Связь

Вновь сживаться с колдуном на одной совместной территории оказывается не в пример сложнее, чем Артему думалось в самом начале. И дело вовсе не в том, что им удалось всерьез отвыкнуть друг от друга, не в том, что Максим за время отсидки стал куда жестче, кольче и безапелляционнее, и даже не в собственном плотном рабочем графике, свободные часы в котором найти оказалось труднее, чем воду в испепеляющей все живое пустыне. Нет, все куда проще, буквально до банального нелепо - Краснову тяжело быть рядом с Левиным, и не иметь возможности получать его так, как и раньше, в любое удобное время и в любом даже самом неподходящем месте. Это - его наказание за откровенную и циничную нелюбовь к самому себе. Сущая пытка, если глядеть правде в глаза. Вампиру настолько странно, чудно, досадно, обидно и нервозно, что иногда собственные эмоции неумолимо брали верх над холодным и здравым смыслом. Сколько раз он уже порывался затащить колдуна в постель? И не сосчитать. А Максим с упрямой доминантной хладнокровностью поседевшего шкурой вожака все так же методично и пуленепробиваемо спокойно отрывал от самого себя чужие руки, безжалостно остужая буйный и пылкий вампирский нрав. "Нет". Это чертово "нет" уже вбилось в подкорку, заставляя Артема невольно запустить в себе процесс, в котором он получает щедрую возможность снова соответствовать чужим ожиданиям. Пришлось опять начать питаться не по необходимости, а хотя бы по времени, перестать загонять себя в спортзале до мыла, ограничиваясь только нужной укрепляющей базой, и, да, пожалуй, из самого сложного - пришлось вновь успокоиться, постигая глубокое внутреннее чувство благостной и расслабляющей сознание безопасности. С Левиным ему решительно не о чем беспокоиться. Разве что о том, позавтракал ли тот, успел ли пообедать, не забыл ли выпить таблетку от давления и извечной мигрени, и о том, что бы такого приготовить на ужин, чтобы удивить в очередной раз. За последний месяц, в сущности, Артем вновь превратился в того самого преданного и бестолкового мокроносого щенка, что откровенно истекался собственными восторгами от одного лишь взгляда на Макса, с самым сосредоточенным видом читающего современную прессу, водрузив на перебитый нос прямоугольные очки в серебряной оправе. Красивый до бесстыдства, такой родной, свой, настоящий и непримиримо желанный, упрямый и настырный... гад. Краснов и рад бы сказать "козел", вот только не имел за собой привычки хотя бы единожды наставить тому рога. Не в его правилах изменять, когда дома ждет такой, как Левин. Даже теперь, оставшись без его внимания в привычном физическом и плотском понимании этого слова, у него нет ровным счетом никакого желания к тому, чтобы бестактно сходить "налево". В этой ситуации не он деда воспитывает, а как раз-таки наоборот - Макс со скрупулезным и железобетонным терпением старается заставить вампира вновь научиться уважать и ценить самого себя. Потихоньку исцеляет как снаружи, так и изнутри. Все также исправно греет по вечерам крепкими и горячими руками, все также бережно обнимает по утрам, тычась сухими и теплыми губами в доверчиво открытое горло, щедро сыплет лишнюю ложку сахара в его собственный кофе, и даже не думает выслушивать долгие и высокопарные речи о вреде избыточной доли глюкозы в крови. Быть честным, в той ее столь катастрофический недостаток, что Артем даже спорить дольше привычного не решается, каждый раз беззаветно закладывая собственные непримиримые принципы на алтарь безграничного и мудрого терпения темного деревенского колдуна. Максим трогательно таскает домой коробки конфет из бельгийского шоколада, каждый раз вызывая немалую долю совершенно искреннего и неподдельного умиления, по возможности неустанно следит за тем, чем он питается, и то и дело тактично поправляет уже реже сползающий с плеч воротник заюзанной домашней рубашки, некогда принадлежащей ему самому. "Нечего с голыми плечами щеголять", и Артем из раза в раз не может не увидеть в этом откровенный вызов, дающий глубокую трещину всему хваленому колдовскому хладнокровию. Левин хочет его ничуть не меньше, чем жаждет того сам вампир. Просто упрямится дьявол его знает зачем, всю жизнь привыкший идти по пути наибольшего сопротивления. К середине декабря Краснов уже окончательно привыкает к жизни сразу на две квартиры. Максим решительно не желает переезжать вот так сразу и запросто, но под длительными и мучительными уговорами вампира соглашается хотя бы пообвыкнуться в стенах элитной новостройки, приезжая к Артему на несколько дней. Ему, в целом, даже нравится. Нравится большая и просторная светлая кухня, нравятся длинный ряд широких окон в пол, заменивших внешнюю стену в гостиной, нравится огромная ванная комната, в которой наверняка не будет дефицита места от извечных красновских банок и пузырьков с косметикой, нравится мебель, техника и обилие эзотерических инструментов усилившего свое влияние темного практика. Разве что только лишь алтари не вызывают в нем ничего, кроме тактичной скептической ухмылки, но уж в этом мнении они совершенно точно не сойдутся уже никогда. Слишком разнится их стиль работы с высшими силами, к которым они обращаются в собственной деятельности. Дискутировать на эту тему можно ничуть не меньше вечности. Артем запоем спорит с Максом по вечерам, с ногами забравшись на высокий барный стул у длинной стойки в гостиной, подливает тому в бокал терпкого и ароматного коньяка, манерно и высокопарно стелет долгими речами о непомерной сложности всех стадий инициаций, и с не меньшим жаром и яростью жадно и внимательно слушает в ответ. Родовая магия уже не первый, не второй, и даже не третий год сталкивается с аристократичной пафосностью вампирских практик, но только сейчас Краснов, наконец, смог набрать себе такой информационной базы, чтобы иметь возможность оппонировать Левину уже на профессиональном уровне, вызывая в том искренний и неподдельный интерес. Артем с нескрываемым удовольствием ловит на себе пусть и слегка раздраженный, зажженный азартом спора, и все же совершенно изумленный взгляд мудрых каштановых глаз, и с легким восторгом, пускающим по телу глубокий внутренний тремор, из раза в раз понимает одно - наконец, свершилось то, к чему он шел так долго. Теперь они получили от высших сил щедрую возможность полностью соответствовать друг другу. Краснов и помыслить не мог о том, сколь сильно заблуждался в недалеком, но концептуально отличающимся от настоящего минувшем. Раньше ему казалось, что колдун всегда считал его равным себе, относясь с глубокой долей принятия даже тогда, когда несдержанно прихватывал за загривок от очередной шаловливой вампирской выходки. Заблуждался. Уважение всегда преследовало их отношения попятам, словно профессиональная ищейка, но только лишь теперь Артем получил беспрецедентную возможность ловить на себе немые взгляды, наполненные то ли восхищением, то ли плохо сокрытой долей искренней дедовской гордости. Да, он не терял времени попусту. И да, он старался. Каждый подобный раз несомненно подогревал собственное самолюбие в приемлемой тому форме, заставляя чувство глубокого и приторно-сладкого удовлетворения распускаться внутри крупными и яркими цветочными бутонами. Он уже давно не тот мальчишка, что понятия не имел, как взаимодействовать с собственной силой, направляя ту в верное русло, да и за последние полгода Левину стоит сказать отдельное и искреннее "спасибо". После той неконтролируемой и смертельно-опасной ситуации с Ершовым Артем полностью пересмотрел политику собственной магии. Буквально до самого основания переломил наращенный и укрепленный опытом металлический хребет для того, чтобы выстроить тот уже заново. Собирал скрупулезно, частичка за частичкой, закладывая печатями, обетами и аскезами, что теперь непременно помогали вампиру не обращаться в безжалостного монстра от неудобоваримости ситуации, произошедшей в моменте. Краснов выучился забирать чужую боль, перерабатывать ту и направлять во благо, обучился фильтровать негативность и получать от других только то, чего хочет сам, а не то, что невольно удавалось захватить от щедрости чужих бурных реакций. Максим, разумеется, не смог не заметить обильного прогресса, и, пожалуй, Артем не солжет ни ему, ни себе, сказав о том, что колдуну это чертовски нравится. Отлученные и оторванные столь надолго, они вновь постигали друг друга каждую свободную минуту, проведенную вместе. Артем учился принимать чужую обострившуюся колкость и жесткость, учился заново наступать на собственное горло, чтобы не провоцировать конфликты на ровном месте, слушал, слышал и чувствовал чужие реакции и