по осколкам.

      Тело вновь сковывает паникой, и он никак не может продумать план действий, будто напрочь забыл, в какой стороне находится ближайшая остановка и как вообще доехать до больницы. Кровь на руках начала застывать, неприятно стягивая кожу. Он никак не может унять дрожь, прокручивая в памяти бледное лицо Вани. Он никогда не видел столько крови в живую, даже тогда, в бухте. Белый свитер окрасился кровавыми разводами от груди до самого подола, и его трясёт от одного осознания: такая кровопотеря может стать смертельной. — Малой, — чувствует он крепкую руку на своём плече, — тебя как зовут?       На него сочувствующе смотрит незнакомый короткостриженый взрослый мужчина в стареньком пиджаке, внимательно выжидая ответа. — Боря. — Собственное имя звучит отчуждённо и неправильно, и он готов орать, лишь бы не слышать этого дурацкого вопроса вновь. — Давай подкину.       Хенкин изумлённо смотрит на мужчину, а ответ никак не приходит в голову. Его подталкивают в плечо и уводят в сторону, и всё, что остаётся – поддаться и следовать молча. Все мысли сводятся к одному. Ему нужно к Кисе. Плевать, каким образом, главное – поскорее.       Мужчина отпирает ключом старенькую ладу и кивает на пассажирское. Хенк обессиленно валится в машину и отчаянно пытается привести себя в чувство. Ему протягивают упаковку влажных салфеток, и он молча принимается тереть руки. Он никогда не сможет забыть, как ощущается липкая кровь Кисы на его ладонях. — Твой друг? — Спрашивает мужчина, заводя машину.       Сил нет даже на односложные ответы, и Боря лишь кратко кивает. — Меня, если что, Толя зовут. Ты успокойся только, с ножевыми вполне живут. У нас тут в восьмидесятых и не такое было, самого дважды резали.       Боря может понять. Но вот успокоиться – нет. Он не переживёт, если Ваня... — Ты его родителям сообщил?       Киса всегда злился, что Боря слишком часто полагается на отца, но сейчас, как и с дуэльным клубом, он не может поступить иначе. Ему нужен взрослый. Ему нужен кто-то, кто знает, что делать.       Пальцы по-прежнему не слушаются. Он достаёт чудом не выпавший в суматохе телефон из кармана брюк, роняет себе под ноги, поднимает и кое-как находит номер отца. В трубке – долгие гудки, за окном дурацкие машины и светофоры, слишком часто горящие красным. Весь мир будто восстал против, и всё, что ему остаётся, – безысходно отдаться на волю течения ситуации. — Борь, я на работе, давай вечером... — Наконец доносится из динамика. — Пап! — Отчаянно всхлипывает он. — Что случилось? — Сразу же меняется в тоне отец.       Слова застревают в горле, Хенк задыхается в слезах и никак не может открыть рот, чтобы хоть что-то вымолвить. — Боря, успокойся! — Слышит он нарастающее беспокойство в отцовском голосе. — Что там у вас? — Киса... — Скулит он. — Его пырнули. — В смысле пырнули? — Доносится из динамика шуршание бумаг и глухой удар. — Вы где сейчас? — Я еду... — Захлёбывается он. — В больницу. Первую. — Матери его ни слова. — Командует отец. — Жди.       Вызов прекращается, и он обессиленно утыкается лицом в ладони, изо всех сил стараясь не взвыть от отчаяния. Мужчина за рулём пытается успокоить, рассказывает, как сам восстанавливался после ранений, но Боря пропускает всю речь мимо себя.       Дядя Толя, – как мысленно окрестил доблестного прохожего Хенк, – подвозит до самой больницы. Через лобовое он видит ту самую карету скорой со спокойно курящими фельдшерами. Приходится стащить будто успевший прирасти к спине рюкзак и найти валяющийся среди хаотично разбросанных вещей кошелёк. Внутри – сущие копейки, сотки и полтинники, и Боря вытряхивает всё, протягивая водителю. — Всё, что есть, честно.. — Тараторит он. — Можете оставить номер, я потом переведу сколько скажете.... — Полегче, малой. — Улыбается дядя Толя. — Ничего не надо.       