по осколкам.

      Хенк просыпается в половину седьмого под обыденно-противную мелодию будильника, смотрит на даже не вздрогнувшего Кису на другой половине дивана, сонно зевает и всё-таки поднимается с постели. Отведённые под траур каникулы окончены, и он прекрасно знает, какой последует скандал, если он не начнёт ходить в школу. У Кисы тоже должны проходить дистанционные занятия, но Боря готов поспорить, что тот даже не удосужится дотянуться до телефона и просто отметиться на первом уроке, как это и было всю неделю их совместного проживания. Хенк ещё помнит, что сегодня у них должна быть история.       Бабушка кормит омлетом и заваривает кофе, желает удачи и приговаривает что-то о том, что нельзя зацикливаться на плохом, но Боря слушает лишь краем уха. Зацикливаться нельзя, но последствия собственных ошибок не отпускают ни минуту, напоминая о себе возвращением в родной город, холодным тоном отца в их редких телефонных разговорах и совершенно понурым и потерянным лучшим другом. Жизнь, как и год назад, снова переворачивается с ног на голову, а Хенк не успевает кувыркаться вслед за ней.       О деловом стиле одежды в родной школе он вспоминает уже когда завязывает шнурок на спортивках, поэтому со злым рычанием стаскивает с себя всю одежду, отправляясь доставать спрятанный под столом чемодан. В классических брюках и белом свитере он ощущает себя первоклассником в первое сентября, но выбирать не приходится. Он накидывает сверху джинсовый пиджак, хватает рюкзак и выходит из комнаты. Киса не просыпается ни от одного его шороха.       Идёт третий день с очередной попойки из разряда "когда всё пошло по пизде". В ту ночь Киса вернулся через двадцать минут и, ничего не сказав, просто завалился спать. Наутро всё выглядело так, словно Хенку это происшествие просто приснилось. Ваня жаловался на сушняк и головную боль всю дорогу до дома, шутливо сравнивал Коктебель и Севастополь, целый день стрелял сигареты, но при разговорах ни разу не смотрел в лицо. Причину Боря понял лишь к вечеру, умываясь перед зеркалом в ванной. Посередине нижней губы отчётливо красовалась небольшая Кисина проделка: успевшая покрыться коркой ранка.       Должно быть, в ту ночь Киса был всего лишь пьян, почему и поддался давней привычке блядовать, если в него попадает хоть миллилитр спиртного, а затем остатков его здравомыслия просто хватило, чтобы понять, что всё зашло не туда. В принципе, со всеми бывает. Пьяные лобзания не обязательно перерастают в близость или отношения.       Боря не тупой и понимает немые намёки. С Кисой ему ничего не светит. Тот, конечно, сам примчал к нему совершенно разбитый и отчаянный, искренне умоляя его не бросать, но здесь речь вовсе не о чувствах. Ваня не может и не хочет оставаться один, нуждаясь в поддержке и банальном присутствии кого-то. Хенк сам летел спасать его из раза в раз, и нет ничего удивительного в том, что Киса сам попросил, чтобы его спасли. Киса вновь встанет на ноги, начнёт походить на себя самого и сможет и дальше существовать в одиночку, как он и привык. Киса просто не нуждается в ком-либо на постоянной основе.       Ваня оправится, уедет домой и вернётся в привычную ему рутину, а Боря будет пытаться вновь зажить той жизнью, которая была у него "до". До переезда, до "чёрной весны", до Кисы. Они встретятся на выписке Мела, потом на возвращении Гены, наверняка соорудят что-то вроде плаката "порнохаб стар Геннадий Зуев велком хоум" или даже найдут у кого-то старую советскую ковровую дорожку. А затем будут лишь поздравлять друг друга с праздниками ‒ просто чтобы видимость якобы неутраченной связи поддержать.       Пожалуй, так будет лучше. Для двух людей, которые вредили друг другу чаще, чем дружили, и у одного из которых есть чувства к другому. Может, Киса даже даст полноценный шанс Маше и сможет раскрыться ей так же, как делал это в своё время с Хенком. У Вани есть все шансы на нормальную жизнь, если слишком много на себя брать не будет и начнёт хоть немного доверять людям.

