Возвращение

— Мне кажется, ты как-то изменился за эти дни, — сказал Данте, рассматривая лицо Максима в свете фонаря. Он только что выпустил его из объятий, но всё ещё удерживал обеими руками за плечи. — Я загорел, — предположил Максим, — и у меня облазит кожа на носу. Может, в этом дело? Данте засмеялся и убрал, наконец, руки. Он казался чуть бледнее, но в целом выглядел хорошо — Максим даже залюбовался, пока тот выискивал причину перемен в его лице. — Твоей тёте лучше? — спросил Максим. — Раз ты смог уехать раньше? — Она в порядке, и я нашёл отличную сиделку в лице старой подруги. Конечно, буду ездить к ней раз в пару дней, но в моём постоянном присутствии уже нет необходимости. — Я рад, что всё хорошо. И рад тебя видеть таким счастливым, — проговорил Максим, — посидим в беседке? — Думаю, там сегодня будет холодно, ты продрогнешь в своей курточке — даже с пледом. Предлагаю поужинать в кафе — у меня во второй половине дня крошки во рту не было. Выяснилось, что кафе имело второй этаж с застеклённой верандой. Почти все сдвижные панели сейчас пребывали в закрытом положении — лишь одна приоткрыта, чтобы впускать свежий ночной воздух в уютное тепло помещения. Время перевалило за десять, и кафе почти опустело — местные, у которых завтра начиналась рабочая неделя (для многих из них, к слову, она проходила в «Лесной песне»), уже разошлись по домам. — Сегодня кафе работает до полуночи, у нас достаточно времени, — сказал Данте, заказав салат, печёный картофель и баклажаны с овощами и тёртым сыром для них обоих — с согласия Максима. — Я не знал, что здесь есть такое симпатичное место, — заметил последний, рассматривая обстановку помещения в мягком полумраке — в самом зале оставалось лишь несколько источников света, один из которых низко висел над их столиком. Вся мебель вокруг была из дерева или под дерево, стены украшали небольшие тканые коврики, которые перемежались репродукциями картин с пасторальными мотивами. — Тебе ещё многое предстоит увидеть. Я буду продолжать экскурсию — не зря же организовал это всё, пора и похвастаться. — Кстати, я узнал, что здесь есть баня. Никогда не был в бане, поэтому не уверен, что мне туда нужно, но, насколько я понимаю, это такое место с особой атмосферой. Данте засмеялся: — Не знаю, что ты подразумеваешь под особой атмосферой. В бане люди моются и парятся, как правило. — Его взгляд стал любопытным. — От кого ты узнал? — Я играл в теннис с Иваном, он и рассказал. Данте заметно напрягся, и Максим ощутил, что он ждёт каких-то эмоций или слов. Но шли секунды, а лицо писателя оставалось безмятежным. Он не собирался говорить о том, что узнал. Данте успокоился и отвёл от него взгляд. — Я предполагал, что ты все эти дни будешь работать. Отлично, что и на прогулки времени хватило, — сказал он, возвращаясь к ужину. Разговор зашёл о том, как прошёл конец недели у обоих. Спустя полтора часа Максим чувствовал во всём теле приятную истому — хотелось лечь и расслабиться. Да и его собеседник начал откровенно зевать. — Не провожай меня, — попросил Максим, выходя из кафе в холодную ночь. — Тебе отсюда к дому рукой подать, незачем делать такой крюк. Давай лучше я с тобой пройдусь. — Я мог бы прогуляться, ничего страшного. Но ты прав. Если честно, мне хочется поскорее в душ и спать — день был очень долгий. Через несколько минут старые друзья уже подходили к каменному зданию, все окна которого хранили непроницаемую темноту — за исключением пары комнат на втором этаже, где теплился слабый свет. Данте проследил за взглядом Максима. — Там детские. Детвора не любит спать в кромешной темноте, поэтому оставляем им ночники. — Выглядит очень уютно, — произнёс Максим и вздрогнул, на контрасте почувствовав, как озяб. Данила моментально снял куртку и накинул ему на плечи: — Чтоб не замёрз, пока идёшь. Максима окутал его запах: дорогой парфюм, который он помнил с первого дня, с примесью запаха самого Данте — шероховатого, обволакивающего, похожего на его голос. Тот притянул его к себе и коснулся тёплыми губами щеки, слегка задержавшись. Максим чуть повернул голову, и их губы почти