Боря поражённо опускает протянутую руку вместе со смятыми купюрами, хватает рюкзак и вылетает из машины. — Всё хорошо будет! — Доносится ему в след.       Он несётся к припаркованной скорой, чудом не заплетаясь в ногах. Медики курят, вальяжно облокотившись на перила, – явно повидавшие не одного пациента при смерти и не одну истерику вот таких вот знакомых-друзей-родственников. — В интенсивной терапии. — Кричит ему тот самый мужчина, который пытался его успокоить двадцать минут назад.       Боря даже не благодарит, сразу несётся в сторону входа, расталкивая удивлённых людей, выкрикивающих недовольства и бранные замечания ему в спину. Боре похуй. Боря хочет лишь одного. К Ване. — Интенсивная терапия куда? — Запыхавшись, хрипит он перед женщиной за стойкой регистратуры. — Вы к мальчику, которого по скорой привезли? — Хлопает наращёнными ресничками, будто ничего серьезного не случилось. Хенк в который раз убеждается, что самых гнилых врачей отправляют работать в регистратуру. — Четвёртый этаж.       Он выбегает к лестнице, перепрыгивая по три ступеньки за раз, спотыкается на повороте и летит лицом в пол, но успевает опереться на ладони и тут же подскакивает, влетая на ебучий четвёртый этаж. — Молодой человек, вы куда несётесь? — Окликает его изумлённая девушка в белом врачебном халате. Рассматривает его с примесью ужаса на лице, но, кажется, понимает без слов. — В операционной. Присядьте пока.       Его уводят к чёртовой зоне ожидания с доисторическими деревянными сидениями, а в голове сами собой всплывают параллели. Обшарпанные стены больницы, тусклое освещение, их встреча с Кисой, беспомощный Мел парой этажей выше. Маховик возмездия подмигивает красным значком «не входить, идёт операция» над головой.       Он опускает сидушку и усаживается на скрипнувшую неудобную лавку. Вокруг тихо. Медсестра скрылась за одной из дверей. Боря хочет отдать всё, лишь бы поменяться с Ваней местами. Это ведь он заслужил, а не Киса.       Он никогда не верил святых, но всегда был уверен в карме. И она настигла. Может быть, он станет следующим, а может, жизнь решила наказать иначе.       Полтора месяца назад было весело. Полтора месяца назад они играли в идейность, благородство и честь, а сегодня Боря сидит совершенно один, не зная наверняка, жив ли хоть кто-то из его друзей в данный момент. Выживет ли.       Киса ведь никого не убивал. Почему он страдает из-за чужих грехов? Он был соучастником, но никак не преступником. Борю обдаёт холодным потом, когда он ловит себя на том, что мысленно рассуждает о Кисе в прошедшем времени. Нельзя.       Без Вани ему не жить. Он – единственное, что у Бори осталось, и единственное, что ему нужно. Он повесится. Вскроет вены, прыгнет с крыши или нажрётся таблеток. Проживём коротко но ярко, да, пацаны? Прожили ли они ярко?       Время ожидания соизмеряется с вечностью, и с каждой минутой он теряет уверенность на хороший исход. Было бы всё не так страшно, то лежал бы Ваня на операционном столе так мучительно долго? В голове нонстопом крутится та излюбленная врачебная фраза, что «мы сделали всё, что могли», и Боря судорожно хватается за голову, дрожащими пальцами впиваясь в отросшие волосы.       Он убьёт его. Убьёт этого уёбка, и похуй на чёртов маховик возмездия. Он сам заколет его хоть ножом, хоть палкой, проткнёт глазницы и сердце, а потом...       Дверь операционной со скрипом открывается.       Хенк вскакивает, будто по стойке смирно, с замершим в ожидании сердцем готовый слушать вердикт. — Его родителей ещё нет? — Спрашивает полненькая женщина в халате.       