волнения, и всего за несколько недель вновь так сильно мимикрировал под Левина, что верность собственного выбора теперь и вовсе не оставляла ему никаких сомнений. Им необходимо было расстаться на такой долгий срок хотя бы для того, чтобы получить эту восхитительную в своей уникальности возможность снова узнать друг друга. Максим привыкал в ответ. Сживался с чужой откровенной и манерной взрослостью, старался не забываться в моментах, вспоминая о том, что поучать здесь больше некого, а горбатого исправит только лишь ровная поверхность гробового дна, полностью перестроил политику ведения боя, и исключительно быстро нашел подход ко всем вампирским демонам, бушующим глубоко внутри. Теперь все старые правила и манипуляции, к которым привыкли сразу и оба, более не работали. Необходимость искать новые пути, вставшая столь остро, заставила их буквально разобрать себя по запчастям, собираясь заново, уже принципиально-другими, вовсе непохожими на них прежних, живущих праздную и отчасти созависимую жизнь в стенах обшарпанной чертановской двушки. Они стали иными. Теми, кем никогда не были, и держать себя в руках для Краснова с каждым днем становилось все труднее. Слишком уж сильно хотелось попробовать на вкус этого концептуально-нового и незнакомого ему прежде, опасного, властного и заматеревшего темного колдуна. - Замело? - Низкий и бархатный бас этим отвратительно-холодным и снежным вечером звучит для вампира единственной самой желанной и самой родной музыкой, согревающей душу с самого порога. Краснов не ожидал, что Максим окажется дома раньше него самого, и это не может не вызвать усталой, но облегченной и искренней улыбки, растянувшей собственные обветренные губы. Как же, оказывается, восхитительно то позабытое чувство, когда тебя ждут и встречают на самом пороге, не размениваясь на едкие вопросы по поводу того, где же так долго носили его этим вечером черти. Работа, едва не добившая Артема за сегодняшний бесконечный на события день, стремительно перебирается обратно за порог, усыхая и рассыпаясь на атомы за массивной входной дверью. Вампир смотрит на колдуна, еще не успевшего переодеться после приезда, умерив улыбку, и задумчиво прикусывает нижнюю губу, проходясь цепким взглядом по крепким предплечьям, открытым рукавами классической черной рубашки, подаренной тому Красновым парой недель ранее. Приятно, когда презент оказывается в пору. И куда более приятно, когда тот становится столь яркой и заметной деталью, подчеркивающей опасную смертоносность массивной колдовской фигуры. - Омерзительно. - Артем крупно ежится, стирая с бритой макушки ладонью остатки растаявших снежных хлопьев, и тянет с плеч промокшее пальто, понимая, что в коридоре вновь собралась грязная водянистая лужа. Зима - одно из самых безжалостных, бесчеловечных и отвратительных времен года. Впрочем, все еще лучше, чем проклятый всеми пантеонами ноябрь. - С каждым разом все больше убеждаюсь, что на снегопад нужно смотреть строго из окна теплой квартиры. - Краснов вылезает из ботинок, ловко обходя расплывшееся по половику озерцо, цепляя с комода поставленный при входе бумажный пакет, и уверенно шагает ближе к такому восхитительно-непохожему на прежнего Левину. - Желательно с бокалом вина и охуительным мужиком под боком. - Артем сыто щурится, коротко, мокро и звонко тычась губами в горячие и карикатурные колдовские, поддевает холодным носом чужой, ни единожды переломанный, и откровенно плывет от нестерпимого жара, исходящего от Максима прямо сейчас. - Привет. - Хочется не церемонно здороваться, а совершенно бестактно отшвырнуть все чужие принципы, взяться за воротник черной рубашки и что есть силы дернуть тот в разные стороны, заставляя пуговицы звучно раскатиться по дорогостоящему деревянному паркету. Хочется открыть взгляду крепкую и широкую татуированную грудь, прижаться к горячей и ароматной коже губами, широко и влажно провести языком до самого кадыка, хочется до исступления Левина довести, но... слишком много этих чертовых "но", мешающих собственные планы с грязным столичным снегом. - Ну, привет. - И ведь виделись с утра, когда вечно спешащий в агентство Краснов провожал Максима на очередные темные дела, ответ на вопрос о которых никогда не получит, а все одно тянет, будто магнитом. Левин внимательно и контролирующе придерживает горячими ладонями за бока, откровенно прожигая собственным огнем тонкую ткань очередного "моднецкого" вампирского кимоно, смотрит из-под полуприкрытых век глубоко, тягуче и так выдержанно-спокойно, что по морде ему дать за это хочется. Артем его даже в ответ не трогает, даже несмотря на то, что хочется до жара, до ушей достающего, и только внимательно и жадно ловит чужое размеренное гулкое дыхание, ощущая то на собственных губах. Демон. Самый настоящий. И ведь сам хочет ничуть не меньше, а все одно продолжает ломать Артему благородную рыцарскую комедию в десяти актах. - Если сляжешь с воспалением легких, мне можешь даже не жаловаться. - Максим снова "дедствует", воспитательным кивком указывая на открытые воротом ключицы и грудь, не скрываемые даже лацканами плотного и теплого пальто, а Краснов только лишь морщится, коротко подтягиваясь ближе, мазнув кончиком носа по горячим алым губам. - Я же не пешком. К тому же вампиры не болеют. - Артем отстраняется сам, применяя к тому недюжинную волю усилий, тактично не спрашивая вручает Максиму увесистый бумажный пакет, и даже не думает реагировать на яркое и шумное фырканье, пропущенное Левиным на столь безапелляционное заявление. Как же, не болеют. Краснов чужой скепсис даже затылком теперь чувствует, грея заледеневшие руки под горячей водой в ванной, и невольно вспоминает, сколько раз дед носился с ним и его извечными болячками, обостряющимися в холодное время года. - Я предупредил. - Хоть что-то не меняется. Последнее слово всегда остается за Левиным. Артем скалисто улыбается этому, провожая того взглядом в сторону кухни, и даже не думает спешить в душ и переодеваться, увязываясь следом, непримиримо радуясь тому, что Максим, все же, привык к энергетике этой квартиры, в которую стал возвращаться все чаще. Того гляди и вовсе переедет насовсем. - Я в действительности перестал болеть. И даже не думай перебить это своими менторскими деструктивными воздействиями. - Вампир ворчит беззлобно и совершенно дежурно, мельком оглядев возящегося с покупками Макса с ног до головы, цепляя с держателя бокал и бесцеремонно открывая винный шкаф, выуживая бутылку красного. В такую погоду чрезвычайно хочется согреться не только снаружи, но еще и изнутри. - Прямо с порога, что ли? - Приподнимает расчерченную шрамом бровь колдун, после сводя те вместе у переносицы, и откровенно хмуро наблюдает за тем, как Артем щедро наполняет стеклянную емкость, делая несколько крупных, совершенно крестьянских и неаристократичных глотков. К черту эту пафосность, когда выпить хочется больше, чем прочувствовать весь спектр вкуса фруктового букета. Не в этот вечер, не в этой стране. - Я замерз. И если я все еще не могу получить тепла от тебя, я буду согреваться единственным доступным для себя способом. - Краснову откровенно поебать на то, что он снова отчаянно напрашивается на чужую грубость, вольготно откидываясь на спинку стула, прогибаясь в спине и разминая затекшую шею, прикрывая глаза. Тепло бежит по пищеводу, попадая в голодный желудок, и сразу же распускает то по крови и мышцам, заставляя облегченно и шумно выдохнуть, упираясь затылком в деревянный каркас и уже более ленно приподнять ресницы, с самым невинным выражением, на которое только лишь способен, уставляясь на Левина, едва руки в бока не упершего. Такой красивый, такой эффектный, такой желанный и такой, с-сука, недоступный. Артем рассматривает его с самым настоящим бесстыдством, даже не думая прятать взгляда, то и дело пробегающегося по рукам и приоткрытому расстегнутым воротником горлу, машинально-задумчиво облизывает губы, и коротко ведет плечом на собственные размышления, вновь возвращая внимание благородному и дорогому алкоголю. - Нарываешься? - Вопрос от Левина вопросом вовсе не звучит. Утверждением, самым прямым и безапелляционным. Артем согласно и низко угукает, снова пряча горбатый нос в винном бокале, и меланхолично не обращает ровным счетом никакого внимания на бурную кипучесть чужого характера. - Надеюсь, на конфликт? - У Максима отвратительная привычка спрашивать тогда, когда Краснов ест или пьет. Или же это у Краснова привычка занимать чем-то рот в тот момент, когда колдун заводит серьезную тему? В любом случае вампиру остается только отрицательно замычать, поплатившись за это слегка