по осколкам.

      Он никогда не забудет ту горящую ненависть в глазах Кисы. Те пронзающие искры чистого гнева в его потемневших, совсем чёрных глазах, за которыми едва заметно притаились всепоглощающая обида и разочарование. Разочарование в нём. Киса бил изо всех сил, как не бил, пожалуй, никого. Ни многочисленных отморозков-клиентов, которые только и знали, что пытались его подловить, ни местных гопников, просящих пояснить за шмот, ни пафосных накаченных старшаков, то и дело высмеивающих его за род деятельности. Никого он не бил с такой ярой злобой, как бил Хенка тогда.       Боря помнит металлический вкус крови, размазанной по всему лицу, помнит, как Кисины руки и ноги прилетали повсюду: по лицу, животу, плечам, рёбрам. Чувство боли словно притупилось тогда: сильнее всего болело внутри. «Давай, бей сильнее», – думал он, — «мне недостаточно больно». Он заслужил. Каждое оскорбление, пинок и удар.       Но сильнее всего болело внутри. Болело из-за того, что в этих глазах уже никогда не будут плескаться те озорные искорки, то доверие и гордость, которые Хенк видел в них раньше. Киса никогда не посмотрит на него так же.       Он не помнит, на каком ударе снизошло озарение: то ли первом, то ли десятом, но все мысли занимало одно. Ваня Кислов, к чьим ногам рухнула Борина вселенная. Ваня Кислов, без которого иссякло желание жить. Ваня Кислов, который значил куда больше, чем должен был.

***

      Он не помнит, как оказался дома, лёжа на собственной кровати с многочисленными пластырями и жирным слоем мази по обнажённому до трусов телу. — Меленин дотащил. — Объяснила тогда Оксана. — Отцу не говори. — Единственное, что смог вымолвить он.       Сестра оставляет еду возле кровати и говорит никуда не выходить, а сама уматывает на днюху к Анжеле. Они никогда не общались, но Бабич может себе позволить пригласить на праздник весь город.       Он с час лежит тихо, уставившись в уже наизусть изученный потолок, а потом ещё с пятнадцать минут рассматривает истории знакомых в инстаграме. У Анжелы в профиле фото едва ли не с каждым присутствующим, с довольно улыбающимся Мелом, с Оксаной, с уже начавшим исполнять Кисой. У Риты с десяток танцевальных историй, на заднем плане которых во всю отжигает пристроившийся к какой-то незнакомой девочке Киса. Все веселятся, будто сегодня не произошло ничего из ряда вон выходящего. Будто у Егора и Вани всё и так хорошо.       Бори там нет. Как и не должно было быть никогда.       Он со злостью срывает с кожи все пластыри, отдирает их вместе со схватившимися коркой ранами, провоцируя новое кровотечение. Хочется, чтобы было больнее.       Во двор он выходит с одним лишь желанием скурить три за раз, но ноги сами несут по знакомым тропинкам к пустующей базе.       В ангаре тихо и сыро, лишь редкий лай собак свидетельствует о существовании жизни вне. У дивана три бутылки от ещё вчера выпитого пива, у входа Кисин скутер со спущенным колесом и Борин недавно сваренный байк, а на хоккейном столе пустые немытые контейнеры, в которых они по очереди приносили Гене еду. Всё стоит на своих местах, будто раз и навсегда застыло во времени. Каждый угол свидетельствует о их совсем недавнем присутствии, о некогда верной дружбе и роковом клубе «чёрная весна».       Но ничего из этого больше нет. Они никогда сюда не вернутся. Не соберутся всей некогда дружной компанией. Подростковый максимализм зашёл не туда, а ошибки юности превратились в смертные грехи. Кажется, они нарушили каждый из семи.       Патриотический кружок – думает про себя Боря и усмехается. Какой позор. Это ведь их место. Полузаброшенный сарай, который таит в себе всю канувшую в лету дружбу и тяжёлые преступления. Место силы и место распятия.       Кудин с Наташей появляются, словно из ниоткуда, прерывая момент раскаяния. Суют свои чёртовы деньги, на которых Боря едва ли не наяву может разглядеть кровь. Они уходят, оставляя после себя свою неподъёмную благодарность. Очередной грех будто пронзает насквозь, и он кричит во всё горло, рухнув на колени.       Он перестаёт давать отчёт своим действиям: руки сами находят недавно купленную про запас канистру бензина, сами разливают его по ангару, пока Боря завороженно наблюдает за разлетающимися каплями, вдыхая дурманящий голову запах. Щелчок зажигалки провозглашает начало конца. Он не верит в ад, но может воплотить его сам.       Разгорающееся пламя завораживает: огонь, словно бушующие волны, забирают всё на своём пути, медленно подбираясь всё ближе. Он видит, как полыхает диван, на котором они ещё недавно валялись вчетвером, пьяные в ноль. Слышит, как трещит и плавится Кисин скутер, который он так старательно чинил из раза в раз. В мгновение сгорает оставленная на стуле перепачканная мазутом толстовка.       Опомниться он успевает лишь от глухого звука упавшей стремянки. Видимо, основание уже сгорело, а пламя с удовольствием приняло в свои объятия и остальную конструкцию. Огонь стремительно охватывал всё помещение, подбираясь к самым носкам его сбитых кроссовок. Желание остаться проносится в голове спонтанно. Смертная казнь ведь достойное наказание?       Грядущий самосуд предательски прерывает мелодия входящего. Боря автоматически тянется за телефоном и тут же несётся к выходу, завидев номер мамы. — Да, мам? — Хрипит он. — Борь, а ты где? — Удивлённо спрашивает она. — Оксанка сказала, что ты заболел, я с работы прихожу, а дома никого. — Подышать вышел, скоро буду. — Заверяет он и кладёт трубку.       Полыхающая база потрескивает в ярко красном свечении, пока Боря, словно в прострации, уходит с очередного места преступления, даже не оборачиваясь.       Пусть всё горит. Похеренная дружба, похеренная психика и похеренная жизнь. Он потерял всё, и терять уже нечего.

