Осенняя повесть

— Я соврал маме, что у меня отработка, поэтому Ника приехала одна. Она не поверила. Ничего не сказала, но я знаю, что не поверила. На следующих выходных она мне головомойку устроит. Звёздное небо, словно расшитый пайетками бархат. Еловые ветки, потрескивающие в огне. Мокрая от росы трава, щекочущая босые ступни. Копошение насекомых, их стрекот и тихий свист. — Она знает, что мы встречаемся. Когда ты подвозил нас в прошлый раз, она видела тебя в окно. Спросила, что тётя Галя думает на твой счёт. Я удивился, почему она должна что-то думать. Тогда мама прищурилась: «Значит, думать нужно мне?». Разгорячённое тело отдавало тепло. Собравшиеся в складках капельки пота холодили кожу. Грудь вздымалась от частого дыхания. Опухшие от поцелуев губы приятно ныли, и сладкая опустошённость растекалась внизу живота. — Я сначала испугался, но она не продолжила разговор. У мамы своя философия. Ей важно поступать осознанно по отношению к другим. Наверное, это всё из-за отца. Мама боялась, чтобы я вырос похожим на него. Чужие пальцы скользили по внутренней стороне бедра, лобку. Зубы прикусывали сосок, язык щекотал. Чужое тело наваливалось на него всем весом, а Мирослав выгибался ему навстречу и впивался в лопатки ногтями. — Интересно, что она скажет? Ты должен с ней познакомиться. Уважение к себе она ценит больше, чем моральные взгляды других. Да и это же мама, она не могла не догадываться. Наверное, ещё в роддоме всё поняла. Смотрела на меня и понимала, что с женщинами хлопот точно не будет. Усмешка сменилась постаныванием. Руки Мирослава соскользнули к шее и выбритому затылку. Он невпопад целовал растрёпанную чёлку, лоб, висок, переносицу. Переплетал ноги на ягодицах. — Я должен ей признаться. Она ждёт этого, потому и не стала расспрашивать. Мамино одобрение, даже не принятие меня, а именно одобрение, важнее всего. Может, это убедит, насколько я серьёзен. По коже пробежали мурашки. Мирослав обхватил себя руками, сжался, пытаясь согреться. Он взял угол покрывала, на котором лежал, и набросил на плечи. Он ещё помнил жар прикосновений, но весенний воздух вытравливал их. — Дима? У костра стоял медный чайник, неказистый, зато удобный в походе. Рядом две кружки и бокс с заваркой, специями и сладким. Коробка с едой осталась в машине. Она была припаркована в нескольких шагах. Двери закрыты. Сиденья сложили, расстелили матрас и пару одеял. Мирослав потерял счёт ночам, проведённым в ней. С гулом работал двигатель. — У мамы сложный характер. Маленьким, я был привязан к тёте Гале. Капризничал, когда она отправляла меня домой. Но мама примет нас. Ты ей понравишься. Разве ты можешь кому-то не нравиться? Мирослав опять поёжился. Он натягивал покрывало, кутался в него. Из-за дребезжания мотора нельзя было разобрать ни слова, а он тосковал по голосу Димы, по его объятиям и прикосновениям… Мирослав чувствовал себя обманутым. Желание, минуту назад пьянящее, возбуждавшее сладостным предвкушением, что всё повторится, щемило сердце, заставляло искать недостатки в своём теле и сексуальности. Просека потеряла своё очарование, как и их интимные шуточки, и развязность, которую Мирослав позволял в пылу. Что с того, что Дима называл его самым красивым, милым, своим. Говорил, что Мирослав его заводит, что не может остановиться, что ему всё мало… Чтобы Мирослав не позволял делать с собой, Диме всегда мало. А теперь он бросил его… Небо затягивало. Звёзды пропадали. Вскоре единственное, что осталось, — неровные отблески огня. Он дрожал, как дрожит Мирослав, языки взвивались вверх и никли, как ник Мирослав. Из веток сочилась смола, а из глаз Мирослава — слёзы. Он попытался их утереть и уткнулся в подушку. Влажная ткань неприятно касалась кожи, в то же время было тепло и уютно. Мирослав лежал в одеяле, как в коконе. В выемке между коленями и животом