по осколкам.

      Родной город встречает утренней суетой и обманчиво ярким солнцем. Стоило лишь выехать на знакомые улицы, как в памяти внезапно начали оживать целые нити воспоминаний: старый кинотеатр, куда они постоянно бегали с Женькой на новые премьеры супергеройских фильмов, тот самый магазин, в котором бабушка на каждой прогулке покупала ему мороженое, парк, где когда-то давно он признался Соне. Всё кажется таким родным и одновременно чужим, словно он и ещё сам для себя решил, где теперь находится дом.       А есть ли дом вообще? Унылый Коктебель, где не осталось ни одного человека, который бы его ждал; родной Севастополь, где давние друзья уже спокойно живут и без него, а родная квартира давно служит домом кому-то другому? Дома нет. Нет ни единой точки на карте, где он смог бы почувствовать себя к месту.       Боря выходит из машины и сразу же ёжится от внезапного порыва колючего ветра. Кажется, здесь совершенно ничего не изменилось: такие же серые многоэтажки, ещё не успевшие покрыться зеленцой деревья и широкие лужи от недавно прошедшего дождя.       Из подъезда вылетает одетая в лёгкий халат и комнатные тапочки бабушка, сразу же заключая внука в крепкие родительские объятия. В последние месяца три Боря к ней не заглядывал, ограничиваясь лишь нечастыми звонками. Он соскучился и сам, но всё это время действительно было не до поездок: то Кису было страшно оставлять одного с его диллерскими разборками, из-за чего приходилось караулить его в разных подворотнях, чтобы не дай боже неблагодарные клиенты не забили его под очередным обоссанным гаражом, то дела "чёрной весны", которые подразумевали регулярное присутствие в городе и возможность чуть что сорваться на помощь или бежать прятать очередной труп. На семью оставалось куда меньше времени, чем хотелось бы. — Боже, похудел-то так! — Начала было причитать бабушка. — Тебя мать вообще не кормит? — Да я таким и был, ба. — Спешит заверить Боря.       А может и похудел. Еда совсем не лезет, из-за чего приходится засовывать в себя что попало, лишь бы продержаться ещё полдня и не упасть в обморок. У ба, разве что, о таком питании придётся забыть: она, как и любая классическая бабушка, ни за что не отстанет, пока внук не съест все её фирменные тефтельки, борщ и голубцы. Это будет тяжёлое испытание. — Наобнимаетесь ещё, — напоминает о своём присутствии отец, — давай быстрее чемоданы забирай, мне сегодня ещё на работу.       Он послушно вытаскивает два чемодана из багажника и катит их к подъезду. Отец, благо, помогает поднять на четвёртый этаж. Странно всё это: вся жизнь в Коктебеле уместилась в два средних чемодана, будто и не весила ничего.       Квартира бабушки изменилась немногим: следы от старательно делаемого родителями ремонта бросаются в глаза сразу, но практически вся мебель осталась прежней, расставленной по тем же местам, что и раньше. Пахнет, разве что, по-домашнему. Пахнет сытной едой и до слёз родным уютом. — Мам, мне уже ехать надо, вы тут сами. — Говорит отец, на прощание целуя бабушку в щёку. — Подожди, сейчас котлеток тебе дам. — Бабушка выдаёт базу и, едва ли не спотыкаясь, несётся на кухню, возвращаясь уже со стареньким, чуть-чуть потрёпанным лотком с облупившейся белой краской. — Спасибо. — Благодарит отец. — Одного его никуда не отпускай, помнишь? Чуть что –звони мне. Сейчас заеду его документы в школу отдам, пусть пару дней отлежится и шурует на уроки. Чтобы каждый день отписывался, когда приходишь на занятия или домой, ты меня понял? — Грозно обращается он уже к сыну. — Понял.       