встретились — но Данте уже отстранился. — До завтра, — сказал он, — напиши мне, когда будешь свободен. Максим кивнул, всё ещё находясь под чарами несостоявшегося поцелуя и тёплого аромата. Ему не хотелось никуда идти. Он с тоской подумал о том, что хотел бы сейчас остаться с Данте, лечь с ним в постель, целоваться, заниматься сексом — или просто быть рядом, разговаривать, а потом уснуть вместе. От этой мысли быстрее забилось сердце. — Конечно, — произнёс он, — отдыхай. Спокойной ночи, — и быстро пошёл к коттеджу. Спустя десять минут, когда он открывал входную дверь, ключ снова не провернулся и застрял в скважине. К счастью, он вскоре смог вытащить его и сделать ещё одну попытку, в этот раз стараясь действовать спокойно и аккуратно. Замок наконец поддался. Мысленно называя себя романтичным идиотом, Максим оставил куртку Данте в спальне — чтобы чувствовать его запах, пока засыпает. *** Романенко уселся поудобнее и закинул одну длинную ногу на другую. Его шапка съехала набок, открывая взору присутствующих лысый висок. На простодушном лице играла улыбка. Он как будто весь целиком излучал участие и дружелюбие, к которым примешивалась изрядная доля самоуверенности. Он казался глупцом, набивающем себе цену. Пётр, один из братьев-фермеров, угрожающе двинулся на него, но в ту же секунду был остановлен спокойной рукой более сдержанного Павла. «На что ты намекаешь?!» — зарычал первый. «Остынь, это его работа, — невозмутимо произнёс второй, — ты же хочешь знать правду?» «Этот дурень только что назвал нас маньяками, которые годами убивали людей!». «Ничего подобного, — Павел с любопытством смотрел на детектива, — он всего лишь сказал, что убийцей мог быть кто угодно, имеющий доступ к нашей ферме». «Но таких людей совсем мало! Кто, кроме нас…» — Пётр запнулся и округлившимися глазами посмотрел на брата. Вся первая половина дня прошла в работе. Однако, погрузившись в историю, Максим не забывал посматривать на часы. Утром он списался с Данте, договорившись о времени. Было решено встретиться около шести — к этому моменту Максим рассчитывал завершить ещё одну главу, а Данила — освободиться от обязанностей родителя и хозяина фермы. В своих сообщениях он казался необычайно серьёзным — или, возможно, этот строгий прохладный тон создала фантазия Максима. Как бы то ни было, он чувствовал, что предстоит разговор, и хотел его. Наконец-то вернулось тепло — лето временно одержало победу над подступающей осенью. В желтых лучах уставшего солнца всё вокруг казалось позолоченным — трава под ногами, пушинки и бесхозная паутина в воздухе, стволы сосен. Максим пришёл в беседку пораньше, и сейчас наслаждался ласковым теплом вечера. Он почти задремал, склонившись на стол и подложив руки под голову. Данила тихо сел рядом, не желая разбудить его. — Я не сплю, — сказал Максим, выпрямляясь на скамейке, и тряхнул головой, прогоняя остатки неги, сморившей его. — Уверен, что не хочешь подремать? Небось работал много — перезагрузка не будет лишней. — Всё в порядке, лягу пораньше сегодня, — он немного помолчал, разглядывая серьёзное лицо Данте — тон сообщений он всё же истолковал правильно. — Что случилось? Тот удивлённо посмотрел на него: — Почему ты думаешь, что что-то случилось? — Твоё лицо — ты кажешься напряжённым и не улыбаешься. С тётей всё хорошо? — Да, идёт на поправку. Говорил сегодня с её врачом — тот доволен. Но послезавтра всё равно поеду проведать. Она пока в больнице, когда выпишут — не совсем понятно. Данте сделал паузу, потом тяжело вздохнул и сразу же засмеялся: — Очень сложно говорить о личном, об эмоциях — чувствую себя подростком, которого вызвали отвечать к доске, а он стоит и молчит, как воды в рот набрал. Это нормально вообще для взрослого человека? Максим усмехнулся: — Ещё и как нормально. Человек взрослеет, а его эмоции — всё на том же едва сформированном уровне. Эмоции не взрослеют. Можно их понимать, контролировать, контейнировать — да что угодно, но выбирать, что чувствовать, а что нет, никто не может. Даже убедив себя в обратном. — Возможно, поэтому влюблённые люди в любом возрасте совершают