ваша классика. — Мне как-то не очень фильмы про однополые пары. — Да? А ты не думал, что это странно? — Неужели? — А как же претензии, что люди хотят смотреть кино про себя? Вынь да положь им персонажей на любой вкус. Врут, что ли? — Не обязательно. Ты же, например, любовной мелодраме предпочтёшь боевик. А там мужчины и женщины — специально для тебя. — Я не совсем об этом… — Если так важно — «Филадельфия» ничего. Мы с Мирушей дважды смотрели. — И как там? Парни горячие? — Ага. Особенно в сцене, где главный герой от СПИДа умирает. Хмелевский закашлялся. — Звучит не очень… От поплавка пошли круги. Дима напрягся, взял удочку крепче, но пробежала рябь, в тростнике раздался осторожный плеск, и вода успокоилась. Спина Димы расслабилась. — Ника, кстати, рассказывала, что Мирослав в школе с одноклассницей гулял. Она её чуть на британский флаг не порвала, — Хмелевский попробовал зайти с другой стороны. — Да-а… Мне тоже рассказывали. — А ты с девушками встречался? — И я встречался. — И как оно? — Что, как? — Ну, ощущения какие остались? Как там говорят: бабочки в животе. Над ними пропищал комар. Дима выругался. Начинало парить, от озера тянуло илом и лягушками. С уловом не везло. — Ощущения — девушки милые. Да что ж такое, — его опять укусили. — Давай я на тебя дымом подышу, — предложил Хмелевский, размахивая сигаретой. — Надо назад идти, толку уже не будет. — А в этих девушках тебя же привлекало что-то? — Что-то, наверное, привлекало. — А в Мирославе это есть? — Что? — Дима складывал удочку. — Ну, то, что привлекало в девушках. Ты не обращал внимания, что в нём есть это, — поспешил добавить Хмелевский. — Женское начало, что ли. — У Мируши? — Ну да. В том, как он ведёт себя, говорит, во внешности, опять же. — Никогда не замечал. — Может, в этом дело? Оно у него не на поверхности, а как-то… в энергетике. Ты подсознательно видишь в нём пару. — Завязывай с этим. — Нет, это любопытное наблюдение. Его псевдоженственная натура притягивает мужчин. Что-то вроде маячка. Ну, ошиблась природа, с кем не бывает. Поэтому тебе комфортно с ним, хотя физиологически он не женщина. — И долго ты свою теорию вынашивал? — Пару дней. Ты прости, конечно, но я всё пытался уяснить, как он поймал тебя на крючок. На какие рычаги нажимал. — Как всегда ловят: шикарная задница, глубокая глотка… — Стоп-стоп! — Хмелевский скрестил руки. — Я не на это рассчитывал. — Ты рассчитывал услышать, что я с Мирушой, потому что вижу в нём женщину? Перепутал? Или как это должно работать? — Зараза! До разговора с тобой всё казалось логичным. — Только у тебя в голове. — Но ведь должна быть причина, почему ты выбрал его. — Потому что мне нравятся мужчины. — Да не похож ты на человека, которому нравятся мужчины! Дима усмехнулся: — А что, мы по-особенному выглядим? Как-то не так говорим, ходим? Да ты бы о Мируше никогда не догадался, не скажи тебе прямо. Поэтому не нужно сейчас разглагольствовать задним умом. И тем более, лечить меня. — Кто тебя лечит? — А как это называется? — Я хочу разобраться, в какой момент это случилось, из-за чего. Я же читал, у людей травмы, насилие или, наоборот, слишком сытая жизнь, тянет на приключения… Но ведь должны быть ограничения. Красная линия, которая вовремя тормозит процесс. Тогда ты оглядываешься и понимаешь, какой трындец наворотил. — И что решил? — Дима не оборачивался к Хмелевскому. — Насиловал меня кто или как сыр в масле катался? А к Мируше, наверное, Никин отец приставал? — Ты обижаешься, а, между прочим, у вас обоих отцов нет. Мужское поведение перенять не у кого было. — Не рассказывай об этом разведённым женщинам с детьми. — Что ты всё стрелки переводишь? Мы же о тебе говорим. — Ну, вот он — я. Прямо перед тобой. И от тебя, Адам, требуется лишь одно — прими меня. Я доверил тебе тайну своей семьи, ничего ценнее неё у меня нет. Ты раздражаешься, что мать с Никой плохо ладят, а я своей о Мируше в принципе рассказать не могу. Ты же не понимаешь, что это такое. Как это мучительно. И меня наизнанку выворачивает от обиды, ты прав. Потому что единственные люди, с которыми не нужно претворяться — это ты и Ника, и ты же говоришь, что у меня крыша поехала. Или Мируша соблазнил меня. Энергетика у него, сука!.. Дима пнул ведро. С жестяным лязганьем оно прокатилось по берегу и упало в воду. Пойманная рыба встрепенулась, забила хвостом. Когда Хмелевский нагнулся за ним, на дне лежали мелкие караси. Он выплеснул их в озеро. — Наверное, ты прав. — Хмелевский поставил ведро и тоже принялся собираться. — Мальчикам нравятся девочки — я это с молоком матери впитал. До старших классов и не подозревал, что может быть по-другому. А в техникуме у нас преподавательница была, молодая красивая. Глаза у неё — ни у одной женщины не встречал подобных. Девчонки из общежития шептались, что она «розовая». Городские не верили. Дошло до драки. Директор прибежала разбираться, шум несколько дней стоял. Я тогда не верил, а теперь думаю — может, и правда. Да ведь она всё равно классная, что мне до её личной жизни? И ты мужик хороший. А что мужику надо? Жена любимая, дом дети — я же по себе ровняю. И у меня в голове не укладывается, что ты в эти стандарты не вписываешься. — То-то и оно, что вписываюсь. Или, по-твоему, я не хочу всего этого? Любимый муж, дом, дети. Или тебя слово «муж» задевает? Ты же сам сказал, что та женщина классная, и какая разница, с кем она спит. И тут же отказываешь мне в том же. Или что? Мужчинам никакой поблажки? Хмелевский повертел пустую пачку из-под сигарет и швырнул в пакет с мусором. Начал новую. — А если и так? Что мне, на горло себе наступить? Меня воспитывали, что это против природы, религии, морали. Что мужчины, занимающиеся таким сексом — унизительны. И ладно, если бы мы обсуждали гипотетически, но ты напротив меня стоишь. И я, хоть убей, не пойму, что мешает тебе быть, как все. — Я — как все. — Чёрта с два! Лет через десять Дима и Мирослав сами спросят, почему никто не остановил их. Почему не помогли. Почему потакали этому извращению. Ника одурманена любовью к своему Мурчику, ей всё равно. Даже если тот завалит какого-нибудь старшеклассника, она примет его сторону. Но Хмелевский способен мыслить здраво. И он прав! Наверняка же прав. Они продолжали собираться вчетвером, хотя всё реже и реже. Хмелевский наступал на больную мозоль и не чувствовал вины. Он отпускал шуточки ниже пояса, принимал сторону большинства, когда иронизировали над лгбт-движением, и заострял внимание Димы на девушках, сколько бы Ника ни сверлила его взглядом. Впервые Хмелевский ставил ей условия. Он не хотел, чтобы сын с самого рождения был окружён всей этой голубизной, но и вычеркнуть Диму и Мирослава из их жизни не мог. Поэтому Хмелевский исключал любую крайность. — Это дурость! — спорила Ника. Но Хмелевский знал, что Мирославу Ника не пожалуется, а на вопрос, кем они с Димой будут их считать, парировал: «Пусть сами родят и воспитывают, как пожелают». Хмелевский выжидал. Он убедил себя, что должен пройти срок. Десять лет. Хотя, почему именно десять? Откуда эта тяга к круглым цифрам? И что должно было произойти? В его воображении всё как-то само складывалось: вот Дима с Мирославом расстаются, а вот он уже с приятной девушкой, Нике она нравится, они проводят время вместе. И сразу же семейный пикник: он с Никой, Мишей и маленькой девочкой, Дима со своей женой и тоже с детьми, все улыбаются… А Мирослав лежит пьяный, потому что не в силах справиться с утратой, и не в фантазиях Хмелевского, а на самом деле. Хмелевский встал, открыл окно и закурил. Ночная прохлада окутала комнату. Дождь шумел в ветках деревьев, стучал о мягкую землю. Всё спало. Дима ни разу не упрекнул его. Не посмотрел косо. Но и в душу к себе уже не пускал. Хмелевский облокотился о подоконник. Почему он вёл отсчёт с момента своего знакомства с Димой? Когда же это было? Лето. Мирослав и Ника перешли на третий курс. Это получается два, четыре, восемь... Одиннадцать… Почти двенадцать лет вместе. Как и говорил Дима, его теории работают только у него в голове. Хмелевский практически не затягивался, вдыхая прогорклый дым. Капли отскакивали от карниза и попадали ему на него. Несколько скатилось по щеке. Они были тёплыми.