***

      Вставать с постели не просто не хочется. Он ни толики физических сил не ощущает. Жить эту жизнь дальше, впрочем, тоже не хочется. Просыпаться день за днём и пытаться внушить себе, что в этом есть смысл.       Он лежит в кровати до трёх, но вместо довольствования выходным не может перестать думать о том, как пойдёт в школу уже послезавтра. Отец ведь видел, к чему всё привело? Видел ведь, понял, и не отправит же Борю обратно? Тонуть в мутном болоте, когда сил держаться на плаву не осталось. В любом случае, он туда не пойдёт. Даже при семейных скандалах, упрёках и манипуляциях. Лучше уж с бомжами под мостом или сразу присесть на зону по чистосердечному, нежели ходить в злоебучую школу, даже не осмеливаясь поднять на Кису и Мела взгляд. Его не простят. Он знает.       Последнее, что он ел – заветренная булочка из школьной столовой, и за сутки мысль о пище не вызвала ничего, кроме рвотных позывов. Сдохнуть от голода тоже хороший вариант самосуда. Пить, разве что, хочется невыносимо.       Он нехотя плетётся на кухню, надеясь не встретить там сестру, которая стопроцентно начнёт пересказывать вчерашнюю гулянку во всей краске. Боря не хочет знать. Он навсегда потерял возможность быть частью того мира, и это уже никак не исправишь.       Вопреки ожиданиям, вместо сестры на кухне обнаруживается отец. За столом, с бутылкой водки и наполненной до краёв рюмкой. Давно он такого не видел, и с удовольствием не видел бы ещё столько же. — Не рано? — Спрашивает он, намекая на полдень. — Я бы сказал, уже даже поздно. — С грустной усмешкой заявляет отец, сразу же опрокидывая в себя содержимое рюмки. — Что, вчера не хватило? — Дерзит Боря, наливая воды в кружку. Его самого сушит как после похмелья. — Хватило. — Никак не реагируя на завуалированные упрёки, говорит отец. — Не без твоей помощи. — Чё? — Я же тебя мужиком растил, драться учил, по секциям таскал. И ради чего? — Повышает он голос. — Чтобы сын уголовником вырос? — Хорош, пап! — Восклицает младший в ответ. — И без тебя тошно. — А мне не тошно от всей херни, что ты со своими долбоёбами натворил? Это же надо было ещё додуматься! Раритет этот откопать и людей с камнями на шеях притапливать. Доволен теперь? — Отец со злостью пинает стол, отчего стоящая на самом краю рюмка летит на пол, звонко разбиваясь в дребезги.       Боря морщится от звука и инстинктивно пятится назад, надеясь не наступить на осколки босыми ногами. — Ну так сдай меня! — Кричит он. — Давай, я чистосердечное тебе напишу, поехали! — Да нахуй мне твоё чистосердечное, когда у нас прокуратура с типами из Москвы и подросток с пулевым! Дострелялись? Хер его знает, выживет или нет, а его мать, вон, заяву на нас с Кудиновым и Бабичем накатала, а отец угрожает всю вашу шайку пересажать!       Отец кричит что-то ещё. Вроде бы оскорбления и что-то про то, как он так проебался в воспитании. Но Боря не может разобрать и половины, звуки будто не проходят через возникший вокруг вакуум. Воображение рисует кровавые лужи и холодное морское дно, и он словно наяву видит окровавленные, совсем бездушные тела лучших друзей. Нет... Это не может быть кто-то из них. Есть ведь ещё куча подростков. Кто угодно, он переживёт чью угодно смерть, но только не их. — С каким пулевым...? — Едва слышно хрипит он.       Отец даже прерывается в своих истеричных криках, сразу же застывая с нечитаемым выражением лица. Его взгляд помрачнел, но былая злость заметно улетучилась. — Оксанка что, не сказала? — О чём, пап...?       Ноги будто становятся ватными и, схватившись дрожащими руками за край стола, он медленно оседает на стул. Плохое предчувствие затмевает все бушующие ранее эмоции, а тяжёлый взгляд отца лишь нагнетает панику. Будто вот-вот прозвучит приговор. Маховик возмездия и расплата за грехи. — Меленин твой спёр у нас пистолеты и решил зарубиться с Раулем прямо во дворе у Бабичей. Сам теперь в реанимации, Кудинов под следствием, и одноклассник твой в травме с простреленным коленом. — В смысле... — В коромысле, блять! Наделали херни, а нам теперь расхлёбывать. Глядишь, это последняя наша с тобой посиделка, в следующий раз за один стол сядем уже тюремные помои доедать. — С Мелом что!? — Неожиданно для самого себя выкрикивает он. — Говорю же, в реанимации. — С усталым вздохом объясняет отец. — Вроде, стабилизировали вчера, но что очухается врачи гарантий не дают.       Эмоции странные. Вместо ожидаемой истерики Боря чувствует себя будто в оцепенении. Хочется зарыдать, но слёзы почему-то не идут. Лишь плывёт в глазах и трусит так, как не трусило даже на отходах от Кисиных таблеток. Теперь он его понимает: с удовольствием закинулся бы чем-то, лишь бы ничего больше не чувствовать. — А с Кисой что? — Едва слышно произносит он, не узнавая собственный голос. Во рту пересохло, а слова выходят наружу с немыслимыми усилиями. — Упоролся и начал исполнять, я попросил в обезьянник увезти. — Пожимает плечами отец. — Уже должны были выпустить. А тебя только это волнует? Это он тебя так изуродовал? — Не твоё дело. — Бросает он и на негнущихся ногах уходит из кухни.       Он оседает на пол, стоит только переступить порог собственной комнаты. Кажется, будто мир вокруг сжался до жалких квадратных метров тесной комнатушки, а биение собственного сердца словно эхом отскакивает от стен. В висках пульсирует, а воздуха катастрофически не хватает, будто он в момент разучился дышать. Лёгкие спёрло болезненным спазмом, а сделать полный вдох никак не выходит.       В глазах плывёт, сколько бы он не тёр их дрожащими руками, но каким-то образом всё равно удаётся заметить валяющийся под кроватью пакет. Он ползёт до него на четвереньках, хватает едва слушающимися пальцами и подносит к лицу, отчаянно стараясь начать нормально дышать.       Паническая атака отступает не сразу: сперва вращающиеся вереницей мысли упорядочиваются, а затем возвращается и контроль над собственным телом. Он откидывается на спину, так и оставаясь лежать на холодном полу.       Логические мысли не появляются в голове несмотря на все усилия, и единственная сносная идея, до которой удаётся додуматься – кое-как подняться на ноги и найти на тумбочке чудом держащийся на десяти процентах мобильник. Связаться с Кисой – крутится в голове, и он покорно следует единственному, надёжному как швейцарские часы, плану.       Из-за дрожащих пальцев разблокировать телефон удаётся лишь с третьей попытки, и он сразу же заходит в контакты, нажимая на добавленный в избранное номер Кисы. «Абонент находится вне зоны действия сети» – говорит ему женщина-робот, и он быстро открывает телеграмм, нажимая на кнопку вызова там. Та предательски не срабатывает. Простая истина доходит не сразу: Киса его заблокировал.