В школу, на самом-то деле, выходить хочется в последнюю очередь. Пусть она и родная, пусть и учителя с одноклассниками встретят с распростёртыми объятиями, он всё равно не сможет начать жить так, словно ничего и не было. Словно не было переезда, унылого Коктебеля, дуэльного клуба и всей их компании. Словно не было Гены с Мелом. Словно не было Кисы.       Он устраивается в зале, как делал сотни раз до этого: достаёт из чемодана лишь домашние треники и футболку, а остальное убирает подальше. Разбирает диван и расстилает постельное, сразу же спеша наверстать недостающие из-за раннего подъема часы сна. Кроме как спать, на самом-то деле, ничего и не хочется. Совершенно нет желания залипать в телефон, ведь никто не напишет, а мемы в соцсетях и сериалы, кажется, уже не помогут отвлечься от удручающей реальности. В рюкзаке должен лежать и ноутбук, но ни одна игра не вызвала бы сейчас прежнего интереса. Да и какой смысл, если никто не будет материть тупых мобов в дискорде и кричать, что Боря опять всё похерил? Впрочем, Киса был прав ещё тогда. Боря действительно портил абсолютно всё, за что брался.       Долгожданный сон не вызывает и толики положительных эмоций или расслабления. Вместо такого необходимого отключения от реальности он вновь видит всё, словно наяву: и труп Игоря, и две пушки, и тот самый полный ненависти взгляд Кисы. Он просыпается ближе к вечеру, чувствуя себя ещё более усталым и выжатым, чем при сегодняшнем подъёме в шесть утра.       Бабушка зовёт к столу и вынимает из духовки только испечённый пирог. С яблоками, его любимый. В раковине – гора немытой посуды, во всей красе свидетельствующая об искренней заботе и желании порадовать внука. Тем не менее, царящий вокруг уют совершенно не утешает. Не вызывает прежней радости и тепла, которые, казалось бы, он должен испытывать при возвращении в родные стены. Аккуратно отрезанный кусок на тарелке кажется слишком приторным и жирным, а такой привычный запах свежей выпечки вызывает лишь отвращение и подкатывающую тошноту.       Ему стыдно. Неблагодарный внук, который даже не может искренне порадоваться оказанной заботе. Бабушка, должно быть, с несколько часов возилась с тестом и старенькой едва рабочей духовкой, в промежутках мучаясь с тем, чтобы рассмотреть мелкий шрифт в книге рецептов. А что он? Сидит и воротит носом, пытаясь выдавить из себя совсем неискренние слова благодарности. — Кушай, мой хороший. — Приговаривает она. — Для тебя старалась.       После этих слов тошнить начинает уже от себя. Он отламывает крошечный кусочек вилкой и кладёт в рот, стараясь не выдать того, насколько сильно его кроет. Это вкусно. По-настоящему вкусно, так же, как он и помнил с самого детства. Он будто пробует ностальгию на вкус. Те самые воспоминания о прошлой жизни, которая, казалось бы, осталась позади много лет назад. Той жизни, в которой не было Коктебеля и новых друзей.       "И как он вообще жил без них?" – закрадывается первая мысль. "А как будет жить без них теперь?" – следом догоняет вторая. Без заумных речей Мела, остроумных шуток Гены и острых подколов Кисы? Кусок сердца словно вытащили на живую, оставив вместо него зияющую дыру, которую уже никогда не удастся заполнить. Она навсегда останется с ним: самой роковой ошибкой молодости, смертным грехом и крестом, который он пронесёт на себе до конца. Он всё ещё жив и у него есть будущее, но ничто и никто не сможет восполнить то, что уже никогда не вернуть. — Вкусно. — Выдавливает из