глупости? — Подозреваю, что так, — сказал Максим смеясь, — потом и получается «бес в ребро» в 60 лет. И поэтому мы так уязвимы, когда переживаем сильные чувства. Мы снова те самые дети. — Это и утешает, и расстраивает одновременно, — заключил Данте. — Если ты хочешь что-то сказать, — медленно проговорил Максим, — говори. Я уж точно не стану осуждать тебя за выражение эмоций. — Для меня это всегда было невероятно сложно, но — попробую. На выходных я много думал, стоит ли вообще затрагивать эту тему. В больничной обстановке, где так близко боль и смерть… Видишь ли… — он замолчал секунд на десять, потом продолжил: — Если бы я хотел оставить всё, как есть сейчас, то и не стал бы ничего говорить. Зачем тревожить прошлое, даже если оно и не прошло окончательно? Но дело в том, что я не хочу. И ты не хочешь тоже, — он смотрел прямо на Максима, и в его голубых глазах сверкали искренность и решимость. Он не спрашивал, но Максим кивнул, подтверждая его правоту. — В тринадцать я влюбился, — продолжал Данте. — Тогда я ещё не совсем понимал природу этого чувства и меня не беспокоило, что возникло оно к мальчику. Мне просто хотелось проводить как можно больше времени рядом, делать вместе какие-то неважные и в то же время самые важные на свете вещи, общаться, узнавать, восхищаться — вот это всё. И было в общем-то несложно, было хорошо, у меня приятные воспоминания о том периоде. Хотя и периодически возникало чувство ревности, когда объект моего обожания кому-то уделял больше внимания, чем мне. — Постой, — перебил Максим мягко. Он лихорадочно искал в памяти хоть какие-то признаки той влюблённости Данте. Но ничего не приходило в голову — он однозначно ничего не видел и не чувствовал с его стороны. Или просто не хотел видеть и чувствовать? — О ком ты говоришь? — О тебе, конечно. О ком же ещё? Но потом всё изменилось. В пятнадцать лет я уже прекрасно понимал, что чувствую и чего хочу. Всё то детское никуда не делось, наоборот, стало сильнее. Мне не с кем было поделиться, обсудить. Я, конечно, находил что-то в интернете, и гугл утверждал, что со мной всё в порядке — в конце концов, двадцать первый век уже наступил. Но отец, застукавший меня как-то за… — Данте запнулся, отрицательно качнул головой, словно отказываясь об этом вспоминать, и продолжил: — Короче, моему отцу не показалось, что со мной всё в порядке. Помнишь, он меня сильно избил, когда мы с тобой ещё дружили? Он даже не был тогда пьян. Бил, потому что ненавидел и, возможно, убил бы, если бы не дед. — Боже, какой ужас, — прошептал Максим, — почему ты не сказал? Хотя… я знаю, почему. — Да. Я и сам себя ненавидел. Но с тобой было по-другому. Я не мог не замечать, что на девочек ты не смотришь и не говоришь о них — разве что об их одежде, — Данте усмехнулся, — зато симпатичных парней провожал долгим взглядом. — Неужели я был так очевиден? — Максим с шутливой досадой уронил голову на стол и накрыл её руками. — О да, не поверишь, насколько, — смеялся Данте, — но тебя всё равно любили — и твои родители, и посторонние люди. Мне это казалось странным. Вот я — такой же или почти такой же, которого готовы убить, и вот ты. — Значит, ты из-за этого меня возненавидел? — Нет, — покачал головой Данила, — во-первых, я никогда тебя не ненавидел. Я злился и ревновал. Очень сильно. Во-вторых, я просто не понимал такого разного отношения, но не винил тебя в нём. А причиной окончания нашей дружбы стал твой дневник. — Кажется, мой дневник неоднократно усложнял мою жизнь в подростковом возрасте, — пробормотал Максим, — продолжай. Как ты до него добрался? Ведь стащил ты его гораздо позже. — Мы как-то играли у тебя в приставку до поздней ночи. Твои родители уехали на выходные, и ты предложил мне остаться, постелил на полу в своей комнате. Ты быстро уснул, а я долго ворочался и не находил себе места, соображая, залезть к тебе под одеяло или уйти домой. Помню, что встал и смотрел, как ты спишь, — сейчас это кажется жутковатым, — а потом увидел чёрный блокнот на столе. Он был с замочком, в тот момент открытым — и именно эта деталь меня заинтересовала. Из-за полутьмы в комнате