Осенняя повесть

Нику одолело жгучее желание что-нибудь развернуть, но под руку ничего не попалось. В безысходности она пнула собственные ботинки и села на банкетку, прикрыв глаза ладонью. Её напугал плач Мирослава. С самого утра она чутко прислушивалась к тишине в спальне, и с первыми всхлипами поспешила туда. Хмелевский предупреждал, что одной истерикой вряд ли обойдётся. Ника согласилась. Но даже зная, чего ожидать, всё равно растерялась. Ника полулегла рядом с Мирославом, обняла его, сначала молча разделяла с ним скорбь, затем начала шептать прежние успокаивающие слова. Хмелевский просил быть терпеливой, но Ника быстро теряла контроль — вспоминала вчерашний ужас и невольно срывала на Мирославе злость. От крика Нику удержал телефон, отсчитывающий минуты соединения… — Сейчас… Вам об этом кто-то из близких сообщил? — она заставляла себя говорить. — Я так понял, его сестра обзванивала знакомых. Правда, высветился Димин номер. Было немного жутко, — добавил Юра. — Значит, вы с друзьями к двенадцати собираетесь? — Да, сразу на кладбище. Мы рушили, так лучше. Мы же не особенно знакомы с его семьёй. — Юра, вы мне не подскажете, где это? Ника слушала и беззвучно повторяла за ним. Поблагодарив, ещё раз извинилась и, как только Юра повесил трубку, набрала Хмелевского. Муж вернул ей самообладание. Без повышенных тонов заставил унять гнев, пообещал приехать не позднее сорока минут. О вечернем разговоре пришлось забыть, он физически не успел бы обо всём позаботиться. Ника грызла ноготь. — Как Мирослав? — наконец, спросил он. — Всё так же, — Ника глянула на испорченный маникюр. — Не пои его больше. — Я и не собиралась… «Как унять истерику», «Как принять смерть близкого человека», «Как понять, что муж умер и это навсегда», «Лучшие успокоительные средства» — Ника полночи задавала вопросы поисковику и переходила от ссылки к ссылке. Включала видео, в которых женщины делились своей утратой, делились, как вновь почувствовали вкус жизни. Ника слушала и примеряла их истории на их случай. Читала статьи психологов. Каждый уверял, что мужчины переносят смерть жён легче, приводили статистику. Ника поворачивалась к спящему Мирославу и хотела засунуть их статистику им же в одно место. Отчаявшись, она искала, как справляются со смертью партнёра в гомосексуальных парах, но поисковая система предлагала ей советы, как пережить расставание и поддержать половинку, если в постели не клеится. Утром Ника позвонила маме: у подруги такая беда, а она не знает, как помочь. Галина причитала, расспрашивала, так что Нике на каждой фразе приходилось изворачиваться, а та причитала: «Ай-ай-ай, в кругу близких легче станет. Ай-ай-ай, время лечит», — и дальше выпытывала подробности. — Мама, ты просто не видела её… Она не верит, что это случилось, — повторяла Ника. — Чему ты удивляешься? Нормально отрицать подобное, у неё шок. — На похоронах она с ума сойдёт, если вообще сможет туда поехать. — Дай ей выплакаться. Отдохнуть. Женщины сильнее, чем кажутся. — Она не такая… Ранимая. И у неё родных почти никого, весь её мир вертелся вокруг Димы. — Поверь мне, как бы плохо ей ни было, она возьмёт себя в руки и попрощается с мужем. Вероника, это же её муж! — твердила Галина. Ника отложила телефон и пошла на кухню. Вскипятив чайник, заварила ромашку, добавила мёда и мяты. Готовя настой, представила, что умер не Дима, а она сама. Трагическое стечение обстоятельств. Вот медсестра сообщает горестную весть Хмелевскому, объясняет, в каком кабинете нужно справку забрать. Хмелевский звонит сначала её родителям, потом своим. Мама спешит к тёте Даше. Та верховодит, заставляет не терять головы. Рассказывает Мирославу. А как себя он ведёт? Бросает всё и бежит к Диме. «Моя Ника!..» — кричит. Дима его утешает. И вот, вся семья у неё могилы. Мирослав плачет. Конечно, плачет, но рядом Дима. Его достаточно, чтобы справиться с утратой. А Ники не достаточно. Она может лишь плакать вместе с ним. Оставив кружку на комоде, Ника села на край кровати и заставила Мирослава повернуться к ней. Он позвал её по имени и повис на