Появившись в моей жизни, ты всю её изменишь

      Нас встретили просторные покои. Они по сути должны были быть яркими, так как материалы стен, потолка и стола светлые, но из-за зашторенных окон в помещении немного мрачновато, хоть и не настолько. Я предпочитал так делать, потому что опасался, что кто-то может следить за мной через стёкла.       С левой стены от окон располагался широкий письменный стол с выдвижными ящиками под ним, который был предназначен для выполнения всем моих уроков. На нём помещалось очень много книг. А ещё было полно полок и книжных шкафов. На одной из них лежала моя скрипка в чехле.       Так же у стены стояла кровать с роскошным балдахином. Мне нравилось за ним укрываться во время сна или просто времяпровождения в постели. Иногда тоже из-за опасений.       Так мы с немчиком и устроились на ней.       — Как себя чувствуешь? Хорошо?       — Да, мне стать лучше. — покивал Рейн, оглянувшись на подушку, — Можно мне лечь? — спросил у меня разрешение.       — Конечно, ложись, — естественно я ему позволил, ведь сегодня он такое испытал, врагу не пожелаешь.       На мой ответ немец спокойно положил голову на мягкое место и вздохнул с облегчением.       — Здесь темновато, но уютно, — Рейнхард получил молчаливый кивок от меня за комплимент комнате.       Давящая тишина начинала нервировать меня, но никак не находилась хоть какая-то тема для разговора. Тогда я начал перебирать все воспоминания с нашей первой встречи и находить те моменты, которые вызвали у меня вопросы. И, к счастью, нашлось одно.       — Помнишь, когда мы были в библиотеке, я сглупил, случайно выпрыгнув из-за угла и напугав тебя? Почему ты тогда после того, как попытался нанести отпор и отстранился после осознания, вдруг стал сжиматься и пугаться? — немец повернулся ко мне, вскинув брови.       — Я испугаться, что ты злиться на меня, будешь бить или сказать моему отцу о том, что я грубый и невоспитанный, — на эти слова я округлил глаза в удивлении от его мыслей.       — Но... Я бы ничего из этого не сделал. И, как ты видел, остро не реагировал. С чего это мне нужно было тебя бить? — Рейнхард отвёл взгляд.       — Я ведь ударить тебя книгой, тебе нужно было меня наказать.       — Что? — я сморщил свой нос и проморгался от услышанного.       — Тебя разве отец не бить за каждое неверное действие или непослушание?       — Меня лупили розгами, когда ещё был мелким мальчишкой, за крупные ошибки. А сейчас на меня вообще внимания не обращают.       — Знаешь... Я тебе даже завидую.       — Чего?! — я всполошился, сидя на постели, — Да я только мечтаю, чтобы на меня посмотрел отец! Я вообще, вообще ничего от него не получал! Существую как будто просто так.       — Думаешь, мне хорошо от того, что отец ненавидеть моё существование и постоянно об этом напоминать?! Считаешь это лучшим?! — Рейн тоже вспылил на мой огонь и в гневе запинался в своей речи.       Я на это резко затих и ужаснулся ещё больше.       — Как так отец ненавидит тебя за существование? Почему? — не думаю, что немец делал что-то плохое для такой ненависти. С виду обычный парень.       — За то, что я появиться на свет, — Рейн поднялся с подушки и отвернул голову, — Говорит, что из-за меня мама умерла.       — Твоя мама умерла после родов? — в ответ он кивнул. Это окончательно добило меня. Как так можно?       — С самого рождения отец меня не любить, а когда я стал расти, начал ругать и бить по любой оплошности. Винил меня в смерти мамы, — голос паренька задрожал, — А когда ты меня бросить в воде, я понял, что моя жизнь и в правду ненужная. Так что лучше бы оставил там, раз такой-... — мне было очень тяжело случашь дальше, что резко закрыл ему рот рукой, когда из уст Рейна пошли такие рассуждения.       Безумие. Жалеть от том, что тебе спасли жизнь. Как до такого можно довести, чтобы ребёнок хотел умереть.       — Помолчи. Не говори так. Я не хотел тебя терять и не хотел угрызений совести. Да, дал слабину, струсил и уплыл, но ведь вернулся. Такого друга, как ты, я больше бы не нашёл. Поэтому никогда, слышишь? — потряс немца за плечи, чтобы тот усвоил мои слова, — Никогда не считай себя никчёмным!       — Друга? Я друг для тебя? — его опечаленные глаза засияли.       — Ещё какой. Самый лучший! — я крепко обнял парня, и он, спустя небольшую паузу, тоже, — Ты понял меня, Рейнхард Вогель?       — Да-да, понял, — оживлённо пробубнил в моё плечо, — Ты мой самый лучший друг тоже.       Так мы ещё какое-то время молча тепло и крепко обжимались. Но мне захотелось разузнать, почему парень ничего с этим не делал:       — Рейн, неужели тебе никто не мог помочь, а как же брат? — не отпускал приятеля из объятий.       — Он меня утешать, но повлиять на отца не мог. А сейчас он уехал, и я волноваться, ведь никто меня не защитит...       Меня расстраивало то, что я не могу постоянно быть рядом с ним и оберегать от тирании его отца, поэтому мне оставалось только покрепче обнять немца и уверять, что всё будет хорошо, Рейнхард справится.       Вдруг я услышал приближающиеся шаги издалека за дверью. Хотел было подойти к ней, но Рейн снова не отцеплялся от меня.       — Хе-хе, отпусти меня, там сейчас чай принесут, — с небольшим задором пытался снять с себя парня. И получилось.       Я вылез из своей "палатки" и подошёл к двери, взявшись за ручку и замерев. Какие-то пару мгновений спустя выглянул как раз к тому моменту, когда женщина подошла ближе, неся серебристый поднос с парой аккуратненьких чашек. Я забрал всё, поблагодарил и закрылся.       Поставив поднос недалеко от нас на постель, подал чай Рейнхарду и взял свой. Пока ходил туда и обратно, то заметил, что немец снова щурился, поэтому тоже хотел спросить насчёт этого:       — Я давно заметил, что ты щуришься. Подозреваешь меня в чём-то? М? — понарошку задрал свою бровь.       — А? Нет, нет, у меня просто плохое зрение... Э-эм... Это... Как на русском будет die Kurzsichtigkeit?       — А-а, всё так было просто и понятно. Это близорукость. Или миопия — так легче. Она и в немецком также произносится. — отхлебнув ароматного довольно тёплого напитка, я продолжил, — Так, а почему очки не носишь?       — Не знаю, не хочу. — пожал плечами и резко перевёл тему на меня, — С нашей первой встречи я заметил, что ты странно реагируешь на тех, кто подходит к тем местам, где ты находиться. По этой же причине ты тогда выпрыгнул на меня?       Вот немчик, слишком умный. Как легко раскусил меня, что эти все мои действия исходят из одного. Ну, ладно, не буду томить, он ведь раскрыл свой секрет, значит, я тоже должен это сделать.       — Эх, да. С самого детства за мной откуда угодно следили слуги, видимо, по приказу РИ. Если вкратце. И с тех самых пор я ощущаю на себе чужие взгляды, когда их уже нет. Поэтому окна в моих покоях всегда зашторены. Поэтому я так резко реагирую на приближение прохожих ко мне. Поэтому в тот день случайно напугал тебя, когда выпрыгнул из-за угла шкафа, так как думал, что лучше я напугаю кажущихся следящих, чем они меня. Как говорится: "лучшая защита — нападение". И это, кстати, не вся часть последствий, — пока я говорил, то почёсывал свою руку другой, свободной от чашки.       — А сейчас ты чувствуешь... э-э... тревогу и посторонний взгляд на себе? — Рейн поставил чай на поднос и подсел поближе ко мне.       — М-м, нет, потому что сейчас я не один. Но всё равно всегда на чеку, — наконец допил напиток и убрал чашку обратно.       Подняв свой взгляд на лицо немца, я увидел в нём сочувствие и искренность, а после тот легко улыбнулся и обнял меня. Мне было трудно не поддаться нежности, так что опустил свой подбородок на чужое плечо и обхватил спину. Вдруг я почувствовал его пальцы в своих кудрях. Рейн стал чесать мой затылок отросшими ногтями. Было очень приятно.       — Такие густые волосы... Я готов поверить, что в них можно спрятать что-нибудь мелкое, — хихикнул парень.       Наши разговоры пролетели быстро, что и не заметили, когда вернулись империи со слугами в сопровождении. Но, к счастью, весь мой план прошёл успешно — отец ничего не заподозрил и поверил моему вранью из первых чужих уст. Даже одежда успела просушиться, что скоро мы надели её.       Далее несколько других мероприятий. И в итоге немцы вновь уехали. Мы с Рейном пожелали друг другу удачи в нелёгкой жизни и разошлись, надеясь на ещё одну встречу.       Ну, это случилось вновь через несколько месяцев. Только уже не у нас в Петербурге, а во Франции. Нас пригласили на рождественский банкет, как и множество воплощений стран Европы.       Отец любил празднества, поэтому был не против приехать в Париж.       И, конечно, немцы тоже прибыли, а, значит, мы с Рейнхардом снова проведём время вместе.       Я поздоровался со всеми по вежливости и поспешил к младшему немцу.       Все мероприятия для таких юношей, как мы, не были особо интересными и запоминающимися, так что после приемов пищи, танцев и другого такого, где обязательно наше присутствие, я с Рейном отходили куда-нибудь подальше от взрослых и беседовали.       Послушав речь парня, мне сразу цеплялось на уши хорошее произношение на русском. Он неплохо в нём поднялся, за что и получил от меня комплимент. Также, когда разговор перешёл в обсуждение личных трудностей, то Рейнхард сказал, что Германская Империя больше его не бьёт после того, как он дал тому отпор один раз, но продолжает бросать оскорбления, хоть, к счастью, редкие. Я был безумно рад за немца, что озвучил свои эмоции восхищения.       