перелившейся через край рубиново-красной жидкостью, мгновенно устремившуюся по гладковыбритой коже. Только лишь при Максе Артему "не западло" быть неуклюжим, суетливым, бестолковым или криворуким. Перед ним, и больше ни перед кем, оттого нелепая случайность не разбивает скрупулезно наносимую на лицо маску высокопарной аристократичности. Дед слишком много про него знает для того, чтобы строить из себя Аид его знает что. - Смотри, не подавись. - Не дождетесь, господин Левин. - Вновь низко гудит вампир, отвлекаясь на то, чтобы утереть губы и подбородок, и старается поймать пальцами особенно шустрые капли, бегущие по горлу, заливающиеся под чрезмерно-распахнутый ворот кимоно, под которое Артем умышленно не надевал ни майки, ни футболки. Зачем прятать то, чем так щедро одарила его природа? - Если я своими мытарствами, наконец, нарвусь на то, что твое терпение сломается, я уверенно готов продолжать хоть до следующего утра. - Краснов растирает пальцами разогревшийся на теле алкоголь, отставляя бокал в сторону, и цепко ловит жадный, голодный и неконтролируемый взгляд, направленный на разлет собственных ключиц. Левин, кажется, будто и вовсе его не слышит, остается только демонстративно пощелкать перед его носом для того, чтобы вновь достучаться до небес. Вампир чувствует жгучие каштановые глаза на коже, на которой те оставляют горящие и нестираемые метки, и даже не думает приводить колдуна в самого себя, подогревая только лишь сильнее. Вот ведь упрямец. Хочет до свиста из ушей, и ведь все одно умудряется читать ему воспитательные лекции. Артем умышленно замедляется, изгибая запястье, плавно касаясь кончиками пальцев ключичных костей, мерно ведет с одной стороны в другую, сильнее увлажняя кожу пряно пахнущим алкоголем, поднимается выше, медленно растирая горло до самых скул, откидывая голову чуть дальше для того, чтобы обнажить беззащитный перед чужим взглядом кадык, и вновь скользит обратно к груди, плавно обводя подушечками контур намертво вбитой в тело татуировки. Реакция Левина - лучшее, что могли дать ему высшие силы за всю его насыщенную на события жизнь. Максим смотрит жадно, жарко и оголодавше-опасно. Того гляди шагнет ближе, цепляясь за ткань одежды, заставляя ту трещать по швам, как и раньше, но Краснов все еще не может в этом не сомневаться. Выдержка Макса - то, за что ему нужно воздвигнуть отдельный рукотворный прижизненный памятник. - И долго еще ты, как в музее, жить собираешься? - Собственный голос внезапно хрипнет, теряя былую зычность, и только это лишь теперь приводит Левина в чувства, заставляя встрепенуться и тряхнуть головой, отпуская изо взгляда первобытную инстинктивную тягу к чужому телу. - Что? - Колдун то ли и впрямь вновь перед ним старший аркан Шута строит, то ли всерьез не расслышал вопроса, пропустив тот мимо ушей, и вот это уже задевает так, как не задевало доселе отсутствие прямого физического внимания с обратной стороны. - Ничего. - Меланхолично, но уже более холодно тянет вампир, переставая ломать эротическую комедию, едва только удержав себя от того, чтобы рукой не махнуть, отворачиваясь в сторону стола, устремляя клокочущий негодованием взгляд в сторону смежной с кухней гостиной. Куда угодно, лишь бы не на Левина. Он что, в конце-то концов, на помойке себя нашел, чтобы уже месяц перед ним унижаться? - Тем. - Очередной перепад интонации, теплеющей на пару тонов, едва не заставляет насупленно поджать губы. Да, Краснов все еще порой чувствует себя неразумным пиздюком рядом с колдуном, но теперь то вовсе не обязательная данность, но его личная умышленная и позволяемая временная слабость. Невозможно вечно руководить и быть непоколебимым. Иногда хочется простого и умеренно-истеричного "просто обидеться". - Ну чего ты дурака валяешь, а? Я же тебе все сказал. Синяки вон только на прошлой неделе зажили. - Артем не может сдержать шумного фырканья, невольно вырвавшегося наружу, снова прикладываясь к бокалу с вином губами, залпом осушая до самого конца и вновь потянувшись за бутылкой, даже не собираясь продолжать начатый колдуном разговор. Он себя и без того в фэнтезийном голливудском мыле чувствует, когда смотреть можно, а трогать нельзя во имя чужого блага. У него по жизни кожа такая. Да, при первой встрече собственная и обоюдная колдовская несдержанность и впрямь оставила глубокие иссиня-багровые кровоподтеки на изморенном худобой теле, но что же, вообще к нему теперь не прикасаться? Краснов сколько себя помнит вечно в синяках ходил. Тут неловко врезался, здесь локтем дверь зацепил, там о край стола вечно задранной к стулу ногой проехался - готов далматинец. Ну прихватил дед чуть резче обычного, что теперь из этого трагедию раздувать, в очередной раз укрепляя в седеющей голове верность принятого тогда же решения? - И не фыркай мне тут. Нашелся умник. - В противовес собственным словам, Максим подходит ближе, предварительно закинув остатки продуктов в холодильник, поворачивая стул и усаживаясь прямо напротив, терзая глубоким темным взглядом мудрых глаз. Никак, договориться пришел? Не выйдет. - Я свою часть сделки, к слову, честно выполнил. Я на праведном пути исправления. А если ты не вырубишь свой лед, и продолжишь в том же духе, рискуешь загубить мотивацию на корню. - Звучит, как манипуляция, шантаж и угроза, но Артем впервые искренен в собственных словах подобного толка. Будто бы он всерьез сам волен контролировать то, что с ним происходит. С тем же успехом можно было попытаться заставить Левина приказать собственной мигрени не наведываться в упрямую голову чуть ли не каждый день. Они, несмотря на их урожденную потустороннюю сущность, все одно не перестанут оставаться людьми. Болячки были, есть и будут, и хорошо, что их пока еще не настигло что-то многим страшнее регулярных головных болей и излишнего периодического истощения. Это прямая плата за их силу. Жестокая, беспощадная, бесчеловечная плата за право вольно пользоваться магией, ставя себя априори выше многих живущих в этом мире. - Ты меня запугивать удумал? - Тяжелая и восхитительно-горячая рука уверенно ложится под скулы, призывая (заставляя) повернуться лицом, и Артем даже не думает сопротивляться, оттолкнувшись ногой и разворачиваясь к Левину сразу всем корпусом, так и не успев сделать из заново наполненного бокала ни единого глотка. Красное вино всегда дурит куда больше, чем что бы то ни было. Для Артема оно, в общем и целом, самый прямой и беспроблемный афродизиак, разгоняющий по крови тепло и желание, заставляя зрачки расширяться, а взгляд замыливаться, словно от продолжительного и крепкого сна. - Даже не начинал. Но, если ты так хочешь, то... - Короткое и рычащее "помолчи" идет в фатальный разрез с первоначальной тактикой задавания провокационных вопросов. Зачем тогда спрашивать, если не планируешь слушать ни фактов, ни оправданий? Максим прижимает успевшие приоткрыться губы большим пальцем, и давит чуть сильнее, призывая сомкнуть те обратно, ощутимо требуя от вампира хотя бы временной тишины. Он пытается "поговорить" с ним иначе. Внимательно, глубоко смотрит прямо в глаза, будто стараясь спроецировать на того собственное мнимое спокойствие, но Краснов далеко не дурак. А еще он слишком хорошо знает Левина для того, чтобы сдаться вот так запросто, не предприняв ни единой попытки сломать чужое напускное хладнокровие. Артем вовсе не собирается смиренно и покорно ждать очередной ментально-воспитательной колдовской "нахлобучки". Собственные глаза уже вспыхнули сотней потусторонних ведьминых огней, потому как когда Максим находится так нестерпимо близко, неумолимо тяжело думать о чем-либо кроме того, как заставить его выйти из себя как можно быстрее. Если этот вечер - не его шанс, то Краснов может смело задвигать оставшиеся попытки в долгий ящик как минимум до самого Рождества. Тело реагирует само, уже не подчиняясь воле затуманенного всего лишь бокалом алкоголя разума. Вампира чрезмерно быстро развозит, но это, скорее, не изъян, а благо. Ему не нужно слишком много для того, чтобы почувствовать необходимую легкую и искрящуюся эйфорию, мерно подогревающую собственную кровь. Сидящий напротив Левин справляется с тем не в пример лучше, распаляя еще сильнее, заставляя прогнуться в спине для того, чтобы стать еще ближе, плавно раскрыть губы, и уже более осмысленно и подчеркнуто прижаться к шершавой подушечке мягким поцелуем. Артем почти не двигается, не совершая никаких резкостей для того, чтобы не спугнуть откровенно насаживаемого на крючок колдуна, и понимает, что тот уже почти сдался. Максим сбивается взглядом, машинально проходясь пальцем по приоткрытым, все еще влажным