Связь

Дел чертовски много. Буквально "за гланды", как зачастую изволил выражаться господин Левин, в очередной раз чего-то не успевая. Поначалу Артем долго не понимал всей емкости смысла такого странного, отчасти даже вульгарного выражения, зато теперь прекрасно осознает, что именно Макс имел в виду. Забот так много, что в глотке застревают, заставляя ту нервно сжиматься вместе с грудной клеткой. Некогда даже дышать. Краснов так погружен в работу, что старается как можно дольше не отвлекаться на втягивание кислорода в легкие, пропуская сразу несколько глубоких вдохов и выдохов. Он ведь, по большому счету, ровно такой же как и все. Обычный человек, задница которого начинает гореть лишь тогда, когда в нее ощутимо больно клюет жареный петух. Он был уверен в том, что Левину утвердят ходатайство об условно-досрочном, и никак не хотел сглазить раньше времени, начиная заранее подготавливать пространство (и себя самого) к его возвращению. Нужно так много и сразу, что если бы не помощь Арти, Артем бы, скорее всего, разорвался на сотню маленьких вампирят. Договориться с нотариусом, утрясти денежные вопросы с Мишей, переустановить счетчики, купить, наконец, новую стиральную машинку, битый час сидя на корточках рядом с сантехником, сквозь зубы матерящимся на несовершенную систему водоснабжения - чрезвычайно времязатратно. Краснов ведь почти не появлялся в этой квартире. Разве что раз в пару месяцев для того, чтобы прибраться, проверить водопровод и электрику, и напитать нежилое пространство хоть какой-то энергетикой. Без присутствия человека, рано или поздно, все начинает неумолимо рушиться. Отваливаются крючки, рассыхаются двери, текут трубы, и даже окна на балконе пропускают все больше холодного воздуха. Странно, что Чернышев, которого он регулярно впускал сюда пожить, не жаловался на стылость воздуха в его спальне. Артем не позволял никому занять такое ценное сердцу пространство, не сдавал под найм, даже посуточное не оформлял, и единственным гостем здесь был лишь Арти, в очередной раз ушедший от такого же очередного бывшего-"козла". Артем морщится от едкого запаха санитарного геля, уже в третий раз драя и без того чистую ванную, но ему все равно не нравится то, что он видит. И как же он раньше спокойно мылся в этом кромешном ужасе с желтыми многовековыми потеками на местами сколотом дне? Не нужно было слушать Левина в самые первые годы, а стоило просто взять на себя ответственность, нанять адекватную бригаду и сделать в старой халупе нормальный европейский ремонт. Макс не простил бы, но впоследствии бы непременно привык. К тому же Артем не планировал оставлять условного старика прозябать свои криминальные годы на окраине Чертаново. Манипуляциями, угрозами и шантажом думал непременно переманить того к себе, в просторную и светлую трешку в новом элитном районе, но теперь все настолько не определено, что заикаться об этом пока точно не стоит. Руки нещадно щиплет от обилия чистящих средств, и Артем, наконец, решает сдаться, растирая свербящий нос сгибом запястья, и похуистично махнув рукой на то, что уже невозможно исправить. Он бы непременно закончил раньше. И с квартирой, и с банковскими выписками, и даже с самим собой по возможности, вот только неожиданный звонок Малафеева вчерашним утром смешал все его планы с грязным ноябрьским снегом. Краснов никогда и ничем не считал себя обязанным ни одному своему бывшему любовнику, но Слава - это принципиально другое. С ним врать и отнекиваться не то что не получается, а даже не хочется ни единой минуты. Можно сказать, что именно по его вине он потерял целый день, но... обвинять давнего партнера, с коим удалось сохранить теплую и крепкую дружбу, он ни за что не станет. Так сложились обстоятельства, а значит, так и было нужно. В очередной раз Краснов жалеет, что так и не приучился носить часы. Постоянно сверяться со временем в смартфоне, валяющемся на разобранном и чистом кухонном столе, ничуть не менее утомительно, чем волнительное и тревожное ожидание. Николь написала ему уже в начале восьмого. Значит, где-то к восьми их и ждать. Разумеется, если не станут делать слишком продолжительные остановки на дороге. В противном случае у Артема есть риск не дождаться Максима - подохнет от зудящего в ребрах нервоза. Если честно, в голове все еще не оформилась и не утвердилась окончательная мысль: встретить Левина, или же, подготовить квартиру к его приезду, и оперативно съебаться домой, давая колдуну стратегический зазор для прихода в себя. Артема безжалостно мотает от одной версии к другой, но найти ответ даже в самом себе едва ли менее сложно, чем в чужой темной и непроглядной душе. И хочется, и колется, и руки немеют, и живот крутит, и страшно так, как за всю непродолжительную жизнь