***

      В кабинете класса ничего не изменилось. Те же фикусы в горшках на подоконнике, тот же отклеивающийся кусок обоев под потолком, те же жалюзи с недостающими железками. Даже аккуратная надпись "Б+С", сделанная Соней корректором пару лет назад, всё ещё красовалась на краю его парты. Одноклассники встречают с маленьким тортом и громкими выкрикиваниями "с возвращением", будто поздравляя с Днём Рождения. Каждый учитель считает своим долгом начинать урок с расспросов о том, как у него дела, как там поживает окончившая школу несколько лет назад сестра. Одноклассники жестом призывают продолжать, и Боря рассказывает всё, что приходит в голову, занимая своими историями едва ли не половину каждого из уроков. Вспоминает и про унылость Коктебеля, порой выдавая сворованные у Кисы шутки со сравнениями двух городов, и даже про Анжелкину днюху приходится обмолвиться, так как слухи про кровавую вечеринку дошли и сюда.       "Ага, это мои одноклассники были, ага, раненного мальчика знал лично, да, это мой друг, нет, пока ещё никаких новостей про улучшения, нет, обратно не собираюсь".       К четвёртому уроку Соня просит Диму поменяться местами и подсаживается к Боре. Явно ещё обиженная, но гордо делающая очередной шаг навстречу. Он всегда ценил её за это, но сейчас делает мысленную пометку поговорить в ближайшие дни. Вероятно, ей это не понравится, и вся компания будет пытаться свести их вновь, ведь куда проще сделать так, чем выбирать, на чьей стороне остаться. Та ещё нервотрёпка, поэтому Боря предусмотрительно молчит, желая отсрочить разборки.       Учителя сочувствуют и даже не вызывают отвечать, хоть и знают прекрасно, что ученик из него способный. Удивились, должно быть, увидев лист с его успеваемостью за десятый класс. Скатившиеся до четвёрок оценки, а со второго семестра и вовсе тройка на тройке. По литературе, разве что, красуется несколько твёрдых пятёрок.       С каждым часом школа всё сильнее давит ментально, словно он находится там, где быть не должен. "Чёрную весну" можно свести с груди, но никак не вытравить изнутри. Его вытащили из водоворота и кинули в штиль, но тайфун всё ещё бушует в сознании. Он будто застрял среди моря и совершенно не знает, как выплыть на берег.       Графики на доске совершенно ни о чём не говорят, и всё, что остаётся – монотонно отсчитывать минуты. Телефон кратко вибрирует уведомлением, и он без зазрений совести достаёт его из кармана. Учительница даже не делает замечания. Видимо, все поставлены в известность, что на бедного мальчика с моральной травмой лучше пока не давить. ЭмСи Кисуля: ты долго ещё? (14:03)

Я:

Последний сейчас будет

(14:04)

      Киса прочитал сообщение, но ничего не ответил, поэтому Боря откладывает телефон и начинает быстро переписывать с доски уравнение, пока его не успели стереть.