уместилась Брунгильда. Она водила головой, вылизывая спину, и её уши кисточками смешно подёргивались в такт. Кровать смята, второе одеяло брошено в беспорядке. Мирослав втянул носом воздух и снова зарылся в подушку. Он не хотел видеть ни эту постель, ни комнату с её книжным шкафом, тумбочками, разбросанными вещами. Не хотел выглядывать в окно, чувствовать свет нового дня, видеть людей, слушать движение города. Ему не хотелось знать, какая сегодня погода, шёл ли всю ночь дождь, пробьётся ли солнце сквозь серую полосу туч, и будет ли оно согревать. Болела голова. Как будто по черепу били «тук-тук», «тук-тук». А часы им вторили «тик-так», «тик-так». Мирослав высвободил руку, отгоняя невидимых обидчиков, массирующими движениями надавливая на затылок. Сухой язык безжизненно прилип к нёбу. Горло раздирала жажда. Мирослав вытянулся, до судороги сжимая пальцы ног, и сдавленный стон вырвался из лёгких. Над ухом что-то жужжало. Этот звук сводил с ума. Мирослав заткнул уши, но он, как червь, протачивал путь к сознанию. Мирослав кусал губы, переворачивался с боку на бок. Убежать бы! Его съедал панический страх. Как если бы из сновидений к нему пробиралось что-то опасное. Что-то, разящее наотмашь. Когда звук смолк и тут же повторился, он осознал. Мобильный. Мирослав нащупал его в ворохе постельного белья. На дисплее высветился ряд цифр. Вызывая неприятные ассоциации, внизу экрана прыгали зелёная и красная телефонные трубки — змеиные ока. Мирослава они гипнотизировали. А смартфон вибрировал, щекоча ладонь. Наверное, сейчас звонок прервётся. Среди уведомлений немало пропущенных. Есть непрочитанные сообщения. Иконки соцсетей наперебой призывали заглянуть в приложение и узнать, что нового произошло у друзей. Не будет ничего удивительного, если и этот вызов затеряется среди прочих, оставшихся без ответа… — Да? — Мирослав? Резануло эхо. В стороне разговаривали. Что-то скрипело. Лаяла собака. Медовый бас кричал ей «Фу» и «Пшла», а голос повыше, наоборот, подзывал присвистом, и собака с клацаньем умолкала. Ещё дальше играла песня. Мирослав не разбирал слов, но мелодию смутно узнавал. — Прости, я отрываю тебя? — и, не дождавшись ответа: — Это Юра. Помнишь, мы собирались общей компанией пару раз? Он умолк, но тишина не наступила. Мирослав слышал обрывающийся спор, как разбилась банка или бутылка, четвёртый голос выматерился, ему вторил тенор — и вот уже вся жизнь и всё человечество обруганы. Казалось, что мужчина с басом всхлипывает. А в новой композиции всё так же невпопад пели о настоящей любви. — Нас ещё Дима знакомил… Дима Щербаков. Помнишь? — добавил Юра. Мирослав издал жалобный звук, смутно похожий на «Ага». Обречённость из сна охватила его в реальности. Желание отбросить телефон и разрыдаться подкатило к горлу. Хотелось выть. Стенать. Вскочить и разметать постель, изорвать всё, сбить руки в кровь, колотя по мебели и стенам. Возможно, исцарапать лопатки и плечи, оставить шрамы на шее, ободрать руки, чтобы следы никогда не сошли, изуродовать лицо — что угодно, только бы заглушить эту боль, заполнить пустоту, которой не видно конца. Он жаждал покоя. Забвения. Жаждал исчезнуть. Юра растерялся. Голоса поторапливали, слали всё к чёртовой матери, а он отделывался короткими «Сейчас» и «Да-да». В конце концов, вновь заскрипело, и в телефонной трубке раздался шум дождя, его стук по черепице. Юра молчал. Звуки, которые он слышал, были однозначными. Что думать, он не знал. Друзья собрались с утра. В девять Артём уже нарезал солёные огурцы. Первую выпили молча. Перед второй задались вопросом: «Как же так?» После третий пожелали, чтобы земля стала пухом. Артём достал из подвала тестев первач. Он курил и разливал мутную жидкость. Вокруг бочки, заменившей стол, крутилась овчарка. Запах мяса дразнил её, и собака не переставала клянчить. Илья