Только, спросив меня насчёт моих дел с отцом, я сказал, что ничего не изменилось. Рейн взглянул на меня с сочувствием, а после погладил меня по плечу с приободряющими словами. Нам было скучно со всего, а выйти на улицу не было возможности, пришлось бы заново тепло одеваться, так что мы иногда проводили время на просторном балконе, но, так как было холодно, периодически возвращались в тёплое помещение.       С танцами мне хотелось в шутку пригласить Рейнхарда повальсировать. Или не в шутку...       В любом случае мне казалось, что такое не приветствуется в обществе, и так нельзя. Мне легче было, будучи мальчишкой, пригласить какую-нибудь даму постарше на танец. Это бы посчитали очень смелым от меня поступком. Назвали бы юным кавалером или что-то в этом роде.       Я бы не хотел лишнего негативно внимания к себе и разрушенной репутации.       Мой отец стоял в кругу всех действующих на тот момент воплощений и общался с ними. Он был очень болтливым, мог найти общий язык почти с каждым. Личность проницательная и сверкающая. РИ можно было назвать термином, которым в настоящее время определяют таких людей, а именно золотистым ретривером.       Мне захотелось перекусить, поэтому я подошёл к шведскому столу взять себе что-нибудь, когда немец стоял в это время в стороне, потому что отказался от моего предложения поесть вместе со мной.       Пока наслаждался всякими вкусностями, вдруг раздался слышимый озлобленный рык.       Естественно, обратили внимание все. Оборачиваюсь и вижу, как Германская Империя гневно смотрел на Российскую, бросил какие-то слова в ответ, которые я не разобрал из-за голосов других фигур, и, что-то сказав рядом стоящему Вильгельму, устремился к выходу из большого зала в то время, как его старший сын мигом пошёл к младшему и потащил того за собой, взяв за руку. Рейн начал сопротивляться, ища взглядом меня, а я не стал медлить и побежал за ними.       Видимо, немцы сейчас уйдут намного раньше, чем нужно, поэтому мне хотелось попрощаться с Рейнхардом.       Я протискивался меж тел посторонних, старался догнать их. Внутри всё сжалось от тревожности и чувства незавершённости дел. Но, когда наконец поймал Вильгельма, спрашивая, в чём дело, он быстро пробормотал, мол мой отец оскорбил чувства господина Вогеля тем, что упомянул о своём прошлом любовном романе с матерью ГИ. А мать Германской Империи, как я помню, была Пруссия. И Вилли скрылся с моих глаз. Я даже не успел переварить эту информацию. Стоило продолжить ловить этих двух, вдруг услышал громкое "Пока!" издалека. Похоже, Рейн понял, что мы не сможем нормально попрощаться и сделал то, что было в его силах. И я всё-таки отстал.       В сердце ещё горела маленькая надежда об очередной скорой встрече. Почувствовалась некое опустошение внутри, будто что-то исчезло. Решив в моменте обдумать сказанные слова Вильгельма, мне показалось, что это очень глупая причина такой бурной реакции или же это только её часть, ведь должно быть что-то ещё весомое и похуже.       Народ в зале всё ещё шумел, обсуждая произошедшую ситуацию, но вскоре праздничный настрой вернулся.       Только не у меня...       Стало так одиноко всё оставшееся мероприятие. Не с кем поговорить, посмеяться, повеселиться.       В таком настроении я вернулся домой.       Шли дни, недели, месяцы, годы, а парнишка всё так не появился перед моими глазами. Немцев больше не приглашали, а если и приглашали, то они не приезжали.       Мы с Рейнхардом такие дураки, на самом деле, потому что за все эти разы никто из нас не спросил друг у друга адрес места проживания, чтобы писать письма.       Почему то за такие длинные промежутки времени между нашими встречами, не было потребности переписываться.       Эх... Наверное, потому что мы точно знали, что встретимся ещё.       Шло время. Я погрузился в учёбу и в цель — покинуть родной дом для дальнейшего образования, так как уже не мог так жить. Хотелось выйти в свет.       От того парня не осталось ни одной вещички, только нематериальные воспоминания.       Он запомнился мне тем подростком с высоким несломавшимся голоском. Радостным и озорным, как козлёнок. Но с нехлипким характером, что мог уже сражаться один на один. Целеустремлённым, старательным, амбициозным.       Казалось, под всеми делами, я стал его забывать. Но в мыслях вертелось, что рано или поздно его встречу на политической арене, поэтому нужно всего лишь подождать.