***

      Ребята предлагают сходить погулять всей компанией, но Боря умело сливается. Говорит, что очень устал, и остальные лишь понимающе кивают. Он и в самом деле устал. Устал думать обо всём, сожалеть, чувствовать себя предателем и волноваться. Соня с Димой провожают до остановки, болтая о чём-то отдалённом и поверхностном, прощаются до завтра, и Боря с трудом влезает в битком забитый автобус. Впрочем, неудобства временны, и когда он вернётся домой, школа вновь будет в пешей доступности.       Он выпрыгивает из душной парилки на колёсах и сразу же снимает с себя джинсовку, на ходу запихивая её в рюкзак. Чудом об бордюр не спотыкается, но кое-как балансирует, успевая перепрыгнуть. — Эу, Хинкалина, — слышит он присвистывание явно в свою сторону, — ты куда так похинкалил?       Боря сразу же оборачивается, свидетельствуя, как развалившийся на остановке Киса вскакивает со скамейки и вальяжной походкой движется в его сторону. Они отбивают привычное рукопожатие, словно не виделись с неделю, а не спали на одном диване. — Ты чё тут забыл? — Возмущается Боря, возобновляя шествие в сторону дома. — По делам гонял.       Хенк сразу же тормозит и всем корпусом разворачивается к Кисе, выжидающе глядя тому в глаза. Ушёл на полдня, называется. И с чего он вообще решил, что Киса станет сидеть на заднице ровно и молча дожидаться его из школы? — Ты чё там уже напридумывал? — Явно злится Кислов. — А какие ещё у тебя могут быть здесь дела? — Я, блять, за билетом ездил, у меня только нал.       Киса возобновляет шаг, и Боря, запоздало переварив сказанное, спешит его нагнать. — Какой, нахер, билет? — Хватает он Ваню за плечо. Наверное, вышло слишком грубо, раз уж тот морщится и отодвигает чужую конечность. — В Тайгу подводной лодкой, куда ещё мне ехать? — Театрально закатывает глаза Кислов. — Ещё тупые вопросы? — Кис, ты можешь ещё у меня побыть... — Тараторит Хенк, не на шутку испуганный, что всё и закончится вот так.       Он ведь сам уже нафантазировал, как Киса оклемается и поедет домой, и они уж точно не встретятся в ближайшее время, но когда реальность настигает вот так ‒ что-то внутри начинает болезненно сжиматься и всеми силами протестовать. Нельзя. Не сейчас. Рано ещё. — А смысл? — Кислов пожимает плечами. — У меня школа через неделю, ты, вон, уже начал ходить. Да и друзья твои нарисовались, я тут как псине пятая нога.       На проезжей части гудят спешащие машины, люди снуют по тротуару, а Хенку кажется, что он безнадёжно не поспевает догнать нечто важное. — Херни не неси. — Чеканит он. — Даже отец мой просил сидеть тут и не отсвечивать. — Твой отец и так будет мне ещё с несколько лет свою щедрость припоминать. — Кис... — Тянет Хенкин, отчаянно надеясь, что Ваня поймёт. — Да не ной ты. — Лишь отмахивается тот. — Не вечно же у твоих родственников на подсосе сидеть. — И на когда? — Завтра утром. — Я провожу. — Не предложение. Факт. — И без тебя разберусь. — Цыкает Кислов.       Хенк поджимает губы, из-за чего начавшая заживать ранка болезненно тянет кожу. Киса для себя всё решил, и переубеждать его уже бесполезно. Гордый и независимый, каким и был всегда. — Слышь, — окликает Ваня, — может по пивку напоследок, а? — И лыбится самодовольно, словно и не разбил только что Борины надежды на лучшее. — Ага.       Киса шагает совершенно расслаблено, Хенк краем глаза посматривает на него и никак не может перестать думать. Получается, это на самом деле всё? Он даже не уверен, что они смогут переписываться как раньше. Может, разве что, повезти, и Ваня будет рассказывать ему местные новости. Кто из бывших одноклассников какого мнения, как там Мел, и смогут ли засудить Рауля. Но это не то. Совсем не то, чего бы Боря хотел.       За неделю сожительства прояснить не удалось абсолютно ничего. Киса даже своих претензий за "мусорство" не высказал. Ни "чёрная весна", ни их дружба, ни неумелые Борины знаки не были оговорены, и всё указывает на то, что вряд ли вообще будут.       Он не успел оглянуться, как погружённый в свои мысли, дошёл с Кисой до супермаркета. Тот в целом не должен был знать о его существовании в этой стороне. Должно быть, достаточно времени здесь проскитался в Борино отсутствие, раз узнал о нём и запомнил местоположение.       Ваня лишь спрашивает, есть ли у него деньги, а после утвердительного кивка закидывает в корзину всё, что не лень, словно записался в содержанки. Хенк лишь смотрит на замороженную пиццу и две пачки чипсов, но не осиливается комментировать. В конце концов, можно и побаловать патлатого уёбка напоследок.       