***

      У больницы Боря оказывается уже через полчаса. Ослабший организм отчаянно требует хоть какого-нибудь перекуса, напоминая об этом через головокружение и боль в желудке, но есть абсолютно не хочется. Он даже не умывался и не чистил зубы, лишь нацепил первые попавшиеся, совершенно несочетающиеся шмотки.       Женщина в регистратуре смотрит устало и незаинтересованно, будто у неё таких Борисов Хенкиных было с десяток за половину рабочего дня. Она лишь буравит его нечитаемым взглядом, игнорируя поставленный вопрос. — Так в каком отделении Егор Меленин? — Повторяет он.       Хочется накричать на неё. Снести с ноги дурацкую облезлую стойку, запрыгнуть к этой бабке, вцепиться руками в дурацкий халат и хорошенько встряхнуть, при возможности уебав головой об стену. А если бы у неё так муж-брат-сват при смерти лежал? А ей в ответ лишь ахи-вздохи и надменный взгляд, словно с упрёком за то, что Боря заставляет её делать свою же работу. — А ты ему кем приходишься? — Кивает в его сторону женщина, будто они сейчас на допросе каком-то, а не в ебучей регистратуре захолустной больницы. — Мы с вами на «ты» не переходили. — Язвит в ответ Хенкин. — Слушай, мальчик, — раздражённо начинает она, — ты к нему пятый за последний час. Просила же всем передать, что в реанимацию только родственники и только по документу. — А с врачом его поговорить можно? Или медсестрой хотя бы. — А работать врачу когда, если он с каждым встречным объясняться будет?       Боря вопросительно приподнимает брови, не скрывая красноречиво отражающегося на лице возмущения. Уже в который раз сталкивается с хамским коктебельским сервисом, и как назло, в самый неподходящий момент. Чёртовы местные занимают рабочие места годами и поколениями, с одним лишь желанием ничего не делать и получать деньги, наплевав на всех и каждого. — Зачем вы вообще тут сидите, если помочь не можете?! — Кричит он, ловя на себе взгляды проходящих мимо посетителей. — Мальчик, следи за тем, как ты со старшими разговариваешь! — Кричит в ответ женщина, но Боря и не думает уходить. Лишь таращится исподлобья, пока та наконец не сдаётся: — Мать его должна из реанимации спуститься, в конце коридора сядь подожди.       Он наигранно улыбается напоследок и уходит в указанном направлении. Дурацкая бабка из регистратуры лишь добавила стресса к и без того траурному настроению, и стоит больших усилий отгонять от себя мысли о потайном желании вздёрнуться.       К большому удивлению, знакомых лиц в своеобразной зоне ожидания приговора оказывается достаточно: нечасто взаимодействующие друг с другом Анжела и Рита, сидящие едва ли не в обнимку, но что больше всего выбивает из колеи, и из-за чего начинает неистово колотиться сердце – сгорбившийся Киса, уткнувшийся в ладони лицом, и гладящая его по спине девчонка. Кажется, та самая, которую Боря видел вчера на видео в Риткиных сторис. Та едва слышно что-то шепчет, смотрит на Ваню с таким сочувствием и искренней любовью во взгляде, что Боря едва сдерживается, чтобы не подбежать к этим двоим и не отшвырнуть от Кислова девчонку.       Это ведь должны быть они. Сидеть плечом к плечу и утешать друг друга. Вдвоём против всего мира, как было ещё пару недель назад. Боря не знает, что это – зависть или горькая ревность, расплывающаяся внутри подобно яду. Может, ещё не поздно? Может, он ещё не всё проебал?       