бывало крайне редко. Челюсть сводит, на языке кислит и щиплет привкус перманентного волнения, и Краснов неустанно цедит одну за одной, стряхивая пепел в выгоревшую на солнце кофейную банку, привезенную Максом сюда, наверное, еще тогда, когда Артем только лишь говорить научился. Может, чуточку позже, но исход один: та была здесь ровно столько, сколько вампир сам жил в этой квартире. Эдакий талисман девяносто седьмой двушки из ветхой чертановской девятиэтажки. Левин строго-настрого запрещал ее выбрасывать. И кто Краснов такой, чтобы покушаться на святое, даже ради чужого удобства? Арти строчит, как пулемет, Слава то и дело отмечается сообщением в диалоге, и даже Алена, по счастливой случайности угадавшая с луком на день без непосредственной вампирской помощи, и та умудряется отчитываться ему с очередного званого обеда, плавно перетекающего в ужин. Сговорились, что ли, все? Ему и без того нестерпимо-некогда, но оставить сообщение непрочитанным Артему не позволяет сколь не воспитание, столь собственная маниакальная педантичность. В очередной раз оттарабанивая Малафееву сообщение, Краснов едва не упускает из виду кипящую на плите кастрюлю, и окончательно теряет последнее терпение, тихо рыча сквозь плотно сжатые зубы и нервно скручивая газ, с резким грохотом водружая наверх эмалированную крышку. Само дойдет. Как все тот же дед говорит: "горячо сыро не бывает". Вампир беспечно и счастливо позабыл, каково это - метания семейного быта. Клининг, кейтеринг и доставка - необходимая в жестком временном ограничении квинтэссенция, всерьез облегчающая его современную жизнь. Поначалу, конечно, было дико. Наученный горьким опытом и не менее терпким и ядовитым Левиным, Артем, в самом-то деле, совсем не такая белоручка, коим стал в последние годы. Существование с колдуном научило его и супы варить, и в сливном бачке ковыряться, и потрепанный жизнью движок старого Джерри с пользой перебирать. Вот только к хорошему привыкаешь слишком быстро. Хлебнув вольной и пресыщенной богатой жизни, Краснов уже не думал лезть во что-то самостоятельно. Вызывает сомнения - выброси, сломалось - вызови мастера, заглохло - набери эвакуатор и отгони машину в сервис. Страшно даже подумать, отчего Левин, при всем-то его скопленном состоянии, жил той жизнью, которую Артем отчаянно хотел бы забыть. Есть в этом конечно что-то романтичное, что-то винтажное, что-то рукотворное и приближающее тебя к простым смертным, но... с-сука, нет. "Нет" категорическое и решительное. Если есть хотя бы один крошечный шанс сделать собственную жизнь лучше - Краснов жадно вгрызается в него всеми зубами. И Левину того же сердечно пожелает, пусть и понимает, что консервативный дед, скорее всего, так и продолжит, будто Царь Кощей, чахнуть над собственным златом на старом троне. Трон-то, блядь, собственноручно отреставрирован. Наскоро закидывая в себя кофе из заранее привезенной в квартиру кофемашины, Артем понимает, что у него остался всего только лишь час для того, чтобы решить: мужественно дождаться колдуна, или же, трусливо сбежать от неизвестности глубоких карих глаз, прячась от тех за светлыми стенами в духе современного минимализма. И Слава еще так вовремя, тактично и деликатно пригласил его на ужин... Краснов отказал бы решительно и жестко, если бы точно знал, что между ними все еще может хоть что-то быть, но теперь мешкает, перебирая пальцами по глянцевой глади защитного стекла, взвешивая все "за" и "против". Да, ему все еще страшно. Страшно не от того, что понятия не имеет, как реагировать на только что "откинувшегося" Левина, а от того, что все это время вампир безжалостно накручивал самого себя. Артем понимает, что если углядит в родных глазах хотя бы тень безразличия - непременно разобьется на сотню ледяных осколков. Кто его потом собирать будет по начисто отпидоренной квартире? Он уже думает согласиться на предложение Малафеева, хотя бы для того, чтобы больше не терзаться сомнениями, снимая телефон с блокировки и с уверенностью трусливого лесного зайца стараясь сбежать от возможных последствий, но сердце внезапно пропускает один удар за другим. Очередной пустой звук, донесшийся из собственной груди, стремительно затирается под оглушительным щелчком проворачиваемого в двери ключа. Краснов едва успевает покрепче сжать питерскую кружку, почти выскользнувшую из ледяных пальцев, и понимает, что теперь бежать ему решительно некуда. Опоздал. Зато Левин, в отличие от него, заявился сильно заранее, что заставляет бесполезную сейчас мысль вспыхнуть где-то на периферии: с какой же скоростью ездит госпожа Кузнецова? Мир замедляется до скорости зажеванной в видеомагнитофоне пленки. Артем, вовсе забыв о том, как нужно дышать, зачарованно глядит на то, как проникает в темный