Ему пытаются сгрузить и пакет с накупленным, но одного грозного взгляда хватает, чтобы Киса цыкнул и всё-таки понёс сам. А могли бы каждый день вот так вдвоём за покупками ходить, но нет, блять, Киса силы восполнил и спешит свалить поскорее.       Внутренний голос шепчет, что ещё не поздно вывести Кису на разговор, но обида говорит не лезть на рожон. Он уже столько раз пытался, и во что это вылилось? Сейчас он говорит себе, что сдаётся в своих попытках. Они поговорят о чём-то несуразном, выпьют по пиву напоследок, в очередной раз проснутся в одной постели и разойдутся, в этот раз навсегда. Всё, что остаётся ему по силам ‒ лишь насладиться последним днём, когда они живут под одной крышей. — О, Кислый, ты что ли? — Ни с того ни с сего выдёргивает его из мыслей идущий навстречу парень. С длинными сальными волосами, собранными в небрежный хвост, и татухой какого-то непонятного иероглифа прям под глазом. Явно Кисин знакомый по тёмному бизнесу. — Фига, Седой, ты чё тут забыл? — Удивлённо кричит Киса, тормозя перед чуваком и пожимая ему руку. — Да так, забрать кое-чё надо было. — Лыбится тот, видно не особо стесняясь рода деятельности. — А-а-а, — тянет Кислов, — плавали, знаем. Чё как на малой родине?       Чтобы не казаться ни к месту, Хенк отступает на шаг, достаёт из пачки сигарету и непринуждённо прикуривает. Слушать новости про тёмную сторону Коктебеля совершенно не хочется, да и лезть в Кисины дела тоже. Остаётся лишь надеяться, что тот не прыгнет обратно в этот водоворот как только сойдёт с завтрашнего автобуса. В их жизнях и так чернухи хватает, а Киса, стоя на учёте, явно ходит по слишком тонкому льду. — Пойдёт, но ментов дохуя понаехало, теперь только при встрече и только своим. — Понял, я пустой, так что если чё ‒ на связи. — Довольно заявляет Кислов, жестом изображая звонок. — Кстати, ты про Генку не слышал? — Не, самому бы знать. — Киса плечами пожимает и весёлости на его лице становится заметно меньше. — У меня без него вообще по нулям. За билет сегодня мелочью расплачивался, прикинь? — Так чё, тебе отсыпать? — Ржёт пацан. — Мне как раз в табачке по рублю сдачу дали. — Да пошёл ты. — Прыскает в ответ Кислов. — А ты? — Вдруг кивает патлатый в сторону Бори. — Вроде тоже Генкин кент, не? — Я не в курсе. — Сухо бросает Боря. — Понятно. Но если узнаете, то передавайте, что из-за него там рвут и мечут. — Одной рукой он обнимает Кису на прощание. — А то чем дольше пропадает, тем хуже последствия. Бывайте. — Хлопает он Ваню по плечу и что-то шепчет напоследок.       Патлатый уходит прочь, и Боря ещё с несколько секунд пялится ему в след, пока тот не скрывается за углом магазина. Что это было? Намёк на то, что про Гену никто до сих пор не забыл, и ему всё ещё есть, кого опасаться? — Это вообще что за хер? — Хмурится он, поворачиваясь к Кисе.       В ответ Кислов отчего-то широко улыбается, обнажив оба ряда зубов, а Хенку эта улыбка отдаёт чем-то неестественным и жутким. А потом Киса и вовсе начинает громко смеяться, в порыве истерики хватаясь за живот. И от этого становится ещё больше не по себе. Он смеётся не так, как мог бы с очередного подъёба или шутки, а словно балансирует между смехом и истерическим плачем. — Кис? — Удивлённо тянет он.       Пакет валится у Вани из рук, а продукты падают рядом с ещё не высохшей лужей. Он склоняется и продолжает держаться за живот, делая медленный неустойчивый шаг в сторону Хенка. И только сейчас до него доходит, что что-то не так. Киса убирает с живота трясущуюся ладонь и демонстративно протягивает. С его ладони капает кровь.       У Бори трясётся челюсть и леденеют руки, и его хватает лишь на то, чтобы выпучить глаза и приоткрыть рот. Улица продолжает шуметь, а Киса делает последний шаг и валится перед ним на колени, при этом не переставая смеяться. Этот надрывный смех пробирает до самых костей. — Вань... — Хрипит он. — Ваня!       Киса не реагирует совершенно, продолжая держаться за живот, и постепенно оседает на асфальт. Хватка его слабая совершенно, и Боря с лёгкостью убирает его ладони своими трясущимися руками. Они сразу же покрываются липкой и горячей кровью. Он садится на колени, подхватывает Ваню под спину и задирает его огненный свитер. У того измазан весь живот, а из широкой раны справа едва ли фонтаном плещет кровь. Мозг отказывается функционировать и отторгает первое правило в любой из подобных ситуаций – не паниковать.       Он по всплывшим в памяти картинкам с Раулем зажимает рану рукой, безуспешно пытаясь остановить кровотечение. Кровь продолжает хлестать, стекая по бокам хрипящего в его руках Вани. У того дыхание сбитое, он кашляет и плюётся кровью, а глаза стеклянные совершенно, словно не способные сейчас сфокусироваться. — Кис, не отрубайся только! Кис! — Кричит он. — Ты меня слышишь?       