шее. Его всего трясло. Слёзы стояли в глазах, но прежняя неистовость прошла. Ника гладила Мирослава по волосам, убеждала взять себя в руки. С ласковыми словами она говорила, что нужно преодолевать боль, умение собраться в подобный момент — тоже выражение привязанности и если он поддастся унынию, то будет потом жалеть. Она заставила его выпить ромашковый чай. Подсунула успокоительное и валерьянку. И витамины, которые сама принимала. Одновременно сказала, что пора собираться на кладбище. Мирослав нервно качнул головой, и Ника поспешила вспылить. Гнев был притворным, но речь, что он возненавидит себя, если пропустит похороны, шла от сердца. Мёртвым всё равно, — любила повторять их преподаватель, — это нужно живым. И если Мирослав сам не в состоянии понять такую простую вещь, Ника будет принимать решения за них обоих. Взяв под руку, она отвела Мирослава в ванную. Хорошо бы затолкать его в душ — времени катастрофически мало, поэтому Ника обтёрла его, как маленького, и всё пристыжала, что он довёл себя до подобного состояния. Пыталась иронизировать, подавая зубную щётку. Ждала, держа наготове полотенце. Мирослав смотрел на завешанное зеркало, а она одёргивала его, сама причесывая и оценивая. На Нике было вчерашнее платье. Она отряхнула подол и посчитала себя собранной. Ещё достала старый шарф, слишком тёплый для осени, зато графитового оттенка. Позвала одеваться Мирослава. Пока он справлялся с рубашкой, Ника натянула на него носки, приготовила брюки. Мирослав всё ещё возился с манжетами, а она застегнула ширинку и затянула ремень. Быстрыми движениями вдевала пуговицы в петли, затем набросила на шею галстук и также ловко завязала. Ника не стала говорить, что он пугающе красив во всём чёрном, вместо этого: — Где лаковые туфли? Не смогла найти. — У левого носок отошёл. — Ну и чёрт с ними! — бросила Ника и принесла вельветовые, сама зашнуровала. Перед выходом она снова дала Мирославу настойку из трав, таблетки и, вопреки обещанию, накапала водки. От запаха и горечи тянуло на тошноту. Хмелевский дожидался в машине. Он по-юношески затягивался, когда Ника вышла из подъезда. Мирослава она вела, как слепого. Открыла ему дверцу, усадила на заднее сиденье. Там же лежал букет жёлтых роз. В ногах стояла траурная корзинка. Мирослав увидел их, и губы задрожали. Ника прикрикнула. Напомнила об обещании, что сегодня они — одно целое, и если она держит себя в руках, то и он не может раскисать, и прочие похожие глупости… Хмелевский не встревал. Он наблюдал за Мирославом в зеркало заднего вида, а тот взял цветы и трепетно, как дитя, положил на колени. Он поглаживал лепестки, и в этот момент Адам испугался, насколько нездешним он выглядел. Дождь прекратился, но многие продолжали ходить с зонтиками. Ника смотрела и рассуждала, почему люди так часто покупают зонтики невзрачных цветов. Словно все они хотят оказаться под похоронным балдахином. Как в англоязычных фильмах. В них редко героев хоронят в солнечный день, и теперь Нике никогда не избавиться от этой ассоциации. В дождь, под своим чёрным зонтиком, она будет вспоминать Диму… — Где, ты говоришь, всё будет? — отвлёк её Хмелевский. — Какие-то Зайцы. — Зайцево. Это недалеко. — Всё равно, — прикрывая глаза, прошептала Ника. Они ехали молча. Радио тоже не включали. На светофорах машина мягко тормозила, потом также мягко набирала скорость, раскачиваясь на неровной дороге. На переезде пропускали состав. Хмелевский узнал вагоны — вчерашняя пропажа отправилась по адресу. На выезде из города сохранилось еврейское кладбище, ещё досоветское. Опавшая листва погребала могильные холмики. Ника провожала их с тоской. За окном мелькали деревянные домики, лесополоса из дикой смеси лиственных и хвойных деревьев, за ними — поля, обнажённая земля которых разбухла от влаги. Следом пейзаж сменила пожухлая трава и бурьян. Вдоль обочин тянулись овраги. Встречных машин практически не было. Под гору Хмелевский свернул, и как-то вдруг выросли сосны. Они клонились под ветром, выставляя напоказ вороньи гнёзда. Птицы то поднимались в пасмурное небо, облетая