от вина губам, и с нажимом ведет по нижней, чуть оттягивая ту вбок, обнажая неровный ряд острых нижних зубов. С Левиным вампир вовсе не комплексует из-за собственной челюсти. Отсасывать Максу в брекетах куда хуже, чем на постоянной основе не обращать внимания на несколько зашедших друг за друга резцов. Левин восхитительно-громко молчит, переходя на верхнюю, прижимаясь пальцем к выемке над губой, никуда не торопясь и будто его, вампира теперь на прочность пробуя и все еще глубоко сомневаясь в собственных действиях, но у Артема уже все сложилось. Как нельзя более удачно. Краснов чуть приподнимает голову, ловя шершавую и грубую подушечку приоткрытым ртом, касается той кончиком языка, считывая терпкую солоность и благородный табачный привкус, намертво въевшийся в кожу, и самозабвенно опускается ниже, втягивая в себя сразу весь большой палец. Вырвавшийся из чужой мощной груди недоуменный то ли вдох, то ли выдох теперь становится лучшей наградой, знаменующей то, что вампир все делает правильно. И даже не собирается останавливаться, зализывая грубую и пряную кожу, крепко прижимая ту языком к собственному небу. К чести Максима сказать, он все еще также непоколебим и собран. Хотя бы на вид, стараясь искренне держать невозмутимость лица и взгляда, но Артем как никто другой знает поименно всех его внутренних чертей, заплясавших на обратной стороне благородной каштановой радужки. Хватит уже играть в рыцарство. Особенно тогда, когда оно совершенно не оправдывает мучений сразу обоих заинтересованных лиц. - Настырный. - Внезапный хриплый бас, зародившийся будто бы в глубине чужой бескрайней души, в чувства не приводит. Только лишь наоборот дурит еще сильнее, заставляя самозабвенно прикрыть глаза, подставляясь под уверенное движение большого пальца, толкнувшегося внутрь и крепко прижимающего язык, фиксируя тот на одном месте. Максим крепко цепляется за подбородок, стискивая нижнюю челюсть и отводя ту ниже, и Артему приходится вновь взметнуть ресницы для того, чтобы не упустить ни единой эмоции, с которой колдун всматривается в широко раскрытый им же рот. - Воспитал на свою голову. - Левин, отвыкший за столь долгое время и от внимания, и от ласки, будто бы пытается защититься от чужих откровенных выпадов, но Краснов с пуленепробиваемой уверенностью вновь и вновь готов доказать ему то, насколько нестерпимо-приятно вновь оказаться открытым, вожделенным и непререкаемо-любимым. Артем с шумным выдохом легко избавляется от крепкого замка чужих пальцев, точно зная то, что не захоти того сам Максим, и сделать это было бы не просто сложно, но воистину невозможно. Отталкивается от стула, цепляя со столешницы винный бокал, делая оттуда очередной широкий и порывистый глоток, и уверенно тянет тот колдуну, тактично дожидаясь, пока пальцы сомкнутся на хрупком и тонком стекле, играющем рубиновыми бликами. Красное, как и их кровь. Пусть хотя бы временно станет тем самым наркозом и анальгетиком, купирующим противоречивую бурю эмоций, бушующих в широкой татуированной груди. - Можно сделать иначе. - Если Левин отчаянно не хотел по-хорошему, то в нерушимых правах вампира теперь остается только лишь сделать все исключительно по-плохому. Краснов, не медля ни единой секунды, уверенно шагает еще ближе, почти вплотную, стремительно опадая на колени прямо меж широко разведенных ног Макса, восхитительно не чувствуя себя ни униженным, ни обязанным. Только перед колдуном он мог преклониться столь легко и безболезненно, поднимая голову и жадно, голодно и накрепко впиваясь собственным взглядом в потемневшие на пару тонов прожигающие прямо на месте глаза. - Пейте, господин Левин. - Артем кивает на зажатый в пальцах бокал, и тянет руки за спину, наконец, развязывая уже всерьез мешающий дышать широкий пояс, накрепко стягивающий свободные полы черного кимоно, будто корсет. Максим глядит жгуче, завороженно, но все еще слишком трезво для того, кто сейчас столь безапелляционно опустился к его ногам, с нажимом ведя стремительно теплеющими ладонями по крепким бедрам, поднимаясь выше, сминая пальцами дорогую ткань не менее темной рубашки цвета непроглядной южной ночи. Такой же, как его собственные глаза, неотрывно следящие за каждым вампирским движением. Грешно подумать, но Артем, все же, не может не допустить шальной и невольной мысли о том, что Макс попросту отвык от вменяемой и адекватной обоюдно-желанной физической близости там, в долгих годах, проведенных за колючей проволокой. Что дело не только лишь в торчащих красновских костях, но еще и в глубоких внутренних сомнениях, всерьез сместивших привычную колдовскую искренность. Пусть пьет. И чем больше, тем лучше. Раз уж не выходит высвободить всех внутренних бесов наторенными способами, придется использовать самый известный и доступный в этом мире допинг. - Тогда уж коньяка бы налил. - Беззлобно огрызается Левин, но Артем и в голову не берет чужую ворчливость, выбивающуюся наружу от непривычного для Максима кисловато-терпкого винного привкуса. Шато Понтесак ему не по душе, только на него поглядите. Вкусовщина, что уж тут поделаешь, вот только Артем от первоначальных спонтанных планов отступаться и вовсе не думает. После нальет себе того, чего пожелает. А пока пусть лучше даже не думает спорить, разжигая внутри ту самую древнюю потустороннюю силу, способную на откровенное противостояние. - Потерпишь. - Возвращает Левину колкость, подтягиваясь еще ближе, вжимаясь оголенным, раскрывшимся от распахнутого кимоно животом в чужую промежность, и уверенно берется за отвратительно-застегнутую рубашку, спеша как можно скорее исправить вычурную неуместность положения. Если это выглядит, будто изнасилование, то, пожалуй, да. Так оно и есть. Краснов цепляет пальцами пуговицы, пока еще пытаясь удержать в руках хотя бы себя самого, но остатки волевого контроля стремительно тают, стоит лишь обволакивающему жару пряно-ароматной обнажившейся кожи ударить по рецепторам с безжалостностью таранного бревна. Артем куда более резко и сумбурно тянет ту из-под массивного кожаного ремня, упрямо расстегивая до самого конца, и резко дергает полы в разные стороны, даже не переживая за жалобно скрипнувший под татуированными пальцами дорогостоящий материал. Пока у него есть столь щедрая возможность дорваться до столь желанного ему тела, вампир не собирается переживать о чем-то другом. И уж точно не собирается давать Левину ни единого шанса для того, чтобы передумать. - Легче, Тема. - А вот это уже... провокация. Колдун залпом закидывает в себя болтающееся в бокале вино, отставляя тот в сторону, и накладывает чуть прохладную от холодного стекла ладонь на собственную скулу, мерно оглаживая шершавым пальцем тонкую бледную кожу. Краснов бы посыпался теперь к дьяволовой матери, расплылся бы лужей, притираясь как можно ближе, самозабвенно теряясь в этих огромных и шершавых руках, но он слишком раззадорен для того, чтобы отвлекаться на остужающие пыл факторы. Он может, разве что, повернуться лицом, коротко мазнув по грубой мозолистой ладони приоткрытыми губами, и боднуть ту носом в сторону, чтобы не отвлекал от первоначально поставленной задачи. Артем сильно не торопится, но и выдерживать томную и вычурно-медленную плавность ему сейчас не с руки. Попробуй тут удержать себя в каком бы то ни было контроле, когда в последний раз ему посчастливилось наслаждаться дедом три... четыре года назад? От безжалостных цифр голова идет кругом. Хотя, быть может, Краснова ведет вовсе не поэтому? Вампир жадно, голодно и совершенно порочно оглядывает обнажившиеся ему поджарые и крепкие мышцы груди и живота, и невзначай думает о том, что спорт за колючкой, кажется, стал единственным верным другом Макса на все продолжительные годы отсидки. Это не плохо, к слову. Ему даже идет. Вот только острое ощущение чужой усилившейся смертоносности теперь дурит еще сильнее, заставляя крепко прижаться ладонями к темным татуировкам на обнажившихся воротом рубашки плечам, ныряя пальцами и сбивая ту еще ниже. Вот теперь можно не торопиться. Вот теперь Левин от него уже точно никуда не денется. Краснов коротко прикрывает глаза, встряхивая головой и глубже втягивая носом родной запах, наполняя им легкие, и клонится ближе, вытягиваясь на коленях, насколько позволяет положение, жарко, пылко и тягуче прижимаясь первым поцелуем к выступающей ключице, крепче стискивая татуированными пальцами края расстегнутой рубашки. Горячая, бугристая от шрамов фактура пульсирует под губами, опьяняя еще сильнее, вампир резче тянет в себя воздух, с шумом опаляя место влажного касания дыханием, и самозабвенно принимается выцеловывать дальше. Проходится