Внутри всё леденеет. — Они из Коктебеля и... — Начинает он. — У тебя какая группа крови? — Третья положительная. — Восемнадцать есть? — Да. — Ложь. — Спиртное употреблял за последние два дня? — Нет. — Заболевания есть? Аллергии? Температура? — Нет.       Кажется, допрос окончен. — Сможешь сдать кровь сейчас? — Конечно! — Слишком громко выкрикивает он, окрылённый надеждой на то, что шанс есть, а он сможет хоть чем-то помочь. — Пойдём. Заполнишь документы, пока я всё подготовлю.       Его заводят в непримечательный кабинет с четырьмя твёрдыми койками и подсовывают бумажку и ручку. Тремор словно стал его составной частью, и Боря с трудом выводит буквы своего имени. Неправильный год рождения, кривая подпись и чудом выцепленная из памяти сегодняшняя дата.       Женщина в халате даже не смотрит на бумажку с фальшивыми данными, усаживает его на кушетку, обрабатывает ему палец и быстро протыкает иглой, выжидая, пока проявится блестящая в свете лампы капля крови. От её вида его вот-вот начнёт тошнить. Слишком много крови. В воспоминаниях, на рукавах, на пропитанном насквозь свитере.       После каких-то махинаций с пробирками врач задаёт с десяток контрольных вопросов, а затем даёт добро и заставляет лечь на кушетку, вводя в руку иглу. Хенк завороженно смотрит на медленно стекающую по трубке кровь, с каждой минутой теряя былой запал и превращаясь в бесчувственное тело.       Всё заканчивается быстро. Минут за пятнадцать. Врач настойчиво просит оставаться на кушетке под наблюдением какого-то бедолаги студента и выпить кружку чая, но Хенк вскакивает под два удивлённых взгляда и, пошатываясь, плетётся к выходу. Паренёк, на полголовы ниже его, нагоняет следом, подхватывает под руку и помогает добраться до операционной на четвёртом. Усаживает обратно на скрипучую твёрдую сидушку и с неподдельным интересом пытается расспросить про поднявшего на уши всю больницу школьника с ножевым. Одного грозного взгляда хватает для того, чтобы парниша стушевался и продолжил сидеть молча. — Ты можешь сходить узнать про операцию? — Стыдливо шепчет Боря, боясь, что его просто пошлют нахуй. — Нет. — Спокойно отвечает парень. — У меня третий день практики, я тут чисто мальчик на побегушках. И что с тобой делать, если ты в обморок упадёшь, я тоже не знаю. Так что не падай, по-братски.       Хенк может выдавить из себя лишь отчаянный смешок. — Но они возятся, а значит, шансы есть. Там может быть повреждение органов, ну и само переливание крови.       Силы постепенно иссякают, настолько, что ему кажется, что он вот-вот отключится прямо здесь. Врач предупреждала о возможной слабости после сдачи крови, но Боря всеми силами старается не закрывать глаза.       Отец появляется через час. Кажется, его громкие шаги Боря узнал ещё до того, как открылась дверь в отделение, и он появился на пороге. Хенкин вскакивает на ноги и виновато смотрит на отца. Тот молчит, тяжёлый взгляд останавливается на окровавленном, некогда белом свитере. Он уверен, что сейчас последует извечное "опять в дерьмо вляпался, да?" и "всё из-за твоего Кислова". Отец смотрит в ответ, и под этим взглядом Хенк чувствует себя слишком ничтожным и беспомощным, настолько, что не может сдержать предательские слёзы.       Папа отмирает и делает шаг навстречу, вздыхает тяжело, но сразу же крепко обнимает за плечи, поглаживая по спине. Самоконтроль улетучивается. Он заходится в приступе неконтролируемых рыданий, утыкается в отцовскую форменную куртку и плачет навзрыд, отчаянно вцепившись в него обеими руками. — Тш-ш, — шепчет отец на ухо, совсем как в детстве. Только сейчас не любимый треснувший солдатик под подошвой кроссовка, а любимый человек, борющийся за жизнь за стеной.       