коридор свет с лестничной клетки, как ярко вспыхивают сразу все верхние лампочки вычурной советской люстры в прихожей, и крупно дергается от звяканья тяжелой связки ключей, устало упавшей на тумбочку. На тумбочку имени Краснова, между прочим. Вампир жадно тянет носом воздух, но понимает, что собственная нервозная паника напрочь ослепила все его хваленые рецепторы. В голове разверзается такой аншлаг, что сама Регина Дубовицкая бы ему сейчас позавидовала, и Артем понимает, что качественно проебывает все свои возможные реакции. Хочется сразу и все: броситься в коридор и с беспрецедентной наглостью запрыгнуть на Левина прямо с ходу, и параллельно с этим вдавиться прямо в холодильник, будто хамелеон мимикрируя подо все налепленные на него магниты. Максим еще будто бы издевается - даже голоса не подает (как и он сам, собственно), с аккуратным хлопком закрывая за собой входную дверь, громко вжикая молнией на куртке. Стало быть, в настроении. Не будь в нем, и стены бы содрогнулись от грохота с размаху влетевшей в пазы створки. Вообще, за себя чертовски стыдно. Артем так долго, тщательно и скрупулезно делал себе имя и лицо, что теперь не может простить себе детского и искреннего страха, пробравшего его до самых костей. Наверное, именно так чувствуют себя малолетние школьные хулиганы, ожидая отца с очередного родительского собрания. Но Краснов, все же, не просто так жестко и цинично дрессировал себя все эти годы. Вдох, выдох, короткая встряска, и он уже может смотреть на вещи чистым и ясным взглядом. Это неизбежно. И лучше бы им разобраться во всем прямо сейчас. - Выглядишь так, как будто тебя избили. - Серьезно, Краснов? И это все, что ты можешь сейчас из себя выдать? Едко вернуть Левину все его давние и уже отчасти совсем позабытые колкости? Артем сам себя в этот момент ненавидит, и все одно плавно вышагивает в прихожую, складывая руки на груди и приваливаясь плечом к выцветшим обоям - точь в точь также, как Максим встречал его когда-то. Подранного, потасканного, побитого, с расквашенным носом и налетом ядовитого цинизма на прикушенном языке. - А ты так, словно на тебя места в газовой камере Бухенвальда не хватило. - Темные и родные глаза обжигают до самой души. Просверливают реберную клетку, проникая как можно глубже, будто наизнанку теперь выворачивая, и вовсе не выглядят холодными, пустыми и отстраненными. Краснов резко смаргивает, шире растягивая губы в оскалистой улыбке, а глядит настороженно, вкрадчиво, недоверчиво будто. Это что, подъеб какой-то? Сначала дед выставляет тоталитарные условия, на основании которых Краснов непременно обязан съебаться из его жизни, а теперь вот так запросто оглядывает с порога с ног до головы, снисходительно и пространственно улыбаясь? - Ну, ну, брось. Я прекрасно знаю, что ты хочешь мне сказать. - Максим, в самом деле, выглядит весьма и весьма замечательно. Чуть более посеревший, разве что, от отсутствия солнечного света, и постаревший сразу на десятку, но все так же мужественно и восхитительно. Бодро. Артем думал, что из мест не столь отдаленных чуть другими возвращаются. Измотанными, выпитыми, уставшими и совершенно опустошенными. Но Левин, похоже, оказался качественно сильнее всех возможных тамошних невзгод. - Что ты поступил как козел? Ты это имел в виду? - Прикусить собственный язык оказывается сложнее, чем остановить жадный и оголодавший взгляд, скользящий по замершему на половике колдуну. Максим не спешит проходить в квартиру, не спешит к домашнему уюту, просто стоит, убрав руки в карманы потертых старых джинсов, и уверенно жжет его мудрыми и покровительственными глазами, чуть откинув голову набок. И даже не думает оскорбляться, дергая углом рта на резкое и циничное выражение, долго и шумно выдыхая, покачивая еще более укрепившимися в темных волосах сединами. - В том числе. Давай позже. Дай хоть посмотреть на тебя для начала. - И это даже теперь не просьба, а самое настоящее требование. Спокойное, вдумчивое, размеренное, но требование. Краснов уже и позабыл, какая она - чужая совершенная и прямолинейная бесцеремонность, и даже не замечает, как неумолимо меняется в лице, откидывая нижнюю челюсть, приподнимая по лбу брови. Нет, он совершенно серьезно. Вот так, будто ничего и не было. - Ты только скажи, мне тебя сразу к специалисту отвезти, или, народными методами попробуем? - Колдун так стремительно оказывается рядом, что Артем, потерявшийся в пространстве и времени, не сразу то понимает, едва не отшатываясь, резко и шумно давясь воздухом от обжигающе-горячей ладони, разомкнувшей замок рук на груди. - Ты на фотосинтезе, что ли? - Максим без долгих прелюдий перехватывает огненными пальцами запястья, с нажимом скользя шершавыми подушечками по лучевым костям, а Краснову от того