по всем ключицам от одного плеча к другому, смещается к бьющейся яремной впадине, ныряя в ту языком, считывая терпкий и пряный привкус колдовской кожи, и неспешно ведет широким мазком выше по горлу и до самого колючего подбородка, едва не режась об острый и подрагивающий ото всех манипуляций кадык. Левина тоже ведет, пусть тот все еще старается держать марку взрослого и сурового папика. Его дыхание невольно становится глубже, сбивается с привычного ритма, Максим без лишних сопротивлений запрокидывает голову, доверчиво открывая горячее горло, позволяя целовать, вылизывать, прикусывать и сминать ровно так, как сейчас хочется самому Краснову. Вампир не жмется к ярким и горячим губам, нет, уж чем-чем, а поцелуями колдун того все это время нисколько не ограничивал, уж и на том спасибо. Великодушное. Ему нестерпимо хочется чужого тела, чужого запаха, чужого привкуса кожи, сногсшибательно оседающего на языке, въедаясь намертво. И как он, с-сука, все это время без этого жил? Артем, будто воистину кровный вампир, жадно присасывается приоткрытым ртом к пульсирующей сонной артерии, но не имеет никаких моральных принципов сейчас оставить на Левине ни единой метки. Никогда не имел. Тому и придерживается по сей день, влажно очерчивая языком по всей длине до самого уха, поднимая руку, пригибая ниже упрямую буйную голову, и крепко прикусывает мочку, после проникая в ушную раковину, прижимаясь ладонью к кривому шраму, разрезавшему смуглую даже холодной и глубокой зимой кожу на виске. Левин, наконец, начинает стремительно терять весь свой степенный и чинный волевой контроль. Крепче прихватывает горячими пальцами за бритый загривок, то ли пытается оттянуть, то ли жмет еще ближе, цепляясь второй рукой за тонкую ткань кимоно, стягивая то ниже по спине, обнажая плечи и крепко придавливаясь шершавой ладонью к подвижному сейчас разлету между лопаток. Не раздевает до самого конца - соблюдает запущенную Артемом сюжетную линию, оглаживая пальцами кожу и выбивая из груди новый резкий и шумный выдох, пришедшийся колдуну прямо в ухо. - Так-то лучше. - Вампир язвит без какого-либо подтекста. Где-то глубоко внутри он настолько щенячьи рад подвернувшейся возможности, что скулить теперь от чужих касаний готов, но привычная маска аристократичного сноба окончательно не падает даже теперь, заставляя держать лицо и не поддаваться на откровенные провокации. Сам виноват. Артем вновь опускается ниже, по новой проходясь влажной дорожкой по зацелованному горлу, коротко цепляется зубами за выступающие ключицы, обводит языком контур чуть выцветшей Звезды Руси на груди и поочередно жмется губами к темным соскам, пусть и прекрасно помнит то, что чувствительности в Максиме в разы меньше, чем в нем самом. Все же длительное пребывание в замкнутом пространстве без постоянного и искреннего партнера теперь делает свое дело. Макс дышит резче, чаще, вздымая мощную грудную клетку, укрытую сеткой многочисленных светлых шрамов, и уже менее осмысленно цепляется пальцами за острую плечевую кость, находя в ней временную опору. Краснову бессовестно нравятся все те реакции, что столь щедро выдает ему сейчас господин Левин. Краснов улыбается, Краснов в эйфории, Краснову так охуительно, что все те долгие годы кажутся сущим пустяком по сравнению с тем, что удается переживать прямо сейчас. Вампир пробегается пальцами по выступающим ребрам, оглаживает грудь, спускаясь к крепким бокам, гуляя самозабвенными поцелуями по животу, постепенно приближаясь к заранее поставленной перед собой цели. Когда он доходит до пряжки ремня, Макс сверху уже кажется окончательно дурным, зачарованным и готовым буквально ко всему. Обман, разумеется, Левин всегда умел собираться по щелчку пальцев и то, что он позволяет Артему творить с собой все, что захочется - это вовсе не его слабость, но его неоспоримая воля, в общем и целом, устраивающая темного мага целиком и полностью. Краснов даже не пробует - и без того еще с пару минут назад своим же животом почувствовал, что Левин в полной боеготовности, и наклоняется еще ниже для того, чтобы абсолютно распущено и порочно притереться к напряженной промежности собственной щекой. Откуда-то сверху Левин срывается первым хриплым и едва слышным стоном, заставляя уже собственное нутро свернуться в тугой комок, аккумулируясь нестерпимым пульсирующим жаром в районе паха. Да, вот это именно то, что было нужно все это время. А не высокопарное благородство с откровенным налетом истинного рыцарства. Краснов самозабвенно отирается носом, прихватывает уже колом стоящий член сквозь тонкую ткань брюк, пока еще только играясь, удовлетворяя собственных внутренних демонов. Он не может вот так сразу, нет уж, хрен ему, этому упрямому колдуну, не заслужил ускоренной версии процесса, облегчающей терпение. Оно у Максима хваленое, безграничное, так пусть помучается еще немного. Артем цепляется пальцами за ремень, с профессиональной отточенностью вытягивая тот из пряжки, расстегивает пуговицу вместе с молнией, разводя пояс брюк в разные стороны, и с оценивающим видом рассматривает бугрящийся под тканью член, так отчаянно желаемый все эти прошедшие годы. А еще вампиру чертовски нравится то, как "подорожал" Левин во всех его очередных подарках, цепляя зубами резинку брендового белья для того, чтобы скользнуть под нее языком. И снова только лишь дразнит. Все еще продолжает неумолимо испытывать чужую выдержку на прочность. Максим настырен до крайности. От него и в былые-то годы особенно несдержанных реакций не дождешься, а теперь уже и подавно. Для того, чтобы всерьез вывести того из себя в чем бы то ни было, Артему всегда нужно стараться. Больше, тщательнее и эффективнее. Но вовсе не от того, что удовлетворение господина Левина возводилось бы в ранг особых непосильных задач, вовсе нет. Только уж больно пуленепробиваемо тот хранит в себе все то, что вампиру хотелось бы услышать, уловить и прочувствовать. Громких и протяжных стонов от него не поймаешь, он ведь не Краснов, доведенный деревенским колдуном до исступления, и это каждый раз бросало Артему все новые и новые вызовы, заставляя ухищряться так, что от самого себя ожидать было бы сложно. Теперь, правда, чуть проще. У него есть стратегическое преимущество в виде четырех с хвостиком лет отсидки, позволивших Левину отвыкнуть от извращенных хитросплетений, на которые способны черный вампирский разум, проклятое нутро и откровенно-блядская сущность. Краснов скользит ладонями по крепким бедрам, разводя те еще шире, придавливая большими пальцами промежность, с нажимом проходясь выше - усиливает кровообращение, которого и без того хватает. Жар, исходящий от Левина, пульсирует на коже, позволяя ловить его с жадностью изможденного жаждой пустынного бедуина. Артем самозабвенно закапывается носом под ткань расстегнутых брюк, поддевая напряженный член, мягко касаясь того губами, жадно втягивая чужой запах, и вовсе не спешит раздевать, затылком улавливая шумные и резкие выдохи, выбивающиеся из насквозь прокуренных левинских легких. Максим не в пример мягко придерживает за загривок, и Краснову трудно удержаться от короткого и раздраженного цыканья, досадливо оскалив зубы. - Прекрати уже осторожничать. Я не скульптура в музее. - Краснов поднимает голову, коротко и влажно тычась приоткрытыми губами в колючую дорожку седеющих волос внизу живота, и осаживается на коленях, понимая, что слишком долго в прежнем положении не выдержит - плечи застынут. Отстраняется, шальными и жадными, но все еще укоризненными глазами посматривая на Левина снизу вверх, но тут же меняется в лице, чувствуя, как очарованное заворожение полностью изменяет призму восприятия. Максим красивый. Чертовски красивый. Всегда таким был, таковым и останется. Даже обилие шрамов на поджаром теле, даже морщины, седина и возраст, с неумолимой жалостью берущий свое быстрее, чем планировалось, не сделает его менее желанным в его же глазах. Если не более. Артему всегда нравились мужики постарше. Из-за Левина, к слову, и нравились. Сорок один год - далеко не приговор, даже при всем обилии вампирских шуток. Какой он, к черту, дед? Вот только жизнь оказалось уж слишком безжалостной к колдуну. Вроде зрелый, солидный, эффектный мужчина, а взгляд порой... будто накидывает сверху еще десятку, словно капризный и несговорчивый судья по уголовным делам. Хорошо, что теперь страсть, бурлящая в древней и мощной крови, вновь превращает его в того, кого Артем знал все эти годы. Макс восхитительно-хорош, суров, строг, воинственен и властен, будто сам Арес теперь спустился на землю с Олимпа по его, вампира, душу. И Краснов отдает ее