себя он, только бы отогнать подступающие слёзы. — Ты кушай, кушай, тебе силы после всего нужны. — Ласково говорит бабушка, гладя его по не занятой вилкой руке. — Папа тебе рассказал, да? — Рассказал. — Кивает она. — Я, пока ты спал, про это в новостях видела. — Правда? — Удивляется он, и это, пожалуй, единственная искренняя эмоция, которую он выдал за сегодня. — Там имён не называли, сказали, что двое ребят устроили перестрелку из исторических револьверов на дне рождения подруги. Дом снаружи показывали, где всё произошло. Это у Бабича такой? — Ага. — Вот Тёмка молодец, такой дворец построил! — Восторженно рассказывает бабушка. — А в школе, помню, главным разгильдяем был. Папка твой вечно жаловался, что тот его постоянно тащил прогуливать. И в бандах состоял, и в милицию его возили, а оно вон как вышло. А папка твой всё мечтал служить, как отец его. Хорошо хоть в военно-морское не пошёл, мы же с дедом твоим из-за этого и развелись. А папка твой устроился в свою милицию, и что теперь? Жену с детьми лишь по праздникам и видел, пока у Маринки терпение не лопнуло.       Говорить о семье тоже не хочется. Его уже тошнит и от темы ментов, и от отцовского отношения к семье. После того, как тот начал матери изменять, вникать в его мотивы и ценности не было и малейшего желания. Он совсем не идеальный родитель, но какой уж есть. У некоторых, вон, вообще отца не было, а как нашёлся – оказался героиновым зависимым. Интересно, поладили ли они с Кисой? — Да что уже в пустой след говорить. — Вновь отвечает он лишь из желания уйти от собственных мыслей и вновь чувствует себя самым неблагодарным внуком из всех существующих. — Ещё и Коктебель этот. — Всё равно продолжает бабушка. — Всей душой его ненавидела, пока с дедом твоим там жила. Он как уйдёт в плавание, а мне хоть ложись да со скуки помирай. А твоим родителям там как мёдом намазано! Вот и к чему это привело? — Главное же не место, а люди? — Вслух рассуждает он. — Я тоже мечтал свалить оттуда, пока друзей не нашёл. — Друзьями они тебе и в Севастополе будут. — Беззлобно говорит ба, с чего Боре хочется истерически рассмеяться.       Он кое-как запихивает в себя остатки жалкого куска пирога и запивает крепким чаем. Еда вот-вот попросится наружу, но он покорно терпит, боясь лишний раз пошевелиться и спровоцировать рвоту. — Ба, можно я прогуляюсь схожу? — Папка ж твой просил не выходить никуда. — Припоминает бабушка. Боря, честно говоря, искренне верил, что она забудет. — Да я так, разгрузиться хочу... Устал уже в четырёх стенах сидеть. — Оденься потеплее.       Боря в удивлении приподнимает брови и даже выдавливает из себя почти искреннюю улыбку. — Папке твоему не скажем. — Подмигивает она. — Сам пусть в своём кабинете штаны просиживает.

***

      Даже воздух в Севастополе кажется другим: слишком плотный и тёплый, без единого напоминания о раскинувшемся совсем рядом море. Он петляет давно знакомыми дворами, выходя к маленькому магазинчику, в который бабушка никогда не заходит просто потому что не с руки. Продавщица вряд ли поверила, что ему есть восемнадцать, но залёгшие под глазами круги и тяжёлый взгляд, видно, сделали своё дело, и та сжалилась над бедным, побитым жизнью подростком.       В кармане куртки три пачки сигарет, которых должно хватить до следующей вылазки. Бабушка не знает, что он курит, поэтому действовать нужно будет с особой осторожностью. Сигареты, пожалуй, были вторым искренним желанием после сна. Скурить бы целую пачку, чтобы горло резало до боли, а агония внутри хоть ненадолго заглушилась физической.       