расплакался. Пришёл с опозданием, выпил стакан залпом и пустился в плач. Коля накинулся на него. Клеймил бабой. Кричал, что он позорит память мирового мужика, а Илья ничего не мог поделать. Слёзы сами катились градом. Коля явился взвинченный: у дочки выступление в музыкальной школе, он обещал успеть, прекрасно понимая, что не выйдет. Жена тоже понимала. — Среди нас Дима был самым дальновидным, — швыряя куртку в угол, процедил он. — Или невезучим, — отозвался Артём, открывая минералку. У них не было привычки лезть друг к другу в постель. Разве что Коля делился похождениями, как прогнозом погодой. Но когда пятеро из шести оказались окольцованы, разговор завязался сам собой. Может, познакомить? Есть на примете хорошая девушка… А в бывших что не устроило? Что раздражало в характере, внешности? И пусть не злится за интимный вопрос, но не было в юности безнадёжной влюблённости? Так, чего оглядываться на неё? — Есенин считал любовь грустной штукой, но пока не испытаешь — не поймёшь, что она за зверь, — философствовал Юра. — Я же до встречи со Светиком ошпарился… Махнул на всю эту романтику, отношения… И вот итог, — щёлкнул коробочкой с обручальными кольцами. — Найти своего человека — счастье. — Но ведь по-разному бывает… Можно встретить «ту самую», а потом забуксовать в самый ответственный момент. Дима следил за дорогой. — Притираясь к человеку, начинаешь замечать его недостатки. Бытовуха, опять же, заедает… — Да, многие спотыкаются. — Замечал за собой подобное? — Не без греха. Юра оживился: — А если перетерпеть? Сделать над собой усилие? Ты же холостяк заядлый, тебе, пожалуй, ещё сложнее сжиться с другим человеком… Он позвал Диму шафером. Юра полагал, это удачным моментом. В итоге Света полвечера сводила Диму со своей подружкой, которая добрая-честная-настоящая, просто ей катастрофически не везёт. Неслучайно их ставили в пару, тамада устраивал для них конкурсы, и букет она поймала по чистому везению… Дима устал извиняться, что никого не ищет, и на второй день оставаться в загородном комплексе отказался. — Как-то всё по-дурацки получилось, — чесал затылок Юра. — Ерунда. Меня, и правда, ждут дома. Последним из их компании узнал Родион. Он разволновался и никак не мог справиться с кашлем. Это он вызванивал всех, когда Диму забрали в больницу, даже собирался идти к нему. Не пускают? Нет такой крепости, которая ему не покорилась бы! А через пару дней слёг сам. Второй день с температурой. Всё сожалел, что не сможет проститься. Хотя Родион знал Диму со школы, виделись они редко. Долгое время Родион жил в Европе, играл за небольшой клуб. Приезжал пару раз в году и уже на трапе начинал постить сториз, отмечать парней и зазывать собраться вместе. Побалагурит два денька и свищи его, как ветра в поле. Когда начались проблемы со спиной, и с карьерой пора было завязывать, Родион поочерёдно дёргал их: давайте соберёмся вчетвером, втроём, вдвоём, кто-нибудь съездит со мной сегодня… Чаще других отзывался Дима, все свои выходные проводил на озере. — Он — вратарь моей мечты! — смеялся Родион. Все его разговоры сводились к гандболу или тусовкам. В рыбалке он смыслил мало.  — Не знал, что Дима играл, — насаживая червя на крючок, признался Юра. — Да как сказать — играл. Походил к нам пару лет. Тренер говорил, что ему нужно продолжать, советовал с нами в школу олимпийского резерва переводиться, но Дима отказался, — Родион поблагодарил и забрал удочку. — Он состоит в любительском клубе. Не знал? Похоже на Щербакова. Он редкостный собственник. — Разве? — Поверь мне. Если ему что-то дорого, он до последнего это прячет от остальных. — Я когда просил о чём-то, Дима никогда не отказывал, — всё ещё сомневался Юра. — Значит, ему самому оно не надо было, — Родион стукнул его по козырьку кепки. Доля правды в его словах была. Дима не подходил на роль души