я, конечно, не мог ничего разобрать. Пошёл в кухню и засел за чтение при свете. Я понял, что это дневник, и стал выискивать своё имя. Находил, но ничего особенного ты обо мне не писал — я понял, что просто друг для тебя, как и десяток других ребят. Зато постоянно мелькало сердечко — я так понял, ты имел в виду кого-то, к кому питал чувства. — Только не говори, что потом ты прочитал то, что было написано с другой стороны блокнота красной пастой, — проговорил Максим, внезапно осенённый догадкой. — Прочитал, — спокойно сказал Данила, — я был в шоке. Потому что ты делал всё это и не со мной. Ты описывал такие подробности… — Я помню, что писал там, — вздохнул Максим, — и потом все думали, что это действительно со мной происходило. — Что ты имеешь в виду? — уставился на него Данте, — ты не занимался сексом? — Боже, нет, конечно. Я в пятнадцать-шестнадцать оставался наивным перепуганным ребёнком и боялся физической близости, как огня, — Максим тихо засмеялся, — посмотрел «Филадельфию», «Дом на краю света», ещё какие-то фильмы и был убеждён, что, если займусь сексом, заболею чем-нибудь ужасным и умру. Странно, да? Вот и оставалось только мечтать. — Но ты же с кем-то встречался? — Да, с Андреем Ткаченко из 11-а. Помнишь его? — Я так и думал! Поэтому он постоянно за тобой ходил, как привязанный. Так, значит?.. — Значит, что я был озабоченным подростком — как и все подростки на свете. Только, в отличие от большинства других детей, я умел и любил писать — в частности, описывая свои эротические фантазии. Ничего особенного в них не было. Любой человек представляет что-то такое — а иногда и похлеще, себя вспомни в том возрасте. Проблема в том, что мои фантазии приняли за чистую монету, и вся школа говорила о них. И мне пришлось обсудить всё это дело с родителями — это было самое стыдное. — Вот чёрт, — проговорил Данте, — я был малолетним идиотом. — Да, ты принял ряд неверных решений: например, не поговорил со мной. Но, учитывая все обстоятельства, тебя нельзя ни в чём винить. — А что твои родители? Разве они не поддерживали тебя? — Они стали расспрашивать меня обо всём, довели до истерики. Я выпалил, что никогда в жизни не буду заниматься сексом. А потом, выяснив причину, мне прочитали длинную лекцию — как сейчас помню — о том, что болезни есть везде, где есть люди, поэтому нужно предохраняться и следить за здоровьем. Мне хотелось провалиться сквозь землю, конечно. Сейчас-то я понимаю, что мои родители — крутые, что они поступили правильно, не игнорируя, а пытаясь разобраться. Разобравшись, они смогли оказать правильную поддержку. Но на тот момент всё, что я испытывал, — стыд. — Я был таким идиотом, — повторил Данте. — Ты был влюблённым подростком. — Сумасшедшим, — уточнил Данте. — Возможно, — засмеялся Максим, — о боги, как же я тебя боялся. Может, потому и не понимал, что… что ты чувствуешь на самом деле. Страх имеет обыкновение всё затмевать. Впрочем, как и другие сильные эмоции. — А я постоянно прокручивал в голове то, что прочитал, и сходил с ума от бессильного гнева. Даже возникало желание тебя похитить. — Данила мрачно усмехнулся. — Я рад, что не сделал этого. Но меня ужасно злило, что ты был с каким-то типом, явно тебя недостойным, в то время как мысленно я тебя присвоил. Кстати, вспоминая Андрея, я действительно не вижу в нём ничего примечательного. Чем он тебя привлёк? — Ну, он проявлял ко мне внимание, и, в отличие от некоторых, без угроз, — Максим всё ещё улыбался, но видел, что Данте мрачен — словно мысленно оставался в том времени. — Я хотел, чтобы ты меня замечал, и не придумал ничего лучше, чем угрозы. Хотел, чтобы ты испытывал что-то сильное из-за меня, — и если не мог вызывать любовь, то решил вызывать страх — тем более, что гнева во мне было хоть отбавляй. Но ты ни разу не пожаловался на меня, что бы я ни делал. Почему? — Иногда очень хотелось. Я боялся последствий для тебя. Знал ведь, что могло произойти. Пока они говорили, солнце скрылось за горизонтом. Пришли тёплые, пахнущие фиалками и озвученные пением птиц сумерки. — Когда мне пришлось уехать, я звонил знакомым чуть ли не