Он слышит, как скрипит соседнее сидение, и как бедный парниша уходит прочь, оставляя их с отцом один на один. Боря не сдерживается, готовый выплакать всё, что ещё каким-то образом не успел за сегодня. В родных объятиях спокойнее. Словно отец взаправду сможет защитить от всего мира, отойти, порешать, и вернуться с хорошими новостями. — Всё, всё, Борь. — Говорит спокойно и как-будто бы нежно. — Самое страшное позади. — А если... — Никаких если. Сколько твоего Кислова в подворотнях били, а? Он же изворотливый, из любого дерьма выберется. — Но не ножевое же... — Меленин, вон, вообще с пулей в шее. Но врачи говорят, что шансы есть.       Отец осторожно его отпускает и усаживает обратно, а сам устраивается рядом. Боря трёт лицо руками и пытается вновь собрать себя по осколкам. — Я соврал, что мне уже есть восемнадцать, и сдал для него кровь. — Признаётся он. — Правильно сделал. — Кратко усмехается отец.       Хенк в удивлении поднимает заплаканные глаза. Он ожидал чего угодно, но никак не поощрения. Даже поддержки не ожидал. Думал, что отец обвинит в том, что они не смогли даже просидеть неделю без происшествий. — За друзей горой. — Поясняют ему. — Молодец. Порой, конечно, перебарщиваешь, но принципы у тебя железные.       Борю пробирает на смех. Не истерический даже. Отец никогда не хвалил его в лицо. Защищал перед другими, впрягался и прикрывал, но никогда не говорил хорошего лично. — Успокоился?       Он пожимает плечами. Мыслить, вроде, может вполне себе ясно, но как тут успокоишься, когда всем уставшим телом ощущаешь фантомное дыхание смерти? — Я всё равно слушаю твои показания. Где, кто, когда и как. Со всеми деталями.       Хенк делает глубокий вдох, настраиваясь давать показания и вновь прокручивать в голове эти жуткие воспоминания. — Мы вышли из «Яблока», — вспоминает он, — прошли метров сто, наверное, навстречу шёл какой-то патлатый хер. Кисин знакомый. — По «бизнесу»? — Догадывается отец.       Боря молчит, не желая вновь становиться крысой. Отец понимает без слов. — Они поздоровались, поговорили о своём чём-то, а потом он спросил у нас, знаем ли мы, где Гена. Ну, мы и ответили, что нет. Пап, мы правда не знаем! — Считает важным упомянуть он. — Он намекнул, типа, если Гена не появится, то будет хуже. А потом обнял Кису, как будто на прощание, я нихрена не понял в начале... Он уже свалил, а Киса... — Всё, я понял. — Прерывает отец, видно поняв, что если сын продолжит, то его вновь хватит истерика. — Седой. — Вспоминает он. — Киса его так назвал. — Разберёмся. — Пап, они же не отстанут... — Я сказал – разберёмся. — Уже твёрже повторяет отец.       Сил спорить не остаётся. Главное – вытащить Ваню с того света, а с остальным они справятся. Боря его хоть в Сибири, хоть на Урале спрячет, лишь бы только...       Массивная железная дверь вновь скрипит. — Вы из полиции? — Перед ними вырастает врач в зелёном халате. В очках, и с маской на половину лица, даже черты не разглядеть. — Я крёстный. — Заявляет отец, а Хенк искренне надеется, что его дёрнувшиеся в изумлении брови никто не заметил. — Пройдёмте.       Боря порывается вскочить следом, но отец одёргивает строгим «сиди» и скрывается в коридоре, в противоположной от двери операционной стороне, куда-то следуя за врачом.       Он откидывается головой на стену и прикрывает глаза. Сил не осталось совсем, а нервный срыв напоминает о себе тяжестью в груди, металлическим привкусом на языке и тянущей болью в желудке. Но сильнее всего добивает блядское ожидание и ощущение неизвестности. Почему врачи не могут войти в положение? Хотя бы просто выйти и сказать, что самое страшное миновало. Да что угодно, лишь бы не давящая тишина и полная неосведомлённость.       Отец возвращается через пятнадцать минут. С какими-то бумажками и небольшим пакетом в руках. Боря снова встаёт, хватаясь дрожащими пальцами за складки на брюках. — На. — Протягивает ему пакет.       