компании, но парень был свойский. Днём готовил — вечером рыбачил. Юра подсаживался к нему с гитарой, перебирал струны, мурчал себе под нос. Казавшийся юморным, без посторонних глаз Дима становился меланхоличным. Он жевал травинку, всматриваясь в тёмную воду, но Юру не гнал, поддерживал разговор, просил спеть ещё. Они ездили на щуку. И оба ценили зимнюю рыбалку. Они часами просиживали бок о бок. Юра всем делился с Димой. Ему первому прочёл собственные стихи, несмотря на все их недостатки. А Диме всё равно нравилось. Во всяком случае, он не посмеивался, как Коля или Илья над его песенками. Но чем дольше Юра узнавал Диму, тем больше подмечал: на праздниках он всегда один, когда речь заходила о семьях — предпочитал слушать, а не говорить, избегая неприятных тем, всё реже выбирался с ними за город. «Сто лет тебя не видел! Раскабанел-то!» — похлопывая его, смеялся Илья. «Раскабанеешь на холостяцких харчах», — зудел Коля. Юра считал, что Дима научился абстрагироваться. При этом сам он никогда не казался подавленным, одиноким. Дима светился, как и все они. Сидя в гараже, занюхивая самогон рукавов, Юра листал фотографии в телефоне и ни на одной Дима не выделялся. Одиночество как алкоголизм, оно оставляет свои отпечатки во взгляде, мимике, движениях. И можно сколько угодно скрываться за маской весёлости, но подобные вещи не утаить. Юра знал. Эта зараза разъедала его старшего брата. Юра сравнивал его с Димой и поражался, насколько они похожи и не похожи одновременно. На одном из ранних снимков рядом с Димой стоял Мирослав, зажатый, силком притянутый фотографироваться. Юра не сразу сообразил, кто это. — А вы помните Славу? — Какого? Который автомеханик? — Нет, которого Дима приводил. — Какой Слава? — А! Я помню… Чего ты внезапно? Это ж когда было… Юра показал фото. Друзья передавали телефон, восклицали, отпускали комментарии. Летом они каждые выходные выбирались на озеро с палатками. И пригласить кого постороннего — обычным делом. Правда, девушек звали чаще парней. А Мирослав был совсем мальчишкой. Рыбачить не умел, плавал, как топор. И дичился всех. Доверительно вёл себя лишь с Димой. — Как его звали, помнит кто? — Кому он нужен? — Как-то по-дурацки… Борислав… Мстислав… — Мирослав! — Точно! — Бабское имя. Для всех стало настоящим сюрпризом, когда Мирослав появился на киновечере, болел с ними за «Барселону», хотя в футболе понимал с гулькин нос, а в биатлоне — и того меньше. Но Дима настойчиво приводил его. И в тренажёрный зал, и в сауну, и на пиво с вяленой рыбкой, на которую Дима, Кирилл и Артём всегда собирались втроём. Без исключений… Мирослав напоминал ураган: ворвался в их жизнь внезапно и также внезапно исчез. «Что, Славику мы наскучили?» — хмыкал Коля. «Рожи твоей испугался». — «А? Да я ему вместо бати был!» Но потуги пошутить остались без ответа. — Интересно, они с Димой ещё общались? — Общались. — Откуда знаешь? — А я их видел как-то в «Подвальчике». Сидели с девушкой круглолицей, как матрёшка. — Давно? — Лет пять назад. — Ну, ты и… Коля обозвал его мальком. И всё допытывался, где они с Димой познакомились, часто ли видятся, чем обычно занимаются, а паренёк, студент ещё, прятал глаза и мямлил невразумительное чего-то. Кажется, Мирослав так и не привык к нему, к фамильярным объятиям, запаху перегара и алкоголю, который Коля подливал раньше, чем стопка опустевала. Юра по возрасту был ближе остальных к Мирославу, но даже у них не особо нашлось общих интересов. Зато Юра пел ему романсы Толстого. Артём просил «Группу крови», а Юра «Усни, печальный друг» затягивал. Девушкам тоже нравилось, но сейчас Юра вспомнил внимательность Мирослава, его затаённое дыхание, шепчущие вслед стихам губы. Когда бы они ни собирались вместе, Мирослав не отходил от Димы. С ним он и вёл себя, будто, иначе. Увереннее, что ли. Дима оберегал его, как