Хорошо, пожалуй, что его отправили именно к бабушке. Их квартира, конечно, и так сдаётся, но оказавшись в родных стенах, крыло бы его гораздо сильнее. Помимо этого, есть и другие плюсы: бабушкин район очень кстати расположился ближе всего к морю. Остановки четыре проехать, но Боря всё равно плетётся пешком.       Близящееся к закату солнце бликует от стёкол зданий, словно подсвечивая жёлтым раскинувшуюся улицу. Красиво так, и ветер дует тёплый – явно предвестник полноценно вступающей в силу весны. Жаль только, что весна у него всё ещё чёрная.       Парк Победы встречает со снующей туда-сюда детворой и подростками на самокатах. Весна же, ещё и выходной в придачу, вот люди и повылазили из теплых домов. Он смотрит на компании смеющихся подростков и до щемящего сердца им завидует. Хотелось бы быть таким же: бродить туда сюда, спорить с друзьями и продолжать думать, что проблемы в школе, непроданный энергетик и ссоры с родителями – самое страшное, что может произойти в жизни среднестатистического школьника.       Людей на пляже совсем немного, но Боря всё равно уходит подальше, так, чтобы ни один вольный гуляка не удосужился пройти мимо. Сидеть на песке ещё холодно, поэтому он кидает под ноги рюкзак, сразу же усаживаясь сверху.       Хорошо тут. Солнце бликует закатными лучами на слабых волнах, а над головой кружат немногочисленные чайки. У берега море шипит и пенится, утягивая за собой гальку и мелкие ракушки. Море – единственное, что связывает его с Коктебелем сейчас. Такое же, только с другой стороны. То же самое, в котором они вчетвером купались в крещение, у которого распивали холодное пиво и в котором хоронили такие же холодные трупы. А ведь он мог бы сейчас лежать среди них. Если бы Кисе не помешали в него выстрелить. Кажется, они оба об этом жалеют.       Вот бы, как в фантастических фильмах, просто вернуться в прошлое и всё изменить. Не драться с Кисой в их первую встречу, а сказать что-то банальное, вроде «я Боря, го позависаем». А потом просто начать дружить, как нормальные подростки: сблизиться, а может, даже, повлиять на него и помочь завязать. Не бить его на той проклятой попойке с Женей и Соней, не создавать дуэльный клуб, не говорить херни про его отца, не заставлять пожалеть об их дружбе, ответить на тот поцелуй...       Боря вздрагивает всем телом, когда воспоминания о том дне отчётливо всплывают в памяти. Как он извиняется перед Ваней и робко обнимает, прежде чем внезапно ощутить его губы на своих собственных. А потом отталкивает, материт и проклинает. Горькая усмешка вырывается против его воли. За что боролся – на то и напоролся?       Как давно проблемный пацан, барыга из захолустья с неконтролируемой агрессией стал так много для него значить? Почему именно он, а не рассудительный и понимающий Мел, или хотя бы взрослый и самостоятельный Гена? Он усмехается вновь. Ни на кого из них он не смотрел так, как на Кису. Ни к кому не тянуло, словно невидимым магнитом. Будто подсознательно он знал уже тогда, что вот оно, именно это ему и нужно.       Он месяцами блуждал окольными тропами, в попытках к Кисе подступиться, и с крахом проебал всё в один миг. Киса его ненавидит. Не просто злится, не просто обижен. Киса с удовольствием бы вычеркнул его из своей жизни и никогда бы не вспоминал. Даже то хорошее, что между ними было, ни за что не перекроет того, что Боря сделал.       