без какой-либо жалости, вновь и вновь раскрывая себя нараспашку. - Сломать боюсь. - Поддевает, и даже кривит угол рта в усмешке, поскребывая пальцами по бритому затылку, возвращая собственному лицу привычную голодность, заставляя собственные губы растянуться в опасной и совершенно блядской улыбке. Да, Артем хищник. И да, он все еще опасен. Наслаждаться открывшейся ему снизу картиной под тактильное сопровождение от господина Левина - великолепно. Макс оглаживает шею, неспешно переходит на горло, слегка поджимая то шершавой ладонью, заставляя вампира чуть запрокинуть голову, подставляя кадык под прикосновение. Пусть хоть придушит, для Артема это сейчас не имеет ровным счетом никакого значения. Колдун с нажимом водит пальцами, спускается ниже, проходясь по разлету ключиц и открытым распахнутой одеждой плечам, уже вовсе не таким костлявым, как в их первую недавнюю встречу, и словно убеждается в том, что Краснов если не восстановился полностью, то хотя бы находится на верном к тому пути. Властная и горячая рука, способная переломить гортань одним легким движением, дурит, плавит и мажет, будто Артем теперь целую бутылку выпил. Слишком уж хорошо ему под позабытыми прикосновениями, но особенно долго медлить он уже не может - велик риск порывистого и оглушительного свиста из собственных ушей. - Ничего со мной не случится. - Краснов прихватывает широкое запястье пальцами, плотно вжимаясь ладонью в ладонь, и нагибает голову для того, чтобы оставить на тыльной стороне несколько мягких и плавных поцелуев, также уверенно отправляя руку Левина обратно к собственному затылку, уже более основательно взявшись за позаброшенное дело. Ему совсем не обязательно раздевать колдуна полностью. Есть все-таки что-то восхитительно-эстетичное в таком сексе. Что-то красивое, незавершенное, будто все еще сохраняющее таинство чужого тела, сокрытого от чужих глаз оставшейся одеждой. Сейчас ему качественно хватает расстегнутой рубашки, чуть подтянутых по бедрам брюк и белья, наконец, высвобождающего налившийся кровью член. Вот теперь ровно так, как нужно. Так, как давно хотелось. Вампир продолжает дразнить, подтягиваясь ближе и проходясь кончиком языка от основания по всей длине, коротко поддевая уздечку и мягко, пока еще совсем бесцельно обхватывая губами головку, массируя пальцами напряженные мышцы мощных бедер, чуть дрогнувших от всех его манипуляций. Левин давится воздухом, шумно пропуская тот сквозь ноздри, но Артему сегодня этого принципиально мало. Он аккуратно, едва ощутимо придерживает подрагивающий от нетерпения член, широко чертя языком по чувствительной коже, увлажняя ту и пересчитывая выступающие вены, то поднимаясь обратно к головке, то вновь ныряя вниз, поочередно сминая губами тестикулы, откровенно наслаждаясь процессом. Да, ему это нравится. И да, он серьезно подтянулся в матчасти с их последней далекой встречи в постели. Колдун это, кажется, и сам понимает, то и дело срываясь хриплыми выдохами, поджимая пальцами шею, но не спешит направлять - пока еще держит себя в руках. И это не может не вызвать сытой и плотоядной улыбки. Краснов притормаживает, бросая хищный взгляд из-под ресниц на замыленного и шального Максима, прожигающего его темными, как ночь, глазами, и только от такого зрелища, все же, решает дать поблажку его истрепанному невзгодами сердцу. Артем прикрывает глаза, устраивая ладони на колдовских бедрах, облизывает вновь пересохшие губы, и тянется чуть выше для того, чтобы уже более целенаправленно обхватить теми стоящий колом член, плавно и степенно опускаясь сразу и до самого основания. В сущности - вовсе не проблема. С Ершовым приходилось многим сложнее, но Максим - терпеливый, вдумчивый и восхитительно не дергающийся любовник. Его не нужно придерживать, не нужно просить, можно просто отпустить себя и полностью погрузиться в процесс с головой, расслабляя мышцы горла и втягивая щеки, усиливая влажный и горячий контакт. Хриплый и несдержанный стон, пропущенный колдуном сейчас, становится тем самым внутренним тумблером, целиком отрубающим остатки последнего здравомыслия, будто рубильник на теплоэлектростанции. В голове становится темно и пусто, а на смену временному здравомыслию приходит отчаянная, первобытная и животная страсть. Длина и широта пульсирующего кровью члена, упершегося головкой в собственное горло, в самом себе ощущается так органично и восхитительно, что подниматься обратно совсем не хочется. Краснов плавно и размеренно дышит носом, медитативно погружаясь в процесс, скользит языком, насколько это возможно, массируя пальцами напряженные мышцы бедер, и понимает, что готов вот так проверять на прочность чужую выдержку хоть до самого утра. - Артем. - А вот это уже звучит... угрожающе? Угрожающе-просяще, или же, требовательно? Только Левин так умеет, и более никто, честное слово. Максим крепче цепляется за затылок, поднимаясь выше и чертя короткими ногтями по бритому черепу, и вампир вновь чувствует чужую досаду от невозможности контролировать ситуацию. Его не прихватишь за волосы, не оттянешь, не направишь легко и непринужденно - с ним придется повозиться. Но он все одно не позволяет терпеливому Максу мучиться слишком уж долго. Согласно, понятливо гудит, распуская от горла по горячему члену гулкую вибрацию, и шумно, мокро соскальзывает выше, поддевая языком головку и одурманено утыкаясь лбом в напряженные мышцы живота, придерживая Левина за бока пальцами и временно позволяя себе восстановить дыхание. Ненадолго. Всего лишь на несколько секунд. Колдун, наконец, отпускает себя. Крепче давит ладонью, заставляя вжаться в кожу губами и носом, чуть вскидывает бедра, скользнув влажным стволом по горлу и скуле, и уверенно направляет ниже, призывая вспомнить, зачем именно вампир, вообще, начал. Артему нестерпимо нравится этот контроль. Впервые за долгое время распущенные демоны Максима вырываются наружу, горячо и безжалостно подчиняя себе его волю, душу и суть. Краснов более не медлит, вновь широко открывая рот, обхватывает крепкий член и перестает дразнить, постепенно наращивая необходимый им обоим темп. Не думает контролировать влажные, громкие и пошлые звуки, не желает представлять, как выглядит сейчас со стороны, и вовсе не планирует останавливаться, то насаживаясь до самого основания, то вновь поднимаясь выше, выпуская пульсирующий ствол изо рта. На Левина не смотрит, глянул, разве что только мельком, замечая, как тот одурманено откинулся затылком на спинку стула, обнажив жадным темным вампирским глазам напряженное и мерцающее бисером испарины горло. И сразу же понял, что лучше бы ему туда и вовсе не смотреть, ведь собственный член и без того тянет и пульсирует, скручивая желанным спазмом, изнывая без внимания и грубости чужих горячих рук. Но даже сам себя не касается - все после. После того, как доведет Максима до исступления, постепенно приближая того к краю с каждым новым глубоким и влажным движением. Левин, дьявол его тронь, но забрать не вздумай, срывается короткими и негромкими, но хриплыми и такими необходимыми сейчас стонами. Давит ладонью крепче, вскидывает бедра, направляя, подталкивая, иной раз и вовсе насаживая на себя до самого основания, заставляя уткнуться в промежность длинным горбатым носом. Артема не ебет. Ебут его, и это столь восхитительно, что и при всей своей фантазии представить было сложно. Вампир позволяет Максиму управлять, контролировать, учащать темп тогда, когда это нужно и замедляться тогда, когда ему вздумается, шало оглаживает ладонями сильные ноги, цепляется то за бедра, то за колени, то за икры, впиваясь пальцами в брючную ткань, и плывет от шумных и ярких реакций ничуть не меньше, чем от грубых и шершавых рук, бродящих по плечам, трапеции и изрядно взмокшей спине. Да, он тоже человек. И он тоже умеет потеть. Исключительный талант Краснова - точно знать, насколько господин Левин сейчас близок к разрядке. Он ощущает то не только по участившемуся до помутнения сознания темпу, не только по резкости и силе нажима пальцев, и не только лишь по рваным и задавленным стонам, обильно вырывающимся из мощной груди. Вампир чует то интуитивно, энергетически и ментально. И ускоряется лишь сильнее, крепче упираясь коленями в гладкую кухонную плитку, ставшую нестерпимо-жесткой от длительного отсутствия смены положения. Сейчас на все поебать, даже на собственное неудобство, только бы подвести Максима к самому краю, безжалостно толкая того в глубокую и непроглядную бездну абсолютного греха и порока. Он будто чувствует, как туго сворачивается внутри колдуна комок обжигающей страсти, и точно знает, какое движение станет теперь