Все погрязли в собственном трауре и совершенно не обращают на него никакого внимания, поэтому Боря решается действовать сам. Старательно пытается отогнать бушующую панику и медленно, шаркающими по ободранному линолеуму шагами, подходит к сидящему Ване. — Кис, ты как? — Шепчет он с несвойственной ему хрипотцой.       Киса отмирает не сразу: сперва напрягается, как оголённый нерв, и только потом садится ровно, с немым вызовом всматриваясь Хенку в глаза. Девчонка рядом смотрит удивлённо, так же не сводя с него взгляда. — Чё, кинул нас, а теперь сострадание включил? — Шипит на него Кислов, из-за чего на них удивлённо уставились все присутствующие, включая тех, кого Боря видит впервые. — Благородный типа? — Я вас не кидал... — Шепчет он, хоть и понимает прекрасно, что ничего он Кисе не докажет. — Да и какая уже разница, если случилось такое. — Какая разница?! — Кричит Кислов под испуганные взгляды снующих по коридору врачей. — Оно с твоей подачки и случилось! С твоей, блять, и папаши твоего конченного! Только что ты, что он, – крысы ёбаные, – живы и здоровы, а у Мела шансы пятьдесят на пятьдесят! Доволен теперь? Помочь он нам, сука, хотел! Отлично помог, молодец!       От взгляда Вани хочется спрятаться. Полного ненависти и чистой злобы, и Боря уверен, остался бы у них гарнитур – Кислов бы выстрелил без колебаний. — Я правда хотел как лучше... — Говорит он скорее для себя самого. Отчаянно пытается до конца не растерять последние крупицы уверенности, что поступил тогда правильно. — Как лучше?! — Рявкает Киса, а Боря даже не успевает опомниться, когда тот вскакивает со скрипучей сидушки и хватает его за грудки. — Вань, не надо! — Кричит вскочившая следом девчонка, тут же перехватывая Кису за спину, безуспешно пытаясь оттащить обратно. — Если бы твой папаша с Бабичем к нам не припёрлись, то нихуя бы этого не было! И если бы ты, сука, не зацепился с ебучим Раулем! — Голос Кисы повышается по нарастающей, и с каждым словом всё сильнее хочется распасться на атомы. Только бы этого всего не чувствовать. — Кис... — Хрипит он, наблюдая, как Ваню трясёт в объятиях его подруги.       Ясно одно. Это конечная. — Здорово ты расставил приоритеты! — Продолжает Кислов, только сейчас, разве что, голос его заметно меняется. Начинает дрожать, будто на смену злости вот-вот придёт истерика. — И отцу подлизал, и за училку свою тупорылую отомстил. Оно того стоило, да? — Под конец его голос окончательно срывается, и подняв на Ваню свой стыдливый взгляд, он сразу замечает блестящие на его щеках слёзы. — Всё-всё, Вань, хватит... — Едва слышно говорит Кисе девчонка, что есть сил прижимаясь к нему со спины. — Мы со всем справимся, слышишь? Мы справимся...       У Бори внутри что-то с треском разбилось. — Не стоило. — Отвечает он. — Ничто не стоило жизни Мела и твоих слёз. — Это ты даже капли нашего времени не стоил! Теперь нахуй иди со своей жалостью, понял? Вали, сука, обратно в свой Севастополь, или откуда ты там вылез, и дорогу сюда забудь!       Киса замолкает, захлёбываясь от недостатка кислорода, а девчонка утягивает его обратно на скамью. Он вновь пытается сгорбиться и уткнуться в ладони, но девчонка быстро перехватывает его руки и заключает в объятия, целуя то в лоб, то в макушку. Боря больше не может на это смотреть. — Как скажешь. — На выдохе говорит он и разворачивается, быстро скрываясь в больничных коридорах, даже не дождавшись новостей от родителей Мела.       Переезд в Коктебель с самого начала был ошибкой.