невесту. Отгораживал от остальных, точно ревновал… — Мирослав! — Дима в последний момент высунулся в окно. Мирослав повернулся, сжимая рюкзак. Он был похож на рыбу, выброшенную на берег. — Я тебе позвоню, — быстро проговорил Дима, вернулся в машину и с благодарностью хлопнул Артёма. Тот прищёлкнул языком, отпуская сцепление. Мирослав не ответил, но продолжал стоять на месте, пока они не выехали на дорогу. Юре показалось, что Дима тоже до последнего смотрел в боковое зеркало. После этого Мирослав и вошёл в их компанию… — Ни у кого номера не осталось? Предложим ему скинуться с нами. — Спасибо! Одному уже предложили… — Не поминай этого козла при мне! — Твоя, кстати, идея была, — пеняли Юре. Он не оправдывался. — И когда он скурвился? — Я же просил! — Вот тебе и «дружба верная»… — Не заводись, Колька. На каждую сволочь нервов не хватит, — одёргивал Артём. Когда телефон отдали, Юра пролистал фотографии до конца. Вернулся к той, что с Мирославом. Наклонившись, Дима держал его за плечи. С другого краю Кирилл заигрывал с Любой, теперь уже женой Артёма. Кирилл представлялся идеальным: не дурак пошутить, лёгкий на подъём, уважает хорошую выпивку. Когда попадалась по-настоящему стоящая рыба, он праздновал, как футболисты празднуют гол. — Сейчас моя жёнушка его оприходует, — восклицал, хвастаясь трёхкилограммовым карпом. — Ну что, жёнушка? Как насчёт котлеток? — Артём выдыхал колечки сигаретного дыма. — Максимум зажарю с кишками. — Фу, гадость. Давай, как обычно, с чесночком, а? — Я знаю отличный рецепт карпа в масле, — предлагала Люба. — Не-е-ет… На этой Земле есть только один человек, способный превратить эту тушку в настоящий деликатес. Я прав, милый? — Абсолютно, сладкий. Дима непринуждённо подыгрывал Кириллу. — Что, непривычно? — спросил Артём. Он читал с сигаретой в зубах. За пятнадцать лет знакомства Юра ни разу не увидел его с удочкой. — Да нет… Юра сделал вид, что всё в порядке, но Артём посчитал должным вмешаться. В прошлый раз Родион в грубой форме просил избавить его от этой порнографии. Кирилл воспринял всё в штыки. Чудом избежали потасовки. Дима примирительно поднимал руки, но впредь Кирилл и Родион вместе не отдыхали. — Я их со школы знаю, — продолжил Артём. — Скоро им этот прикол надоест, другой выдумают. На вопрос, настолько ли они хорошие друзья, Артём отвечал — лучшие. У Юры тоже был лучший друг, но после выпуска они потеряли связь: разные вузы, города, интересы. Несколько лет договаривались на встречу одноклассников сходить, но постоянно другие планы отвлекали. Дима и Кирилл дружбу сберегли: вместе поступили, добились распределения в одну пожарную часть. Направо и налево обещали, что будут свидетелями на свадьбе друг друга, а затем и крёстными отцами детей. Наивные, но милые планы. Они подкупали. История с маленьким хэппи-эндом… — Не удивительно, что он сдох! — оборвал Кирилл. Видимо, Юра до такой степени был шокирован, что Коля забрал у него телефон, но сам тут же побагровел. В бешенстве он послал Кирилла. Артём растерянно следил за ними. — Конченная мразь! — выругался Коля. — Да что сучилось? — Ублюдок! Сказал: «Туда этому пидору и дорога». — Коля снова выругался. Илья слушал, раскрыв рот. Как попугай, повторял: «Кирилл не мог. Он же нормальный мужик». — А потом: «Дима не заслужил…» Знали бы те, на фотографии, какими они станут, что бы тогда сказали? Не поверили бы. Юра бы точно не поверил. Ни про развод со Светой, ни про самоубийство старшего брата. А Дима с Кириллом поверили бы, что до того разругаются, что даже смерть не примирит их? Или поверил бы этот субтильный паренёк, что в дождливое октябрьское утро будет оплакивать Диму? Кирилл перестал приходить на встречи в то же время, что и Мирослав. Но если последний полностью оборвал все связи, Кирилл ещё выбирался вдвоём с Артёмом или с Ильёй, но эмоции