последним, уверенно расслабляя мышцы горла еще сильнее для того, чтобы позволить беспрепятственно насадить на себя в конвульсивном и неконтролируемом порыве. Левин до дури стискивает пальцами собственное плечо, заставляя сухожилия скрипнуть, давит ладонью на затылок, вплавляя в себя без шанса сделать хотя бы один вздох, подается навстречу бедрами, исходясь крупной дрожью, пробравшей сильное тело, и горячо, обильно и самозабвенно изливается в абсолютно открытое ему сейчас горло. Семя обжигает и горчит на языке, надолго оставляя вампиру терпкий, пряный и незабываемый привкус Левина, а Артем старается дышать хотя бы носом, крепко вцепляясь пальцами в напряженные бока прогнувшегося в спине колдуна, все еще крупно подрагивающего от накрывшего с головой оргазма. Краснов ждет, ему спешить больше некуда. Жадно ловит раскатистое и хриплое рычание, зародившееся в чужой груди, жмурится от силы пальцев, остаточно сдавливающих сразу оба плеча, массируя задубевшие от положения мышцы, и, ощущая свободу, плавно тянется обратно, подчищая губами увитый венами ствол, соскальзывая с того и откидываясь назад, вновь оседая на затекшие и колющие мелкими иголками ноги. Все это в сущности полная и неучтимая ерунда. Пустяк, пыль по сравнению с тем, что сейчас дал ему Левин, откровенно взорвавшийся столь длительно сдерживаемой реакцией страсти, похоти и желания. Краснов дышит часто, но глубоко, замечая искрящихся разноцветными искрами мух, витающих перед глазами, и сыто, довольно и расслабленно тянет губы в улыбке, подтирая те большим пальцем, смазывая остатки собственной слюны и чужого семени. Непримиримо тяжело сейчас смотреть на Максима. На доведенного до края, тяжело и хрипло дышащего, высоко вздымающего грудную клетку и растирающего раскрасневшееся лицо широкими ковшеобразными ладонями. Слишком красивый, слишком желанный, слишком, слишком, слишком. Артем буквально не вывозит представшей глазам картины, до ощутимой боли прикусывая нижнюю губу, нетерпеливо заерзав на полу у чужих ног, плавно накрывая собственный стоящий колом член ладонью. Если он сам теперь не получит разрядку - непременно взорвется на сотни осколков, и тогда грош цена ему будет. И как практику, и как любовнику. Краснов прикрывает глаза, шумно втягивая воздух сквозь плотно сжатые зубы, и крупно, резко вздрагивает от хриплого голоса, прорвавшего густую и горячую тишину, установившуюся на кухне. - Даже не вздумай. - Левин даже теперь умудряется ему указывать. Что же, вампир, в сущности, совершенно не против. Он демонстративно-послушно опускает обе руки по обе стороны от себя, упирая те ладонями в пол, клонит голову на бок и цепко, выжидательно, но шало глядит снизу вверх на колдуна, неторопливо поднимающегося со стула. Максим неспешно застегивает собственные брюки удивительно твердыми и отточенными движениями, с плавной грациозностью смертельно-опасного хищника тянет с плеч рубашку, растирая той взмокшую шею и раскрасневшуюся грудь, и коротким движением отбрасывает ту на деревянную спинку, пригибаясь чуть ниже. - Я сам. - То, какое влияние имеет на Краснова этот демон - не суждено будет объяснить даже самому профессиональному и эффективному практику. Артем плавится от касания горячих пальцев, поддевших за подбородок, на бесконечно-долгую секунду вновь стремительно тонет в глубоком омуте черных глаз, и покорно кивает, прикрывая веки и опуская голову, успев скользнуть кончиком носа по широкому сухому запястью. Подчиняться Левину в моменте - то, ради чего, определенно, стоит жить. Подобное вовсе не ломает хваленого вампирского хребта, но позволяет ему открывать все новые и новые горизонты собственной бескрайней черной души. Это все еще не слабость. Не безжалостная данность и не вынужденное обязательство, но восхитительная в своей возможности опция, открывшаяся ему много лет назад. Максим медленно заходит за спину, делая широкий крюк, словно матерый волк, изучающий пусть и вдоль и поперек известную ему жертву, и Краснов самозабвенно принимает правила игры, не поднимая глаз, отслеживая чужую траекторию по босым ногам лишь искоса, не поворачивая головы. Если он захочет, то всегда может запросто подняться на ноги, коротко ухмыльнуться Левину и сделать ровно так, как посчитает нужным без видимых на то последствий, но... он не захочет. И вряд ли так случится в обозримом будущем. Вампир просто ждет, облизывая пересохшие губы, гоняя по языку горьковатый колдовской привкус, и вздыхает глубже и размереннее, чувствуя, как Левин плавно опускается ему за спину, накладывая ладони на покрывшиеся мурашками плечи. Макс все еще не раздевает его до конца, довольствуясь тем, что есть, тоже научившись видеть в этом свою неповторимую красоту, только лишь цепляет пальцами ворот сбившегося кимоно, потянув то вниз, окончательно обнажая спину и лопатки, оставляя то у самых локтей. Артем снова закрывает глаза, устраивая руки на собственных бедрах, считывая каждое неслучайное касание к коже, и резко задыхается собственным вдохом в тот момент, когда горячие и шершавые губы жадно и голодно жмутся к изгибу открытой шеи. Хочется поднять руки, заводя те за голову, вцепиться в седеющий загривок, что есть силы, притянуть ближе, обхватить и не отпускать, но Левин корректирует собственные планы, крепко придавливая ладонями локти, втискивая их в ребра. Краснов уверен, что Максим может легко и непринужденно сломать любого одним выверенным и коротким движением, но точно знает, что тот не причинит ему никакого вреда. Оттого дурнеет лишь сильнее, склоняя голову набок, открываясь страстным и пылким, но плавным и неторопливым поцелуям, укрывающим горло, трапецию и ключичную кость. Сумасбродные и бестолковые мурашки бегут по телу оголтелыми толпами, горячее дыхание щекочет кожу, а жесткая и колючая щетина оставляет на ровном тоне легко зудящие отметки, и Артем понимает, что готов был терпеть все это долгое время для того, чтобы целиком и полностью отдаться моменту прямо сейчас. Левин целует, прикусывает, втягивает кожу губами, сминая, клеймя и вовсе не стесняясь собственной голодности, доводя вампира до откровенного сумасшествия. Колдун массирует пальцами предплечья и локти, опускается ниже, стискивая запястья в широких ладонях, отстраняется чуть дальше, переходя на плечи и спину, заставляя пригнуть голову для того, чтобы дать тому безапелляционный и полный доступ к собственному телу. Максим - черт. Он всегда знает, как нужно и как должно, ударяя по самым слабым точкам, неспешно собирая влажными губами все вампирские родинки и пигментные пятна неровных веснушек, не выводимых ни одним косметическим кожным отбеливателем. Чувашские корни вот так запросто не вытравишь. Сколько ни "белись", а все одно древняя порода дает о себе знать, вызывая у Максима совершенно искреннее и неподдельное умиление. - Расслабься, чего напрягся? - Левин низко и негромко басит в ухо, поддевая то горячим и мокрым языком, и Краснов задыхается лишь сильнее, прикусывая губу и изгибаясь уже в обратную сторону, подставляя горло под тягучие и такие необходимые поцелуи. И впрямь натянут, будто струна, и это нужно срочно исправлять. - Все еще кажется, что ты - не настоящий. - Дурная искренность лезет на язык, пока Артем старательно обращается к медитативному, расслабляя мышцы и уже более вольно откидываясь спиной на широкую и горячую грудь, упираясь затылком в крепкое плечо, поворачивая голову для того, чтобы ткнуться кончиком носа в колючую седую скулу. Левин, спасибо тому великодушное, не отвечает. Только лишь посмеивается гулко, хрипло и раскатисто, внезапно крепко обхватывая сразу обеими руками, выбивая из легких оставшийся кислород. Уверенно тянет выше, вновь ставя вампира на затекшие колени, крепко и жарко жмется всем телом, а Краснов все никак не поймет, сколько может еще плавиться под прикосновениями широких ладоней, жадно бродящих по телу, скользящих по животу, груди и ребрам, колющих мозолями напряженные соски и царапающих ключицы. Видимо ровно столько, сколько потребуется. Артем самозабвенно провожает те по ведомой одному лишь колдуну траектории, стискивает пальцами запястья, оглаживает подушечками шершавую кожу, и чувствует, что вот-вот окончательно растворится в чужой неторопливой плавности, откровенно сходя с ума. И Левин его, разумеется, ощущает. Считывает ментально и метафизически, все еще сохраняя внутри обоих крепкую и нерушимую связь, внезапно жарче, голоднее и порывистее обхватывая предплечьем за горло, фиксируясь пальцами на выступающей лопатке, и, наконец, скользит второй рукой ниже по напряженному животу. Максим больше не медлит, уверенно пробираясь пальцами под