***

— Ты очень способный мальчик, жаль, что так мало с нами проучился. — Говорит Инна Евгеньевна и кладёт на стол папку с документами. — И не говорите, но вы и сами всё понимаете. — Отвечает ей отец. — Ситуация, конечно, страшная. — Соглашается она. — Двадцать лет директором работаю, всякое было, но чтобы такое... — У нашего отдела, знаете ли, подростковая перестрелка тоже впервые. — Поколение потерянное, — начинает толкать неизменную классику директриса, а Боре всё сильнее хочется отсюда сбежать, — это же всё от воспитания идёт. Родителям плевать, где и чем их дети занимаются, вот они и вырастают.       Отец поджимает губы и с упрёком поглядывает на сына. Радует лишь то, что он всё-таки забирает папку и прощается с директрисой. — Всего вам хорошего, — отвечает та, — если есть возможность, то конечно лучше обстановку для ребёнка сменить. — До свидания. — Прощается Боря и выходит из кабинета.       В выходной в школе тихо. Да и с началом недели уроки начнутся лишь для младшеклассников. Он смотрит на облупившуюся краску на стенах, пытаясь запомнить как можно больше деталей напоследок. Лестница, под которой они прогуливали уроки, залипая в тупые игры на телефоне, открывающийся лишь в конце учебного дня гардероб, под решётчатую дверь которого постоянно нужно было пролазить ползком, чтобы забрать вещи и сбежать с уроков. Это они с Мелом всегда доверяли изворотливому Кисе. Совершенно пустая курилка, на которой решались все вопросы и обсуждались абсолютно все сплетни города.       Отныне это останется лишь в воспоминаниях о беспечно похеренной юности.       Отец заводит машину и не говорит ничего. Лишь включает шипящее радио, чтобы заглушить мерный шум двигателя, пока за окном проносятся многочисленные дома и серые улицы, а Коктебель стремительно исчезает позади.