скулить хочется, теряя все свое пафосное бахвальство. Хочется окончательно одурнеть, податься вперед, обхватить и сжать так, как только силы позволят, вжаться в яркие и потрескавшиеся губы и целовать, целовать, целовать, пока имя собственное не забудет. Но Артем все еще помнит то, что пережил за последние умопомрачительно-тяжелые полгода. И выступающие на теле ощерившиеся кости - далеко не самое страшное. - Разумеется. - А вот этого без пяти минут истеричного говна он у Арти невольно нахватался. Краснов старается уверенно выкрутиться из хватки родных и крепких пальцев, но Левин, будто дьявольские силки, напротив, жмет лишь сильнее. Показательно рассматривает увитые нездоровыми венами предплечья, крутит руки для того, чтобы считать выступающие кости на внутреннем сгибе запястья, и невесело, тяжело усмехается, глядя на то, как кожа покрывается мурашками от такого бесцеремонного и явного вмешательства. Вообще-то, нихуя не смешно. Ему, Левину. А Артему очень даже забавно глядеть на откровенно взволнованные темные глаза и на нацепленную на мужественное лицо маску, призывающую обладателя сохранять последние остатки здравомыслия. - Значит, к специалисту. - Максим отпускает, и это сейчас ощущается так, будто собственные руки из огня вынули. Краснов прикусывает нижнюю губу, сосредоточенно хмурясь и чуть более нервно, чем обычно, скатывает рукава излишне большой ему домашней дедовой клетчатой рубашки. Раньше как-то даже в пору была. Озаботился он, как же. Полгода ни слуху, ни духу, зато теперь врачами тыкает, будто так и нужно. И Артема это, конечно же, бесит. Вампир наглухо застегивает манжеты, натягивая рукава до самых костяшек, и снова уверенно складывает руки на груди, в очередной раз пытаясь закрыться от сногсшибательной энергетики, по которой скучал до подкатывающего к горлу комка. Смотрит с плохо скрываемым вызовом, точно также, как смотрел и всегда, вот только в этот раз, помимо желания доказать не благодаря, а вопреки, помимо непомерной жажды подковырнуть, вывести на эмоцию и сбить с небритого лица набившую оскомину маску, он чувствует в себе что-то еще. Что-то, что ему совсем не нравится. - А с чего ты решил, что мне вообще помощь нужна? - На язык уверенно лезут куда менее приятные колкости, но Артем все еще старается держать себя в узде, понимая, что покрывшаяся многочисленными трещинами крышка хрустального гроба внутри вот-вот разлетится фонтаном перламутровых брызг. Он чувствует такой многогранный спектр обиды, тоски, горечи, любви, непонимания и слепой щенячьей радости, что осознает - еще секунда, и его буквально разорвут на части собственные эмоции. Дед еще вовсе лучше не делает. Медленно, все же, ощутимо устало стягивает с изрядно укрепившихся плеч потрепанную кожаную куртку, цепляя ее на крючок, наконец, отпуская из своего метафизического поля хотя бы на секунду, а Краснов понимает, что уже готов сползти на пол по этой самой стене, которую так органично подпер сейчас собственным плечом. Сколько же воспоминаний с ней связано? Сколько раз вампир поправлял кожаный воротник, стряхивал с фальшь погонов несуществующую пыль, сколько впивался пальцами в лацканы и сколько раз уверенно стягивал ее с колдуна - уже не сосчитать и не вспомнить. Краснов задумчиво кусает губы, жадно, но бесшумно втягивая в себя переполненный чужим запахом воздух очнувшимися рецепторами, и скользит глазами по всему Левину сразу, четко отмечая то, насколько сильно тот раздался мышцами в тюрьме. И без того широкий был, а теперь и вовсе превратился в самую настоящую машину для убийств. Сухую, поджарую и смертоносную. - Тем, ты вроде так вымахал, возмужал, повзрослел, а все равно себя как пиздюк ведешь. - Это междудельное, даже слегка небрежное "Тем", брошенное через плечо, едва окончательно не выбивает почву из-под вампирских ног. Максим - единственный человек, кому он позволял так себя называть. И теперь накрепко позабытое имя вновь выворачивает наизнанку душу, заставляя ту разгореться и закровоточить заново. - Капризный и обиженный пиздюк, причем. - Ну вот подобные заявления уже не удивляют ни разу. Артем даже ухмыляется на подобную безапелляционность, все еще продолжая неотрывно следить за Левиным, вытаскивающим из карманов паспорт, крошечный кнопочный кирпичик, по которому все это время держал связь бес его знает с кем, потертую банковскую карту и несколько сложенных вчетверо бумаг. Только лишь теперь Краснов понимает, что он заявился на порог даже без сумки с вещами. Неужели, вышвырнул те прямо по дороге? В его стиле, к слову. И спрашивать об этом вампир точно не станет. Он же обижен, верно? - А у меня, по-твоему, нет повода? Может, мы уже обсудим это, или, так и будем вести эту странную и непонятную обоим игру? - Градус манерности