были не те. Трубку он поднимал через раз, а весной перевёлся из части. Вопросы душили всех, но задать их никто не осмеливался. У Артёма сохранился номер, но тот ли это Мирослав — не знал. Юра скопировал его и позвонил сам. Долгие гудки оглушали. Илья вспоминал, как обмывали майорские звёздочки Димы, как заказали в сауну стриптизёрш, и у одной из них сломался каблук. — Они с Родионом наперебой его спасали, — Илья не переставал шмыгать носом. Девушки не знали, танцевать ли дальше, а после отказывались от денег. — Дима ещё подарил им бутылку виски… Коля кричал, чтобы он завязывал, а Илья: «Его нет! Его больше нет!» — и по небритым щекам размазывал слёзы. Завершившийся вызов отвлёк внимание Юры. Он колебался секунду и повторил звонок. Новость о смерти Димы выбила Юру из колеи. Женщина, представившаяся его сестрой, повторяла уже заученные фразы: «ночью не стало», «не представляю, как мы будем», «пожалуйста, приходите». Юра рассеянно мычал. Во время пауз вставлял соболезнования. Попрощавшись с Анной, четверть часа бродил по квартире. Его нет. Юра произнёс то же самое, узнав о смерти брата. Просто: «Вот и нет его», — и поехал к родителям помогать с приготовлениями. Но сказать «его нет» о Диме пока что не получалось. В голове столько всего вертелось, но этой мысли не было места. Наверное, поэтому Юра цеплялся за возможность рассказать о случившемся другому. Может, этот Мирослав и не вспомнит никакого Диму, будет томительно гадать, а потом сделает вид, что: «Как же, как же… Говорите, умер? Жаль. Отличный парень был», — но это возможность для Юры вновь произнести мерзкое, но такое необходимое: «Его больше нет». В воспоминаниях Юры Мирослав не говорил — чирикал, поэтому раздавшийся в динамике сдавленный голос он не признал. «Что-то случилось?» — подумал, а всё равно решил не отступаться, но в гортанных звуках нельзя было ничего разобрать. Дождь то затихал, то с новой силой барабанил по козырьку. Вниз по дороге бежала вода. В водостоке журчало. Из гаража выглянул Артём. Он выпустил собаку, заодно спросил, нормально ли всё. Юра кивнул. Дверь закрывалась неплотно, из-за неё донеслись окрики Коли. На этот раз он ругался с Артёмом и советовал кончать со всем. Юру передёрнуло. Он непроизвольно водил шеей, словно отталкивая неприятные ощущения. И продолжал прижимать телефон к уху. Хотя в подобном состоянии Мирослав был никудышным собеседником, но положить трубку Юра тоже не мог. Он чуть оживился, когда на том конце послышалась то ли борьба, то ли ссора — кажется, женщина — и выпрямился, услышав её нервное и грубое: — Кто это? — Здравствуйте… — Юра хрипел, поэтому прочистил горло. — Я друг Димы Щербакова. К сожалению, Дима… — Мы знаем, — перебила девушка. — А… — он вздохнул и прислонился к холодному кирпичу. — Дело в том, что мы сбрасываемся для родственников, и я решил, Мирослав захочет присоединиться. Но уже не уверен, — прибавил. — Извините, у вас что-то случилось? Может, нужна помощь? Видимо, она смутилась и отошла в сторону, Юра почти перестал слышать Мирослава. — Простите… Как вас зовут? — Юра. — Юра, — как-то рефлекторно повторила она. — Вы служили с Димой? — Нет, мы вместе отдыхали: озеро, шашлыки, рыбалка… — Простите, второй день, как на иголках… Спасибо, нам ничего не нужно. На счёт денег… Не поймите меня неправильно, но, полагаю, роли они не сыграют. — Нет-нет, всё в порядке. Было сразу ясно, что похороны вы пропустите… — Нет, мы поедем. Её интонации резко менялись, и Юра путался, как лучше себя вести. — Поедите? — Ничего, — понимающе заметила она, —я приведу его в чувства. — Сейчас, — Юра быстро глянул на экран, — почти одиннадцать. Думаете, успеете за час? — Почему час? — Вы хотите и к пожарной части поехать? Это же уже сейчас… — в свою очередь удивился Юра. Ему не ответили, а затем раздалось отчаянное: — Вот же твари!