В ответ лишь гудящая трасса и галдёж прохожих, а ещё недавно блестящие глаза Кисы тускнеют с каждой секундой. Хенк будто в прострации наблюдает, как чужие веки медленно закрываются, словно у Кисы не осталось сил даже на зрительный контакт. — Помогите! — Вопит он во всё горло. — Помогите! — Голос срывается и не слушается, отказываясь стать громче хоть на немного. — Скорую!       Тело в его руках совершенно обмякло, лишь кровь продолжает хлестать, заливая Борин свитер сплошной тёмно-красной лужей. — Помогите! — Что есть сил кричит он. — Пожалуйста, помогите! — Срывается на плач.       У Кисы мёртвенно-бледный цвет лица, и Боря может поклясться, что всем телом ощущает фантомное дыхание смерти, пока сознание друга ускользает, словно песок сквозь плотно сжатые пальцы. Пелена из слёз полностью перекрывает обзор, и он наощупь укладывает Кису на асфальт, устраивая его голову на своих коленях. — Помогите... — Сорванным голосом умоляет он, но готов поклясться, что никто не услышит. Время будто растянулось за свои пределы, и в этом безмолвии слышны лишь панические удары его же сердца, пока осознание собственной беспомощности съедает изнутри. — Что случилось? — Доносится женский голос откуда-то сверху. — Ножевое, наверное. — Неуверенно отвечает мужской. — А скорую вызвали? — Едут. — Говорит чей-то помоложе.       Боре кажется, что его обманули. Развели посмеяться ради. Жизнь Вани словно уплывает через его крепко сжатые ладони, и как бы он ни старался, всё равно не может удержать ни крупицы. Он задыхается, мир словно окрашивается бордовым, и он не видит совершенно ничего, кроме хаотично разложенных рук Вани и кровавого следа у его рта. Он никогда себе не простит. Что не защитил, не доглядел, не догадался.       Кажется, он закончится прямо здесь, с Кисой рядом. Ляжет и откусит себе язык, чтобы захлебнуться и никогда не подниматься больше. До этого дня он явно не знал о том, что такое безысходность. Настоящая, а не навязанная собственным восприятием проблем. У него на руках умирает целый мир, а за спиной рушится вся вселенная. Слёзы стекают по подбородку и капают на окровавленные руки, и ему едва хватает сил держаться ровно. Кажется, словно он и сам сейчас потеряет сознание, и если сильно повезёт, то уже не проснётся.       Проходит будто несколько вечностей, прежде чем крепкие руки с силой отдёргивают его от Вани и утаскивают в сторону. Он брыкается из последних сил, пытается вывернуть сцепленные у себя на груди пальцы, но всё без толку. Он кричит, но сам себя не слышит, продолжая захлёбываться в слезах и нехватке кислорода. — Успокойся! — Раздаётся над самым ухом. — Ему помогают.       Это не успокаивает.       Одна из сдерживающих рук перемещается на лицо и прикрывает нос, из-за чего Боря громко визжит и начинает брыкаться сильнее. — Дыши! — Вновь раздаётся сзади. — Медленнее.       Хватка не ослабевает, из-за чего приходится послушно слушать команды. Боря старается. Из последних сил пытается выровнять дыхание, пока преграда не исчезает, а он тряпичной куклой не оседает на колени. — Тебя как зовут? — Присаживается перед ним на корточки плотный мужчина в белом халате с грубой щетиной. — Боря. — Хрипит он. — Молодец, Боря. — Отвечает врач и протягивает бутылку с водой, не продолжая до тех пор, пока Хенк не выхлестает всё до последней капли. — А второго как?       Он судорожно оборачивается в сторону лежащего на асфальте Кисы, но из-за столпившихся вокруг людей в белых халатах видит лишь пыльные подошвы его кроссовок. У одного врача он замечает медицинский чемодан, а затем наблюдает, как второй набирает из ампулы шприц. — Ваня. — Фамилию, дату рождения знаешь? — Кислов. Антонович... Вроде. — Он понятия не имеет, кто вписан в Кисину графу отчества, но думать об этом совершенно не хочется. — Двадцать пятого октября две тысячи пятого. — Чудом выдаёт он как заученный стих. — Возьми, выпей таблетку. Это успокоительное. — Протягивают ему ладонь с непонятным кружочком.       Хенк послушно глотает, даже не запивая, вскакивает на негнущихся ногах и едва не падает обратно. Он несётся к Кисе, но того уже успели сгрузить на носилки и тащат в сторону кареты скорой. Он порывается запрыгнуть следом, но его оттаскивают в четыре руки и хлопают перед носом дверью. — Не имеем права. — Объясняет кто-то из врачей. — Подождите! — Вопит он. — Первая горбольница. — Кричит напоследок тот самый мужик со щетиной.       Врач запрыгивает в карету, и та тут же срывается с места, запуская оглушающую трель сирены. Машина вылетает на трассу, разворачивается посреди дороги и уносится вдаль, оставляя лихорадочно трясущегося Борю под взглядами десятка очевидцев.