не спадает даже теперь. Артем качает головой, выгибая выбритую бровь, и сосредоточенно глядит на Максима, задумчиво растирающего широкие ладони с характерным сухим и шершавым звуком. Видно, что он пока слабо соображает, где именно находится. Вспоминает постепенно, осматриваясь в прихожей, будто видит ту в первый раз, и словно бы вовсе не замечает душевных порывов вампира, вновь невольно раскрывающегося ему нараспашку. - Ты у нас королева драмы, мне-то что тебе объяснять? То, что я давал тебе шанс, а ты им, как дурак последний, не воспользовался? - Максим спокойно барражирует мимо, нервным щелчком включая свет в ванной, зашумев водопроводной водой, но Краснов не собирается более оставлять его в покое, следуя попятам, замирая в дверном проеме бледным и заебавшимся от чужих перескачек укором. - И что же это был за шанс, господин Левин, может, поделитесь своими соображениями на этот счет? - Артем клонит голову набок, неотрывно наблюдая за тем, как колдун мылит огромные руки привычно до самого локтя, как плещет в лицо водой, растирая короткостриженую голову, а думает только о том, как сильно ему хочется шагнуть ближе, опускаясь перед ним на колени, и тщательно, качественно и долго доказывать ему, как яростно и отчаянно скучал все эти годы. Наваждение не исчезает, и не исчезнет более, пока они будут продолжать находится в одном информационном поле. - Не надо делать вид, что ты ничего не понимаешь. И жертву из себя строить тоже бессмысленно. Я всегда знаю, что я делаю. А раз ты все еще не соскочил, что же, придется тебе теперь мучиться со мной до самого конца моих дней. - Вампир чувствует, как удлиняется от удивления собственное лицо. Вскидывает брови, стараясь выхватить чужой взгляд из-за перекрывшего его полотенца, и резко выпрямляет одну руку, упираясь ею в дверной косяк, перегораживая колдуну выход. - Серьезно? - Максим смотрит с таким... умилением, что Артема еще сильнее раззадоривает, заставляя сдавить раму пальцами, что есть силы, уверенно и непоколебимо стоя перед Левиным живой стеной. - То есть ты хочешь сказать, что это была моя проверка на вшивость? - Собственное сердце то замирает на несколько мучительно-долгих тактов, то вновь несется неровным галопом от непосредственной близости к темному колдуну, и Краснов, находя чужой снисходительный и мудрый взгляд, уже не готов теперь отпустить его вот так запросто. Пусть отвечает. И отвечает немедленно. - Это был шанс, Артем. Но я не могу помешать тебе трактовать это так, как тебе вздумается. Я думал, что ты хочешь жить нормальной жизнью. Но раз уж ты снова здесь, то больше таких поблажек со своей стороны я не допущу. Теперь будешь со мной до моего последнего вздоха. И в этом, кстати, виноват только ты сам. - Дед, будто в довесок к собственным словам, бестактно стучит указательным пальцем по резонирующей гулким звуком груди, и это становится тем самым фатальным жестом, заставившим крепкий минерал глубоко внутри взорваться миллионом осколков, жадно и яростно вгрызающихся в беззащитную и слабую плоть. Собственные глаза в мимолетном зеркальном отражении вспыхивают ярко-алым, и Краснов окончательно теряет всяческое терпение, резко и наотмашь ударяя по крепкой руке (разве что пальцы заледеневшие ушиб, да и только), уверенно толкая колдуна в раздавшуюся каменную грудь. Ему хочется рвать и метать. Крушить все, что только сейчас под руку подвернется, хочется разлиться смертоносным потоком темной энергии, хочется заорать, зарычать, вцепиться зубами в чужое открытое горло. Хочется убить за то, что все это время уверенно и хладнокровно раскачивал его на этих проклятых саморазрушительных качелях. Убить за то, что любит так сильно, как никогда доселе до этого момента не помышлял. - Ты издеваешься? - Хочется сказать так много, а выходит только это. Артем давит совершенно не своим голосом, чувствуя, как собственная энергия бьется внутри раскатистыми и бушующими валами, натыкаясь на непререкаемую преграду абсолютных и искренних чувств, оберегающих колдуна от самого себя. Нет, он никогда не причинит ему вреда. Даже если очень сильно того захочет. Краснов накрепко сжимает в пальцах жалобно скрипнувшую ткань хлопковой футболки, и хочет встряхнуть Максима точно также, как он встряхивает его собственными выпадами, но Левин не из тех, кто позволит так бесцеремонно с собой обращаться. Даже если это глубоко и искренне личное. Земля уходит из-под ног также быстро, как и меняется закружившаяся картинка перед глазами. Боль приходит чуть позже - жгучая, яркая, приторно-сладкая и сумасбродно необходимая. На бедрах непременно останутся крупные синяки от чужих крепких пальцев, как и на боках, которые Левин сдавливает с силой промышленных тисков, накрепко фиксируя его в этом позабытом и