свои владения, то вновь прятались в ветвях, оглушая карканьем. Кладбище тоже появилось внезапно. Среди стволов Ника различила покосившиеся кресты: немного каменных, а всё больше железных. Из-за высоких оград проступали памятники: из латуни, мраморной крошки и мелового известняка. Кое-где они мешались с современными гранитными надгробиями. На стихийной стоянке не было места. Хмелевский объехал вереницу машин, прежде чем втиснулся, а затем пришлось обходить их пешком, возвращаясь к калитке. Ника поддерживала Мирослава. Паутина тропинок сплеталась в причудливый узор: расходилась в разные стороны, огибая безымянные холмики, протискиваясь между разноцветными изгородями со шпилями и голубками, и соединялась на узкой дорожке, упирающейся в пень. Деревенское кладбище в семидесятых отдали городу. В девяностых его закрыли. Редкие похороны стали приносить неудобства. Приподнимая корзинку, как икону, открывающую крестный ход, Хмелевский ориентировался на людей, толпящихся вдоль чужих могил, курящих в тени деревьев. Кто-то читал имена на надгробиях, кто-то перешёптывался, кто-то изучал дизайн памятников или вздыхал над заброшенными захоронениями. Чем ближе к месту, тем суровее лица присутствующих. Многие сдержали свечки и растерянно переглядывались, когда ветер задувал огонь. Немногие по сигналу батюшки крестились и клали земные поклоны. Сам он, размахивая кадилом, нараспев читал молитвословие, запинаясь, когда нужно было перевернуть страницу. Гроб, обитый недорогим, но качественным материалом, с незатейливым орнаментом, поставили прямо на ограду. Батюшка топтался около него, не зная, с какого боку подойти. Крышка была наглухо заколочена. В изголовье убивалась Мария Марковна. Виктор крепко держал её, но ни что не могло заглушить возгласов и надрывного «Сыночек мой! Димочка!». Анна прикрывала ладонью свечу и зажмуривалась при новом вопле. Хмелевский упёрся в громадного парня. Тот тоже держал перед собой венок, как щит, и всё шмыгал носом. Обойти его не получилось. Хмелевский рассудил, что и смысла нет, ближе — только у попа на загривке или на соседнем с ним памятнике. Ника одной рукой поддерживала Мирослава, другой обнимала его. Каждый шаг она проговаривала: «Ещё чуть-чуть… Давай повернём… Мурчик, дальше не нужно…» Мирослав слушался. Ника просила смотреть под ноги, и он опускал голову. Она придерживала ветку разросшегося куста, и он обходил её. Ника чего-то ждала, и он замирал подле неё. Повинуясь, Мирослав остановился. Впереди навзрыд кричала женщина. Он не узнал её. Заунывный фальцет взывал к Господу, просил помилования. А вокруг спины, спины: в пальто и потёртых куртках, в форме и кожанках, в плащах и ветровках, — незнакомые спины. — Мурчик… Он подался вперёд. — Мурчик, не надо… Внутри всё переворачивалось. Мирослав пробовал расцепить объятия, оттолкнуть Нику, но она останавливала его. Воздух царапал. Мирослав хватал его ртом, хватал, но не мог насытиться. В груди жгло. На лбу выступил холодный пот. Ошалелыми глазами он скользил по предметам и людям. — Мирослав… — наклонился Хмелевский. Он не обратил внимания, вырывал руку, отмахнулся. Здоровяк украдкой косился назад. Когда шорох и толчки стали явственнее, повернулся с неприкрытым раздражением. Но до него не было дела. Сжимая зубы, кривя лицо в гримасе, светловолосый паренёк давился слезами. Он хрипел, всхлипывал, спотыкался, и умирить его не удавалось. От этой картины здоровяк смутился, а от властного окрика: «Илья, уйди!» —окончательно стушевался, посторонился, открывая фигуру в чёрной рясе, обессиленную Марию Марковну на руках зятя, а между ними кофейного цвета ящик… Мирослав пошатнулся. Цветы выпали. Хмелевский подхватил его, развернул к себе и, приговаривая: «Не смотри! Слышишь? Мирослав, не смотри», — прижал к груди. На них оборачивались, рассматривали. Шептались. Артём, куривший на лавочке у чужой могилы, перешагнул через ограду и помог усадить Мирослава. Коля, насупленный, вытащил из-за пазухи флягу и влил ему в рот мутную жидкость. Ника отгоняла его, просила остановиться, а тот: «Это лекарство», — пока