каждый день, чтобы узнать, как ты. Звонил и тебе с левого номера, но молчал в трубку — не мог ничего сказать. Я очень боялся, что ты всё-таки умрёшь, закончишь начатое, — тихо проговорил Данте. — Поэтому был счастлив просто слышать твоё «Алло». — Ты тоже думал, что я хотел тогда покончить с собой? — Максим смотрел на Данте, пытаясь разглядеть его лицо в полутьме. — Все об этом говорили, когда тебя нашли в реке и увезли в больницу. Мы ведь встретились потом там, помнишь? — Помню, конечно, — кивнул Максим, и перед глазами появилось избитое лицо с заплывшими глазами. — Но что значит, что я тоже думал? Разве это было не так? — Я никогда не пытался ничего сделать с собой. Да, нёсся через дорогу, не замечая машин. Да, залез потом в речку — но только потому, что страдал и хотел что-то сделать эдакое — что могло бы меня встряхнуть, знаешь. Ну, ничего лучше в голову не пришло. Тем более что я с детства закалялся. Я часто простужался, и мама освоила закаливание — сначала испытала на себе, а потом и меня посвятила. Я был в восторге. Короче, залезая в воду, я не пытался себе навредить. Я даже частично разделся, чтоб потом одеться в более-менее сухое — хотя шёл дождь, и сухость была относительным понятием. — Я всё это время был уверен, что ты хотел покончить с собой из-за того, что я сделал, — проговорил Данте. Он приподнялся и включил светильник над столом — теперь Максим мог видеть его растерянное лицо. Словно он ещё не верил в то, что только что услышал, и требовал времени для усвоения информации. — Я должен объяснить ещё один момент. Тот факт, что ты читал перед всеми мой дневник, особо не задел меня. Да, было неприятно, но никакой трагедии не случилось. Те, кто был мне дорог, остались со мной — по большей части. Единственный человек от меня всё же отвернулся, это и стало причиной моей так называемой попытки суицида. — Андрей? — С того дня мы больше не разговаривали, — кивнул Максим. — Мне было больно, потому что он ничего мне не сказал, не отвечал на сообщения, а в коридоре прошёл мимо с каменным лицом. Меня предали, вот это и было трагедией. Он просто испугался за свою репутацию. Но мы ведь были подростками, да ещё и в таком уязвимом возрасте, когда чужое мнение — это всё. Я не держу обиды на него сейчас. Да и тогда не страдал долго. Родители перевели меня в другую школу, и спустя несколько месяцев я уже вовсю крутил с мальчиком из параллельного класса. Какое-то время старые новые знакомые молчали. — Я трактовал всё это по-своему, — наконец, сказал Данте, — и жил с огромным чувством вины за то, что испоганил жизнь единственному человеку, которого любил. — Я надеюсь, ты простишь себя. Ты не сделал мою жизнь хуже. Кроме того, мы были детьми, не нужно строго судить себя. Твоя дочь примерно в таком возрасте сейчас, как ты был в то время. Разве ты не простил бы её, если бы она совершила жестокий поступок? — Своим детям я простил бы всё, даже нелюбовь ко мне, — проговорил Данте. — Ну вот. Кстати, прости за любопытство, но как в твоей жизни появились женщины? Они тебе всегда нравились? — Я их не замечал довольно долго, — улыбнулся Данте. — Знаешь, у меня обратная ситуация получилась: некоторые полжизни влюбляются в женщин, женятся, а потом осознают себя геями. Я же сначала влюбился в парня, а потом понял, что в мире есть женщины. — И — как это? В смысле, ты испытываешь одинаковые эмоции? — Нет, — Данте покачал головой и продолжил, — мне нравятся женщины. Я даже по-своему любил Катерину. Но это было другое: спокойная любовь без особых страстей. Я хотел прожить вместе жизнь, вырастить детей, встретить старость. Многие люди живут так. Катерина же быстро поняла, что довольствоваться полумерами не готова. Ей не хватало того, что я мог предложить. И я её понимаю. Потому что в глубине души тоже хочу большего и чувствую, что ни с ней, ни с любой другой девушкой этого не будет. Возможно, я всё же гей, а не би, каковым себя считал, потому что женщин после неё у меня не было. Максим решился задать вопрос: — Значит, ты после развода начал встречаться с парнями? — Более того, я начал задолго до развода, — сказал