невероятно-желанном капкане. Краснов не сразу понимает, отчего оказался сидящим задницей на новой стиральной машинке, но тело реагирует куда быстрее, вторя чужой жадной тоталитарности. Артем возвращает сполна - обхватывает ногами с такой силой, скрещивая те на пояснице еще вчерашнего заключенного так, что становится совершенно неясно, кто же кого теперь держит. Прижимает ближе, вдавливая Максима в себя, цепляясь пальцами за каменные плечи, будто желая проникнуть ими прямо под кожу, взрезая мощные и сухие мышцы. Так близко, что нечем дышать. Вампир закусывает собственные губы, а смотрит на чужие, яркие, карикатурные, будто умелый портретист рисовал. Так тяжело, и так легко одновременно, что голова идет кругом. От Максима, от недостатка кислорода, не поступающего в сжавшиеся легкие, от крепких пальцев, сдавливающих насквозь, от жара мощного и опасного тела, грозящего вот-вот вплавиться в его собственное окончательно и бесповоротно. - Тихо, Дракула. Не забывайся. - Макс невольно тянет взгляд собственными непроглядно-черными сейчас глазами, и Артем не понимает, наказывает ли тот за несдержанность, или же наоборот поощряет ее. Краснов вмагничивается без права на возвращение. Даже не скользит глазами по испещренному шрамами лицу, так сильно затянул его темный и опасный круговорот первобытной власти и хищности. В этом дед хорош, как никто. Потому что подчиниться ему не значит проиграть, но напрямую означает выиграть. Хватка слабнет не сразу, лишь тогда, когда водоворот чужих глаз окончательно закруживает голову, едва не заставляя впасть в глубокий транс. Артем шумно, резко и порывисто тянет в себя воздух широко открытым ртом, резонируя от чужих горячих ладоней, плавно огладивших жгущие огнем места, и только теперь понимает, как пахнет явившийся сквозь года нервного и тревожного ожидания черный колдун. Влажной камерной сыростью, терпким и пряным запахом пота, мужества и непререкаемой силы, ставшей еще более неоспоримой и животной. Это уже совсем не тот Макс, которого он провожал тогда на пороге. Это совершенно другой человек. И спектр эмоций от него, принципиально-нового и неизведанного, щиплет на языке привкусом азарта, смешанного с откровенным безумием. - Кажется, нам пришла пора познакомиться заново. - Артем соскальзывает руками по крепким плечам, с нажимом ведя вниз по татуированным рукам, стискивает пальцами непомерно-широкие запястья, и уверенно задыхается, провожая те под трикотажную ткань прилипшей к телу домашней майки. Шершавые ладони снова жгут до костей, мелко царапая грубыми мозолями бледную кожу, и пускают по телу крупную и заметную рябь, не укрывшуюся от чужого цепкого и внимательного взгляда. Максим и впрямь глядит так, будто видит его впервые. Жадно, голодно, изучающе. Скользит по животу, бокам и ребрам, пересчитывая те большими пальцами, невзначай мажет по соскам, заставляя вздрогнуть и подавиться застрявшим в глотке выдохом, и плавно возвращается обратно, выпутываясь из крепкого замка собственных пальцев. Артем смотрит с завороженным и плохо скрытым безумием. Он и не думал, что скучал так сильно, цепляясь пальцами за край стиральной машинки, крепче охватывая колдуна в кольце ног, упираясь пятками в ягодицы. Макс отчего-то молчит. Замедляется. Прихватывает воротник рубашки, тянет ту с плеч, оставляя болтаться где-то в районе локтей, ощутимо жжет взглядом кожу, изучая пальцами выступающие ключичные кости, прощупывая с внимательным и аккуратным нажимом, и тяжело, шумно выдыхает, опаляя Краснова горячим дыханием. "Нет". Артем слышит это также четко и чутко, словно колдун сказал об этом вслух. Им вовсе не нужно трепать языками, чтобы быть понятыми друг другом. Вампиру лишь одно неясно - чужое глубокое недовольство, с которым Левин качает упрямой головой, приглаживая плечи восхитительно-горячими и шершавыми ладонями. Что за "нет", вообще? Какие могут быть барьеры, остановки и препятствия после стольких лет долгой и мучительной разлуки? Краснов ломается. Накладывает холодные ладони на впалые небритые скулы, оглаживая колючую щетину, клонит голову набок, внимательно, непонимающе смотрит в мужественное и уставшее лицо, и вкрадчиво выгибает бровь, будто негласно ищет причину столь резкой смены чужого настроения. Что, все же, уже не то? Сильные пальцы осторожно смыкают татуированные запястья, на мгновение прижимая те ближе к собственному лицу, и плавно отводят их ниже, устраивая на крепкой груди, в которой пожарным набатом гулко колотилось мощное колдовское сердце. Как Артем отвык от этого чувства, которое теперь ловит всеми рецепторами, вдавливая ладони ближе, ощущая, как то мерно резонирует внутри, отдаваясь вибрацией до самых локтей. - Что не так? - Все же, решается озвучить собственный бьющийся в висках