Мирослава не вырвало. — У вас там спирт? — роясь в сумочке, прошипела Ника. — Обижаете. Домашний самогон. На почках. — На почках ты утром выпил. Это из арбузных корок. Если с ацетоном не перепутали. Ника зло зыркнула. — Да шутит он, — примирительно сказал Хмелевский. Воды ни у кого не оказалось. Ника обтёрла Мирослава влажной салфеткой. Заставила высморкаться. Зачесала ему чёлку, подставляя кожу прохладе. Мирослав прикрывал глаза, доверяясь её прикосновениям. Голова кружилась. В какой-то момент он бессильно уронил её, Ника вскочила, снова их обступили Хмелевский и двое парней. — Славик, — похлопал его по щекам Артём. — Дыши, приятель. Давай со мной. — Чтоб его от вашего курева стошнило? — протестовала Ника. Тогда он выплюнул окурок и демонстративно сделал вдох, затем так же демонстративно выдохнул. Мирослав пробовал повторить, но сбивался с ритма, дыша часто и надрывно. — Вы видите, не помогает! — Ну, давайте к сиське его прижмём. — Нарываетесь? — Удивляюсь. Что вы его так опекаете? — Не ваше дело. — Может, ещё? — во фляге булькнуло. — Спасибо, уже пробовали. — Слава, — позвал Артём и, схватив его за челюсть, закрыл рот. Мирослав дёрнулся. — С ума сошли? Отпустите! — Ника, тише! — Пусть носом дышит. — Ему больно! — Не барышня, потерпит. Мирослав рефлекторно вцепился в смуглую волосатую руку. Всхлипывал. Жалобно постанывал. Дышал он по-прежнему с трудом, глаза слезились. Артём удерживать его внимание своими «Славик» и «Вдох-выдох». Ника нависала над ними, сама не замечая, что тоже дышит по команде. Опять заморосило. Присутствующие оживились: достали зонтики, поглядывали на тучи, самые стойкие предавались ритуалу. Батюшка читал, но даже в его интонации проскользнула спешка. Кадило совсем не дымило. Последние свечки потухли. Анна продолжала укрывать от непогоды погасший фитилёк. Наконец, священник достал кропило, окунул в святую воду. Сначала капли упали на гроб, затем на близких родственников и первые ряды. Он ещё несколько раз воззвал к Господу, перекрестился и кивнул трём мужчинам, дожидавшимся в стороне. Всё пришло в движение. Анна собирала свечи, здоровалась с теми, с кем ещё не успела, на ходу пожала руки батюшке, передав благодарность. Мужчины в изношенных халатах, перебросив верёвки, опустили гроб в яму. Туда же полетели свечи и первые комья земли. Люди поочерёдно подходили, кланялись, смахивали скупую слезу. Пара эмчээсовцев постояли, сложив в одинаковых позах руки. Подошёл и Илья. Тоже бросил немного земли, пробормотал под нос, поставил в общую кучу венок. За ним настала очередь Хмелевского. Ника, поглощённая Мирославом, махнула ему, и он попрощался. Как умел. Не дожидаясь, пока рабочие спецкомбината закончат, Виктор увёл Марию Марковну. Их сопровождали женщины в траурных платочках. У свежей могилы осталась Анна. При ней вырос земляной холм. Мужчины убрали брезент, защищавший другое надгробие, и на Анну с памятника воззрились живые глаза отца — точь-в-точь Димины. Пока один рабочий лопатой выдавливал очертания православного креста на земле, другой поставил крест деревянный с новенькой табличкой и повязанным кружевным рушником. Пришла очередь разбирать венки. Анна выбрала лучшие и попросила выставить вперёд. Могилу скрыл шалаш искусственных цветов. Для надёжности его скрепили теми самыми лентами с соболезнованиями. К основанию креста Анна поставила фотографию в рамке. Они выбрали ту, что висела на Доске почёта в пожарной части. Матери Дима на ней казался благородным. Перед ней Анна оставила зажжённую лампадку, положила многочисленные гвоздики. Одновременно с этим она разговаривала со знакомыми, принимала конвертики, приглашала на поминки. — Сейчас я уберу руку, а ты пообещаешь контролироваться себя. — Да убирай уже! Мирослав устало моргнул, и тут же хватка ослабла. Кожей он всё ещё чувствовал прикосновение грубых пальцев и с детской опаской провёл рукой по лицу. Вытер губы, влажные от дыхания и слюны. — Спасибо, — в голосе не было силы. — Давно не виделись. Артём тоже повозил ладонью по штанине, после чего достал новую сигарету и