Был ли он вообще прав? Он всё ещё уверен, что им всем была нужна помощь. Не поддержка друг друга, не очередной план, как бы всё исправить, а мудрый взрослый, который отчитает за провинность, но всё равно защитит от всего мира. Не прав Боря был лишь в одном: том, что не осмелился довериться Кисе.       Он вышел из всех школьных бесед и понятия не имеет, появились ли новости про Мела. Отец говорил, что тот стабилен, а проблему с его родителями они с Бабичем и Кудиновым собираются решать старым проверенным способом: взяткой. Предложить лучшую клинику для Егора, проспонсировать лечение и реабилитацию, для подстраховки докинув сверху. Семья у Мела не самая обеспеченная, и Боря почти уверен, что отцовский план имеет место быть.       Если Мел оклемается, то и с Кисой всё будет хорошо. Жизнь вернётся в прежнее русло, со временем вернётся и Гена, а Киса будет себе и дальше барыжить по мелочи, отрываться на пьянках и жить одним днём, будто завтра никогда не настанет. Как раньше. В те времена, когда Бори не было.       Не было...       Киса ведь теперь не один. Девушкой, вон, обзавёлся. Иронично совпало: обрести любовь в тот же день, когда потерял двух друзей. Мела, конечно, он потерял временно, но тем не менее. Она ведь симпатичная, ещё и заботливая такая. Всё обнимала и утешала Кису, пока его крыло в больнице. А он даже не отталкивал... Как Борю, когда он попытался обнять его на той заброшке. Пожалуй, близкий человек – именно то, чего Кисе так не хватало. Тот, кто будет с ним рядом, подставлять плечо и позволять открыться, сбросить маску самоуверенности и похуизма на всё вокруг и себя самого.       Он вытряхивает из кармана телефон и клацает на иконку "Инстаграма". Среди подписок Анжелы найти Кисину подружку не составляет труда: и правда симпатичная девушка, с аккуратным каре и очень эстетичными фотографиями. Зовут её, оказывается, Машей. Фото с Кисой датируется днём рождения Анжелы. На снимке они стоят в коридоре у Бабичей, и Киса обнимает её со спины, пока Маша позирует перед зеркалом. Должно быть, хотела сразу похвастаться, что заобщалась с небезызвестным Ваней Кисловым.       Он убирает телефон обратно, безуспешно пытаясь выкинуть из головы образ этой Марии. Может, он тоже так хочет. Обнимать и утешающе шептать Ване о том, что всё обязательно будет хорошо. Хотя бы просто дружить. Просто коротать вечера вместе, здороваться придуманным прикола ради рукопожатием и быть опорой друг для друга. Он всё безвозвратно проебал.       В воспоминаниях Киса улыбается. Хлопает его по плечу, рисует похабщину на полях его тетради, называет ментёнышем и шутливо подкалывает. Он хочет прочувствовать это снова. Снова быть Хенком, снова быть другом, снова быть хоть кем-то...       Он не пытается сморгнуть подступившие слёзы, позволяя им катиться по щекам, в дополнение к вырывающимся всхлипам. Наконец он даёт эмоциям волю: пусть прорываются отовсюду, оставляя после себя болезненную пустоту.       Он рыдает, хватаясь дрожащими пальцами за мокрый песок, и корит себя за каждый неверный поступок. За то, что ранил самых близких, совершенно не смог им помочь, и просто сбежал, оставив с проблемами один на один.       Киса ведь в самом деле остался там совершенно один с их общим грехом. Без сбежавшего Гены и павшего в бою Мела. Один, с последствиями их общих ошибок. Дыра в сердце болит, и даже не за себя самого. Он собственноручно разрушил всё, что так старательно строил.       Волны продолжают шипеть, заглушая рыдания разбитого подростка, а последние лучи прячутся за горизонтом, насмешливо напоминая, что ему больше нет места под солнцем.