вопрос вампир, приближаясь едва ли не вплотную, совсем слегка задевая кончиком носа чуже горячие губы, в которые так сильно хотелось впиться своими собственными. Отвык? Позабыл? Больше не испытывает того, что испытывал раньше? Если Максим продолжит молчать, Краснов от этой неизвестности с ума сойдет. Колдун чувствует это, и решает благородно сжалиться над бушующими душевными метаниями, тепло и неожиданно-мягко, как раньше, оглаживая ладонями шуршащие обилием браслетов запястья. - Тебя теперь только на холодец. Сломаю и не замечу. Нет, Тем, это вообще не дело. Стройность болезненности рознь. В норму придешь, тогда и поговорим. - Сказал как отрезал. Мягко правда, даже очень тактично с его стороны, и все же неприятно. Артем скучал. Силы темные, как сильно он скучал, но спорить с Максом в определенных вопросах буквально также результативно, как и пытаться пробить танковую броню перочинным китайским ножиком. В самом деле ему очень и очень досадно. До легкого озноба, который пробирает сейчас от внезапной доли разочарования, разбившей ожидания в осколки, но... по факту Левин прав. Прав зачастую и во многом, но в этом теперь особенно. Максим вовсе не обязан принимать его любым, каким бы он ни был. Все это бессовестное вранье, если честно, мол, когда любишь, тогда будешь все недостатки как должное глотать. Все куда сложнее. Когда любишь, не спускаешь на тормозах слепо и все подряд, но учишься говорить и отстаивать свою точку зрения так, чтобы вторая половина поняла тебя, и разумно, здраво и необидчиво сделала все возможные выводы. У колдуна сейчас есть полное и непререкаемое право отказаться и выдать свое собственное мнение, с которым, как минимум, нужно считаться, и, как максимум, уважать его. Краснов и сам бы не принял Максима, если бы тот вернулся из колонии тощим задавленным анорексиком. С ума бы сошел от такого, наверное. И рад бы сделать скоропалительный вывод о том, что у деда попросту не встает на узников концлагерей, но нутро совершенно другое подсказывает - это волнение. Тревожное, искреннее и совершенно неподдельное волнение за него самого. - Это нечестно. - Бубнит Артем, опуская голову и утыкаясь лбом в колючий подбородок, но уже чувствует, как первобытная доля страсти, во мгновение вспыхнувшая в крови и пространстве, рассеивается, будто предрассветный речной туман. Потому что понимает - честно. Максим имеет веские основания выдвигать ему требования, ведь Максим не просто партнер, но единственный любимый человек, которому вампиру совершенно не хочется делать больно ни нарочно, ни неосознанно. Он оберегает. Разумеется, в своей привычной и чудаковатой прямолинейно-резкой манере, но заботится, ценит и бережет. Так берег, что даже решил от него откреститься, чтобы Артем имел возможность вольной жизни без него хлебнуть. Тут правда не прокатило, потому как последствия оказались куда чернее и пагубнее, чем они оба могли бы предположить. Левин-то ведь тоже поистрепался за это время, Краснов это прекрасно чувствует. Как бы ни храбрился мужественный и отчаянный рисковый мужик, у него у самого душа наизнанку вывернулась. Вампир ощущает это только лишь сейчас, когда имеет беспрецедентную возможность вновь познать его обонятельно, тактильно, зрительно, ментально и энергетически. Сам извелся, оттого и глядит теперь так, что прямо в барабан этой стиральной машинки забиться хочется. - Честно, Тем. Честно. Считай, что это мои условия. Не хочешь по-хорошему, как говорится... - Макс, вопреки своим привычным менторским речам и предварительно-грубым действиям, смягчается до состояния того самого Левина, который накрепко обнимал вечно торчащего на кухне вампира по утрам. С ума сойти, с тех пор прошло так много времени, а Артем все еще также доверчиво и открыто жмурится, подставляясь под горячие губы, сухо уткнувшиеся в сморщенный лоб. Они такие - вечно полярные. Их бросает то в первобытную и необдуманную страсть, то в совершенно неторопливые порывы какой-то совсем несвойственной их амплуа нежности и бережности. И вот теперь Краснову и впрямь стыдно и неловко за то, что так довел себя за последние полгода. И хочется сказать, что Максим сам во всем виноват, но нет же. Не виноват ни капли. - А ты пытался по-хорошему? - Вампир даже огрызается совершенно беззубо и беззлобно, плавно подаваясь вперед и накрепко обнимая Левина поперек груди, смыкая руки замком на раздавшейся спине. Это теперь уже вертолетная площадка какая-то. Чем их там на зоне, вообще, кормили? Так давно хотелось. Артем жмется как можно ближе, неторопливо и вдумчиво, вовсе переставая спешить, цепляясь пальцами за ткань футболки, и самозабвенно притираясь щекой к ключице, поднимаясь выше и утыкаясь горбатым носом в горячее и доверчиво открытое ему горло. Макс даже