Данте нахмурившись, — мы стали изменять друг другу почти сразу после появления на свет двойняшек. Я даже не уверен, что Богдан — мой сын, но мне всё равно, я не собираюсь делать тест. Я его воспитаю как своего — с Аней же получается. — Но отношений у тебя не было? С мужчинами? — Была пара попыток ещё до истории с фермой, ничего примечательного. Вспышки, которые быстро затухали. Переехав сюда, я вообще на какое-то время забыл о личной жизни. Новые заботы, дети. За последние годы бывали разве что одноразовые встречи, да и ничего большего не хотелось, меня вполне устраивал просто секс. Данила, всё это время сидевший, чуть склонившись над столом, наконец расправил плечи. Он очень изменился. Расслабленный, он улыбался, глядя на Максима чуть лукаво. — И вот появился ты, — подвёл он итог. — И вот появился я, — повторил за ним Максим. Он протянул руку и коснулся пальцев Данте. — К чему бы это? Улыбка на смуглом лице стала шире. — Я хочу узнать тебя заново, — сказал он тихо и сжал протянутую ладонь, — и хочу, чтобы ты узнал меня. Я ведь больше не тот испуганный подросток, которой давал выход эмоциям только через травлю и ненависть. — Я это уже понял, — произнёс писатель. Наступила ночь, а вместе с ней пришла прохлада, пробирающая до костей. Максим, одетый в футболку, поёжился: — Кстати, я забыл твою куртку в коттедже. Если хочешь, пойдём ко мне — отдам. — Я провожу тебя, — сказал мужчина, вставая, — но не останусь. — Я и не предлагал остаться, — хмыкнул Максим, чувствуя разочарование. Данте приблизился и взял его лицо в ладони: — Ты же понимаешь, что это не может быть одноразово? — прошептал он. — Я пока не знаю, что именно я чувствую, но точно знаю, что во мне кипит множество эмоций, и ты — в их центре. А после сегодняшней информации у меня ещё больше поводов поговорить с самим собой. Дашь мне немного времени? От лёгкой обиды не осталось и следа, но Максим ответил: — У меня нет выбора, не заставлю же я тебя. — Почему? — рассмеялся Данте. — Ты легко мог бы это сделать. Мне приятно находиться с тобой рядом, ты очень красивый, и я хочу тебя безумно, — сказал он уже серьёзно. Максим почувствовал, как запылали щёки и тут же отреагировал член. — Ох, зря ты это сказал, — он развернулся и вышел из беседки. — Ладно, пойдём к коттеджу, отдам тебе куртку, а потом ты пойдёшь к себе домой, а я завалюсь в свою одинокую постель и буду предаваться фантазиям — ну, знаешь, тем самым, о которых ты когда-то читал в моём дневнике. — Ну ты и подлец, — засмеялся Данте, выключил светильник и пошёл следом. — Кстати о коттедже: вчера я опять не сразу смог открыть входную дверь. Заедает замок. — Сейчас посмотрю, — кивнул Данила. Замок поддался сразу. — Это какая-то магия, — заявил Максим, — ты повелитель ключей и замков, видимо. Я мучился с ним вечность. Он открыл дверь и остановился на пороге. Данте приблизился. Максим почувствовал мягкое прикосновение к затылку — пальцы скользнули чуть ниже — к шее, и Данте притянул его к себе. Тёплые губы осторожно накрыли его губы — словно он не решался на настоящий поцелуй — однако почти сразу в рот проник язык. Максим прижался к большому горячему телу, ощущая руки Данте на спине, а потом ниже — тот беззастенчиво смял его ягодицу, одновременно словно вжимая его бёдра в свои. Максим отчётливо чувствовал его твёрдый член сквозь два слоя джинсов и думал, что части тела Данилы пропорциональны по размеру. Он не смог сдержать стон, но тут же отступил, разрывая поцелуй и высвобождаясь из объятий. — Всё, пробный период истёк. Тебе пора, раз уж ты решил хранить девственность до брака, иначе всё случится прямо здесь, — проговорил он хрипловато. Возбуждение затуманивало взгляд и заплетало язык. — Спокойной ночи, — пожелал Данте, оставаясь на месте и глядя, как Максим заходит в дом. Тот остановился и бросил короткий взгляд на ту самую часть тела, которая недавно тёрлась о его бедро, — одолевало любопытство. «Ого», — только и подумал он. — Спокойной ночи, — сказал Максим, демонстративно обращаясь ко всё ещё стоящему члену Данте. Мужчина расхохотался и неспешно побрёл в сторону фермы.