***

      Он просыпается к обеду. Жмурится от палящего в глаза солнца и с протяжным стоном хватается руками за пульсирующую в области висков голову. Обидно. Надёжный был план: просто проспать всю жизнь, жаль только организм не выкупил прикола, наградив этой блядской мигренью.       Бабушка кормит гречкой с сосисками, и хоть запихнуть в себя еду получается с большим трудом, он приятно подмечает, что сегодня уже не возникает желания пойти и извергнуть всё содержимое желудка. Таблетка аспирина слегка притупляет головную боль, и он даже начинает верить, что переживёт этот день.       Хотя жить, в целом, вообще не хочется. Изо дня в день просыпаться с давящим осадком и постоянно думать о том, чем бы он занимался сейчас, если бы не ошибки юности. Уже обед, поэтому, скорее всего, сейчас бы они с Кисой свалили с последнего, уселись на скутер и всю дорогу спорили, куда пойти поесть сегодня. Ваня бы уламывал его заказать пиццу, а Боря бы вопил, что просто хочет булочку с кофе. А закончилась бы перепалка как обычно: на базе, с пивом и чипсами. А потом бы присоединились и Мел с Гендосом, и они до ночи разгоняли бы за жизнь, ближе к ночи Боря орал бы, что уже поздно и пора закругляться, а Кислов выдавал бы что-то вроде «ну ещё полчасика, Хинкалина, не грузи». А потом Боря бы с молчаливой обидой и высоко поднятой головой схватил рюкзак и просто пошёл пешком, пока Киса догонял бы его на скутере под неизменное «и хули ты обиделся» и «да ну хорош, бро, поехали». И он бы обязательно не успел сделать домашку и подготовиться к сочинению по литературе, из-за чего прогулять пришлось бы и на следующий день. Скольким же он готов пожертвовать, лишь бы вновь вернуться в те времена....       Узоры на потолке не отвлекают от навязчивых мыслей, и сил хватает лишь на то, чтобы перевернуться на другой бок. С края дивана на него смотрит отложенный за ненужностью телефон, и он всё-таки тянется за ним, надеясь хоть на что-то отвлечься. Интересного оказывается мало: уведомление про оплату тарифа, предупреждение о похолодании от приложения с прогнозом, какие-то новости из "ТикТока" с "Ютубом" и предложение почистить память телефона. Гаджет внезапно вибрирует в руках, и Боря едва не роняет его от неожиданности. Жека: Слышь одноклеточное ты мне рассказать ничего не хочешь??? (13:27) Жека: Мне тут птичка нашептала, что ты в нашу школу переводишься (13:27)       Ясно всё. Классная руководительница уже растрепала классу про его возвращение, а одноклассники растрепали и Женьке. На разговоры и объяснения не стоит совершенно, поэтому он откладывает телефон, делая мысленную пометку ответить позже. От Жени так просто не отвертишься, а говорить о дуэлях и друге с пулевым не хочется совершенно. Не сейчас. Боря ещё сам через себя это всё не пропустил, чтобы ещё и с окружающими делиться. Жаль только, Женя о подобном вообще не думает.       Боря морщится от мелодии входящего и таращится на номер друга на экране, долгие секунды даже раздумывает, насколько по-мудацки будет просто сбросить. В любом случае, Женя доебывать не прекратит, поэтому лучше пресечь это заранее. — Алло. — Говорит он, приняв входящий. — Ты чё меня игноришь? — С ходу начинает возмущаться Женька. — Я не видел. — Врёт и не краснеет. — Пиздишь, ты в сети был. — Пизжу. — Вздыхает он. — Так с какой радости возвращение на родину? С концами? — С концами. — А повод? — Наебнулось всё. — А конкретнее? — Давай потом лично всё расскажу. — Время и место?       Это начинает походить на допрос, и он в очередной раз протяжно вздыхает, после чего, кажется, фантомно ощущает недовольный взгляд друга даже на расстоянии. — Я сейчас не в ресурсе совсем. Оклемаюсь и встретимся, ладно? Не обижайся только. — За это жалобное звучание хочется самому себе уебать. — Ну пиздец, дожились. — Бросает Женя, но, вроде бы, даже беззлобно. — Насколько всё хуёво по шкале от одного до десяти? — Пятнадцать. — А ты где вообще? — У бабушки пока, мама рассчитается, хату освободят и будем заниматься переездом. — Давай, туда-сюда и расскажешь, чё за хуйня у тебя вообще. Там тебя, вон, чуть ли не хлебом-солью встречать планируют. Сонька вообще от радости скачет. Она с Кирюхой из одиннадцатого тесно общалась, и мне Никитос рассказал, что сегодня она его динамит вовсю, а пацан вообще не въезжает, чё за херня. Жалко молодого.       «Как же похуй» так и остаётся лишь мыслью в его голове. Женьку понять можно, но от этого совсем не легче. — Ага. — Бросает он. — Потом спишемся.       Он отключается ещё до того, как Женя успевает сказать что-то в ответ. Остаётся лишь надеяться, что друг не додумается до какого-нибудь жеста доброй воли, после которого он заявится со жрачкой и выпивкой, думая, что так сделает лучше.       Бабушка уходит гулять во двор – посидеть с подружками на лавочке, и Боря наконец пользуется возможностью утолить никотиновую зависимость. Благо, окно зала выходит в обратную от двора сторону. Слишком быстро выкуривает первую, настолько, что организм начинает сбоить, выдавая подкатившую тошноту и головокружение. Отдышаться он себе не даёт: вторая идёт сразу следом.       Он ловит себя на том, что получает неописуемое мазохистское наслаждение от самоистязания. Только в такие моменты он хоть на самую малость ощущает наказание за все оплошности. Маховик возмездия ещё его настигнет, он в этом уверен. Он уже запущен, если быть точнее. Раненный Мел, разбитый Киса, грозящий отцу срок. Карма работает со всей силой, проходясь по каждому из них и их близким.       Постельное уже скомкалось под ним в одну кучу, но желание с него встать и заняться хоть чем-то так и не появилось. От ленты рекомендаций уже тошнит, от музыки – тоже, и он протяжно скулит на всю комнату, перекатываясь туда-сюда по дивану. Осточертело пытаться строить из себя вменяемого человека, хотя больше всего хочется найти очередной мушкет и шмальнуть себе в голову. Так, чтобы мозги на песке, прямо как у Игоря.       А впереди ведь ничего хорошего: совсем скоро придётся вернуться в старую школу, вновь строя из себя порядочного ученика и весёлого друга. Он правда скучал по друзьям всё это время, но одно неизменно: свою святую троицу он любит не меньше. Своя святая троица отпечаталась чернилами под кожей, раной в памяти и несоизмеримой любовью в сердце.       После произошедшего на будущее стало предельно наплевать: на какие оценки учиться, на кого поступать, с кем общаться. Всё стало приторным и серым, совершенно ненужным и не откликающимся внутри хоть единой положительной эмоцией. Одно лишь отвращение – ко всему вокруг, к себе самому.       За окном – обманчиво холодное весеннее солнце, а перед носом уже тысячный за день тупой видеоролик. Ничего в душе не откликается: ни душевные треки, ни остроумные штуки, ни вырезки со стримерами. Время тянется мучительно долго, как бесконечная пытка в аду. От безысходности хочется разрыдаться вновь, но слёз совсем не осталось. Выплакал все ещё вчера на пляже, закурив тошнотворными арбузными сигаретами. Точно, можно ведь пойти покурить.       Хлопок входной двери раздаётся сразу же, стоит Боре только прокрутить мысль в голове. Бабушка будто интуитивно почувствовала нарушителя, сразу же переступив порог дома. Блядство. Теперь терпеть придётся до вечера, пока она не ляжет спать, а может и до самого утра. — Борь! — Кричит она из коридора, пока Хенкин судорожно хватает валяющуюся рядом пачку с зажигалкой и прячет в щель дивана. — Тут к тебе гости.       Блять. Блядство. Ебучий, блять, случай. Он ведь просил Женьку отложить встречу. Прямо сказал, что сил сейчас нет никаких, и разговаривать обо всём произошедшем он хочет в самую последнюю очередь. Какого, спрашивается, хуя? — Жек, твою мать, я же просил! — Кричит он с ходу, сразу вскакивая с дивана. Держать себя в руках получается отнюдь плохо: злость за нарушение личного пространства затмевает всю воспитанность.       Бабушка что-то бубнит в коридоре, и он слышит топот двух пар ног, стремительно приближающийся к его комнате. Блядство. Просто дайте ему время собраться с мыслями и со всем этим покончить. — Какого хре... — Замирает он на полуслове, когда дверь медленно открывается, а на пороге появляется ссутулившийся и бледный, одетый совсем не по погоде, но такой родной...       Ваня Кислов.