теперь не пахнет колонией. Он пахнет исключительно Левиным, и никак иначе. Краснов жадно тянет пряный колдовской запах, срываясь на непрофессиональный задавленный то ли скулеж, то ли всхлип, когда чувствует, как сильные и большие руки накрепко обнимают в ответ, оглаживая ладонью бритую голову, и хочет только лишь одного - просидеть так целую вечность. Теперь у них есть все время мира для того, чтобы узнать друг друга заново. Чтобы вспомнить, познать, постичь, вновь привыкая друг к другу даже тогда, когда кажется, будто и не расставались вовсе. Максим молчит, прекрасно понимая, что говорить что-то уже бессмысленно - вампира лишь могила исправит, и то далеко не факт. Мерно гладит по спине, упрямому затылку, аккуратно прижимает загривок, пуская по коже толпу мурашек, греет, исцеляет и закрывает от всего мирового дерьма, творящегося вокруг. Даже от его собственного, что внутри так долго темнотой бесновалось, теперь защищает. Разъяренная, обозленная обидой и потерей сила, клокочущая внутри все это время, подчистую сжирающая собственного хозяина, отступает перед другим, более сильным, мощным и надежным. Забивается в глубокую нору, по щелчку пальцев превращая Краснова обратно в чувствующего и живого человека. И как вообще можно было подумать, что он сможет нормально жить без всего этого? - Ладно, Освенцим, иди мне чистые вещи лучше найди. А это добро сжечь нужно к чертовой матери. - Максим тактично похлопывает по спине, вновь возвращая вампиру ощущение времени и пространства, а Краснов все никак не может заставить себя оторваться от жара крепкого и сильного тела, считывая мощное и гулкое сердцебиение колдуна собственной грудью. От него, к слову, тонко тащит Николь и ее сладковато-приторным парфюмом. Вампир обязательно поговорит с ним об этом, но уже наверняка не сегодня. - Ага, значит, не забыл, как раздавать указания. - Артем напоследок притирается носом к пульсирующей сонной артерии, и отстраняется, скалясь в зубастой улыбке, оглаживая короткостриженую седеющую голову потеплевшими на пару градусов ладонями. Наконец, теперь он может внимательно и детально рассмотреть его лицо. Да, Максим немало постарел и измотался, но он все также нестерпимо-красив, каким и был всегда. И даже еще лучше, несмотря на глубокие мешки, залегшие под веками и обилие морщин, собравшихся в уголках благородных каштановых глаз. Левин - это не на модельном. Левин - это не гиалуроновые маски, не гидрогелиевые патчи, не обилие косметики, расплодившейся в ванной комнате, и не панический страх порезов или ожогов, оставляющих нестираемые шрамы на тонкой коже. И один самый заметный, устроившийся на правой части тяжелой и упрямой головы, оказывается ярчайшим тому подтверждением. Макс красив сам по себе. С его сумасшедшей энергетикой доминантного альфа-самца и настоящего мужика, он попросту не оставил Артему ни единого шанса однажды в него не влюбиться. Краснов поднимает руку, мягко, изучающе чертя кончиками пальцев по кривой светло-розовой линии, тянущейся от самого уха, тонко считывая болезненность связанных с ней воспоминаний, и досадливо прикусывает нижнюю губу, чувствуя, как внутри поднимается волна обжигающей, но благородной ярости, желающей отыскать и наказать легкомысленных обидчиков. Хотя, зная Максима, сам факт непременного справедливого возмездия не может быть поставлен под сомнение. - Ну, все, угомонись. Фонишь. - Левин придерживает запястье пальцами, отстраняя его руку от лица, сухо тычется губами в основание ладони, заставляя судорожно подавиться вдохом, и уже собирается отойти, но вампир совершенно не намерен отпускать его просто так. Уж что что, а поцелуй за все это время он заслужил абсолютно точно. Они оба его заслужили. Артем не оставляет возможности передумать и засомневаться, просто закидывая руки на крепкую шею, и подаваясь ближе, прижимаясь приоткрытым ртом к горячим и обветренным губам, которыми колдун с периодической регулярностью доводил его до исступления. Он словно забыл, каково это - целовать Левина. Плавно, неторопливо, вдумчиво и аккуратно, пока еще только пробуя чужие губы на вкус, упираясь локтями в мощные плечи и методично оглаживая пальцами настырную седеющую голову. Максим, кажется, тоже запамятовал. Мягко, изучающе сминает губами губы, не проникая глубже, устраивая горячую ладонь на затылке - знакомится заново. Вспоминает неспешно и осторожно, так, словно вампир может укусить его в кровь. Да, может. И непременно укусит. Но не здесь и не сейчас. Жмется чуть крепче, проникая языком в ротовую полость, коротко поддевая кромку верхних зубов, а Артем самозабвенно и горячо плавится, отчаянно благодаря Вселенную за такой несметный в своей щедрости шанс, что она подарила ему сегодня. Шанс влюбиться в Максима Левина заново.