прикурил. — Давненько, — согласился он. — Жена у тебя бойкая. Мирослав потупился, а Хмелевский вставил: — У меня. У меня жена бойкая. Коля невесело хмыкнул: — Извиняй, мужик. Сразу не разберёшь… Ника проигнорировала выпад, ухаживая за Мирославом. — Я хочу подойти. — Не надо, Мурчик… — Отчего же? Все подойдём. Мы же для этого здесь. — Послушай, что ты встреваешь постоянно? — А что вы командуете, не жена? — Я сестра. — А это не с вами Юра разговаривал? Он предупредил, что Славик «расстроен», но, как по мне, это настоящая истерика. — Какой вы проницательный. Поздравляю! — Я цветы уронил, — невпопад произнёс Мирослав. — Я их собрал, — Юра осторожно дотронулся до его плеча. — Правда, некоторые бутоны помялись. Артём помог Мирославу подняться. Ника возражала, но Коля аккуратно придержал её и сам подхватил Мирослава под другую руку. Они назад перешагивали через оградку, когда дорогу им преградил Виктор. — Надеюсь, вы довольны устроенной сценой? — Щас не понял. — Зачем вы его привели? — О нет! Сцены ещё не было, — Ника загородила собой Мирослава, — но вы со своей женой серьёзно на неё напросились. — Не собираюсь оправдываться. Но что вы хотели? Чтобы все обо всём узнали? — Виктор театрально развёл руками. Кладбище практически опустело. Рабочие собирали инструмент. Анна поспешно с ними договаривала, оборачиваясь на голос мужа. — Вам недостаточно разделить семью, хотели ещё и память Димы опорочить? Так, что ли? — Чё-т совсем не понял… — Не ты один. — Чем опорочить? Своим присутствием? Вы в своём уме? Я же к вам как к людям обращалась. Дима нам тоже дорог. — Избавьте нас от этой демагогии. Вы сравниваете кровные узы с… Не знаю даже, какое цензурное слово подобрать. — Вот когда твоя Аня помрёт, а тебя на похороны не позовут, тогда и слова нужные найдутся. Уж поверь мне, — заступился Хмелевский. — Что вы сравниваете! — А в чём разница? — горячилась Ника. — Во всём! Мы муж и жена. Мы в церкви венчаны. А это… — при каждой запинке Виктор размахивал руками. — Даже интересно. — Это противоестественно. И вдобавок незаконно. Подобные болячку веками вытравливали, а вы её превозносите, как новую религию буквально. — Ну, ничего оригинального, — хмыкнул Хмелевский. — Хорошо судить по другим. А как вы запоёте, если ваш сын ударится в извращения? — Я его буду поддерживать! И ему не придётся тайком знакомить меня с любимым человеком под видом приятеля, — отбилась Ника. — Не надо, — Мирослав было дёрнулся, но тут же осел, и Артёму пришлось сильнее обхватить его, чтобы удержать на ногах. — Витя, не разговаривай с ними. — Здравствуйте, Анна! Как ваш зуд? — Не твоё дело! — её лицо прямо вытянулось. — Я вот думала, может, это отличительная черта мерзавок? — Рот закрой! — Не ори на мою жену! — Что вы так лупаете на меня глазками? Не ожидали увидеть? — Считаешь, ваше присутствие что-нибудь изменило? Ну, что же ты? Пожалуйста, вот могила, вот крест — любой может подойти. Но это уже не важно. А заешь, почему? Потому что приведи ты сюда хоть целую роту — вас не существует. Кто вы? Хоть один человек с вами знаком? В жизни Димы вас не существовало. Он предпочёл вычеркнуть одного проходимца, нежели всех родных, друзей, коллег. Вот и всё. Пусть хоть утрётся соплями. Вместо её тирады Ника слышала, как Мирослав снова плачет. Подобно ей, Юра бессвязно повторял: «Мирослав, всё хорошо», — неловко поглаживал его по спине. Коля пил из фляги. После каждого глотка морщился и утыкался носом в запястье. Илья ушёл к машине. Он удалялся грузной походкой. И была в его богатырской фигуре боль, разочарование, неприязнь, — так что и сама фигурка сделалась какой-то сморщенной. Вдогонку ему летело: «А мы вас ещё в доме принимали», — Анны. — Можешь говорить что угодно. Димы нет, он не ответит. Но это ничего не меняет. Диму это не изменит. И не изменит его чувств. — Дорогая Вероника, чувства, не подтверждённые делами, — болтовня. Кстати, передай своему невменяемому, чтобы выметался из чужой квартиры. Пока я не обратилась, куда следует, — Анна взяла мужа и повела прочь. Ника ударила кулаком воздух и прижалась к Хмелевскому.