плотную резинку модельных брюк, ныряя под белье, оттягивая то ниже, и даже не думает облегчить задачу сразу обоим, не желая полностью стаскивать не нужную теперь одежду. Упрямый. Ровно такой же, как и он сам. Краснов внезапно задыхается. Вовсе не от крепкой руки, умеренно сдавившей горло, нет, Левин того не позволит, но от шершавой и грубой ладони, решившей взяться за дело прямо на сухую. Срывается первым протяжным и раскатистым стоном, судорожно цепляясь пальцами за ходящее мышцами предплечье, и откровенно не знает, куда деть вторую руку, заводя ту за голову и сумбурно вплетаясь в седеющие темные волосы колдуна на загривке. Теперь это еще больше похоже на противодействие удушающему в рукопашной, но Артему от того только лишь ярче, жарче и порочнее. Болтающиеся рукава тянутся следом, распахиваясь, будто струящиеся черные крылья, но для того чтобы снять кимоно - необходимо отстраниться от Левина, а этого вампир себе сейчас позволить не может. Макс восхитительно-горячо дышит куда-то в ухо и мерно водит ладонью по члену. Сухо, колко и невероятно чувствительно. Краснову иного и не нужно, Краснов уже откровенно не в себе, он невольно прогибается в пояснице, подаваясь в пальцы стоящим колом членом, и с облегчением понимает, что Левин не желает его долго мучить, сразу же наращивая такой нужный теперь темп. Не томит, не издевается, не морит собственным терпением, как когда-то, просто размеренно надрачивает, выбивая из груди все новые еще более громкие и несдержанные реакции. Артем шипит, хрипит, скалится, шумно и порывисто дышит, то терпит, то вновь срывается на стремительно повышающиеся в интонации стоны, помогает бедрами, до боли кусает губы от нетерпения, и вовсе теряет все свое хваленое аристократичное и хладнокровное лицо, растворяясь и рассыпаясь на квантовые частицы в сжирающих подчистую эмоциях абсолютной и первобытной страсти. Левин ускоряется, замедляется совсем ненадолго, поддевает пальцем чувствительную головку, то и дело вырывая то ли стоны, то ли всхлипы из татуированной груди, горячо и шумно дышит в ухо, вжимаясь носом во взмокший висок, и планомерно, уверенно доводит вампира до исступления. - Максим... - На выдохе хрипит Краснов, нестерпимо соскучившийся по чужому имени, крепче сдавливая широкое и мощное предплечье, все еще фиксирующее собственное горло, стискивает в пальцах короткие волосы на затылке, и понимает, что близок к разрядке, как никогда. Пружина, туго сжимающаяся внутри, вибрирует ощутимыми и безжалостными пульсациями, заставляя Артема то и дело прогибаться в спине, резче подаваясь бедрами в уже влажную от смазки ладонь, хозяйски орудующую в штанах, и, наконец, разжимается, выстреливая по телу крупной и конвульсивной дрожью. Краснова колотит, будто от нестерпимого холода, в голове взрывается фейерверк искр, ослепляющих зрение и сознание, а мышцы скручивает резким спазмом, от которого становится невозможно дышать. Вампир несдержанно дергается в чужих руках, но Левин держит крепко и со знанием дела, парой резких и быстрых движений окончательно подводя его к краю, заставляя свалиться за грань без права на размышления. Спина прогибается до слышимого хруста, короткие ногти оставляют глубокие борозды на упругой колдовской коже, и Артема дергает особенно крупно, заставляя крепче податься в сжатый кулак, с протяжным и громким стоном заканчивая великолепное в своей бесконечности действие, задыхаясь нестерпимо-спертым воздухом, обжигающим легкие и полностью захлебываясь в накативших волной ощущениях. В штанах и в пальцах становится горячо и влажно, а тело прошибает крупная и липкая испарина, снова напоминающая Краснову о том, что он всего лишь простой и беззащитный перед собственными реакциями человек. Беззащитный перед Левиным. Целиком и полностью. Воздух, едва проникающий в сжавшиеся легкие, сухо и болезненно царапает сорванное стонами и рычанием горло, все еще саднящее и тянущее после глубокого удовлетворения самого колдуна, но Артему так хорошо, что описать словами то становится вовсе невозможным. Под веками мерцают и переливаются далекие космические галактики, а мышцы ослабевают против воли, заставляя вампира вновь осесть на колени, едва ли не мешком откидываясь на широкую грудь Левина, почти сползая по тому, будто по стенке. Сам колдун того не позволяет, крепко поддерживая под грудь, разжимая хватку смертоносного и мощного предплечья, так и не лишившего его кислорода. Мерно оглаживает ладонью поджавшийся от спазма живот, размазывая по тому липкую и горячую влагу, мягко, плавно, томно и тягуче выцеловывает ухо, тонкую кожу за ним, спускаясь к шее настолько, насколько то позволяет положение. Максим жадно, громко и порывисто тянет в себя обострившийся вампирский запах, скручивая нутро новым уколом непримиримого желания, направленного только лишь на него одного. На Левина, стоящего за спиной абсолютной и несокрушимой силой, мощью и надежностью, с обжигающим жаром впитывающееся в кожу даже сквозь ткань частично сбитой одежды. Понять это сложно. Квалифицировать - еще труднее. Артем не берется даже близко пытаться дать оценку собственным чувствам и эмоциям, обволакивающим душу и сознание, потому что с Максимом того и не нужно. Максим не любовник, не друг, не знакомый, не отец, и даже не отчим. Максим - это что-то непостижимо большее, что-то, что не поддается никакому здравомыслию, что-то режущее без ножа и проникающее так глубоко, что выдрать не получится уже до самой смерти. Артем старается восстановить дыхание, чтобы не задохнуться к дьяволовой матери от накатившего оргазма и квинтэссенции чувств, бушующих внутри, с нажимом гладит колдуна по сильным предплечьям, крепко стискивая пальцами мышцы, и вновь поворачивается к тому, жадно ловя горячие и шумные выдохи приоткрытыми пересохшими губами. Он не поцелует сам. Нет, не после того, что сделал еще с десяток минут назад, потому что понятия не имеет, как на это сейчас отреагирует потенциально-новый Максим, даже в объятиях держащий чуть иначе. Все еще горячо, все еще бережно, все еще крепко, но совсем не так, как раньше. Раньше у них еще был шанс. Был шанс одуматься, облагорассудиться, сделать выводы и разойтись миром, однако... не теперь. Теперь же Левин обхватывает его так, будто не планирует выпускать уже ни-ког-да. Так, словно у них обоих больше нет другого выбора, да и быть не может. Артем жмется лицом в открытое и горячее горло, все еще не в силах открыть глаза, подрагивающими веками чувствуя, как шало и часто бьется артерия под смуглой кожей, и вновь тянется ко взмокшему загривку, оглаживая мягко, аккуратно и бережно. Это все, чем вампир сейчас может целиком и полностью выказать свое бескрайнее и абсолютное доверие этому человеку, ведь ни одни слова ни на одном языке и ни в одном из существующих миров не смогут емко и полно это передать. Левин это доверие принимает. Открыто, спокойно, мудро и совершенно искренне. Вновь поддевает пальцами подбородок, скользя шершавыми подушечками по коже, поворачивая лицо и приподнимая то выше, понимая, что вампир теперь ему целиком и полностью подвластен, и плавно, неторопливо и вдумчиво жмется губами к его собственным. Макс никогда не был человеком брезгливым, но даже при всем этом знании Артем не может сдержать удивленного и тихого выдоха, приоткрывая рот и впуская в себя горячее колдовское дыхание, огнем наполняющим легкие. Левин целует мерно, даже степенно, мягко сминает губы, неспешно углубляясь, и Краснов самозабвенно отвечает ему той же рассудительной мягкой бережностью, перебирая пальцами седеющие волосы, обхватывая колдуна за упрямую и буйную бедовую голову. Им более не нужно ничего говорить - связь все сделает за них сама. Странная, необъяснимая, крепкая, будто корабельные канаты, но незримая и метафизическая, теперь она уверенно держит слово сразу за обоих. Артем не слышит мыслей и низкого рокочущего баса, но он слышит чувства, эмоции и то алхимически-сложное, что не поддается никакой квалификации. Они никогда не говорили об этом, но возможно, именно так и ощущается та самая любовь, о которой болтают без умолку, пишут книги, снимают фильмы и бездарно горланят вульгарные и пошлые песни. Все то только лишь напускная и демонстративная блажь. Вот где воистину хранится потустороннее и древнее таинство - в них самих. В темном деревенском колдуне, целующим мягко, томно и оберегающе. В проклятом всеми богами вампире, отчаянно отвечающем тем же, готовом в любой момент вплавиться в чужую душу целиком безвозвратно. Впрочем... что-то подсказывает Краснову, что он и без того уже там. Окончательно, бесповоротно и безо всякого права на возвращение.