Боря вертит тот в руках, разглядывая Кисин телефон, массивную цепочку, серёжку в форме крестика и пропитавшийся кровью чек с билетом. Когда он думал, что готов на всё, лишь бы Ваня не уезжал, то явно имел в виду не это. Он переводит испуганный взгляд на отца. — Нормально всё.       От облегчения подкашиваются коленки, и папа успевает вовремя среагировать, придержав его за плечи. — Операцию провели, крови много потерял, ему твою перелили. До выписки, конечно, как до Китая раком, но жить будет.       Самое страшное в самом деле миновало. Смерть машет косой на прощание и растворяется в пространстве. Осталось не менее мучительное: ждать. Ждать, пока Егор и Ваня покинут стены больниц, пока вернётся Гена, пока уладятся все дела с дуэлями и барыгами. Обычно на ошибках всю жизнь учатся, а им четверым судьба преподнесла ускоренный инструктаж.       Нельзя брать ответственность за то, кому жить, а кому нет.       Нельзя искать только лёгкие, но скрытые в тени пути.       Скрип чёртовой железной двери подобен молоту в зале суда. Хенк в очередной раз вздрагивает, оборачивается на звук и созерцает, как трое врачей выкатывают передвижную больничную койку. Он инстинктивно бросается вперёд, но отец с силой перехватывает под мышками, не позволяя ступить и шагу.       Киса на койке едва ли не сливается с белым постельным бельём, переодетый в больничную рубаху. Лежит бессознательным телом, не реагирующим на суматоху вокруг. Боря кричит что-то неразборчивое, отец кричит в ответ, а врачи увозят Кису в сторону большого грузового лифта. — Поехали к бабушке. — Отец выпускает его из хватки, но подталкивает за плечи в сторону выхода. — Нет. — К нему всё равно никого не пустят в ближайшие дни. — Нет. — Поспишь и вернёшься наутро, если так хочется. — Нет! — Я тебя лично отвезу, обещаю.       Он упирается, но отец силой тянет за собой, и Хенк даже не удивится, если его просто перекинут через плечо и на своём горбу дотащат до дома. Ему нужно быть с Кисой. Рядом. Не отходить ни на шаг. — Пойдём. — Продолжает отец. — Тебе поесть надо, ты же свалишься сейчас. Завтра ещё с ментами объясняться, и матери его сообщать. Давай, Борь, тебя всё равно здесь сидеть не оставят.

***

      Отец под ручку заводит в подъезд и ведёт по лестнице, страхуя со спины. Звонит в звонок и выжидает, пока за дверью не послышатся громкие, явно недовольные голоса. Открывает сестра. — Где вас носит? — Возмущается она. — Вы время... — И сразу же теряет весь запал, только взглянув на брата и отца за его спиной.       Его подталкивают в спину, заставляя пройти внутрь, и он сразу же оказывается в крепких объятиях сестры. — Борь? — Испуганно шепчет она. — Что случилось? А Киса где?       Оксана, должно быть, пугается ещё сильнее, когда слышит тихий всхлип. Она успокаивающе гладит его по макушке и чуть отступает назад, пропуская в квартиру отца. Тот снимает туфли и проходит, крича что-то бабушке. Судя по голосу, она тоже изрядно удивилась его внезапному визиту. — Поставьте чай. — Просит отец. — Мам, и Борьке что-то разогрей, а то он у нас сегодня в доноры записался.       Сестра ведёт его на кухню и усаживает на стул, подсовывая под нос тарелку вчерашнего супа. Они всегда с трудом помещались на бабушкиной кухне всей семьёй, но сейчас каким-то образом устроились. Его едва ли не с ложки кормят, хотя аппетита нет никакого. — Кислова пырнули. — После тяжёлого минутного молчания объясняет папа. — Как... — Хватается за сердце бабушка.       У Бори нет сил на очередной пересказ этой истории, и он мысленно благодарен отцу за то, что тот объясняется сам. Оксана с бабушкой сидят с неподдельным ужасом в глазах, расспрашивают о деталях, а Боря, кажется, вот-вот разлетится на атомы.       В какой-то момент он не выдерживает и уходит к себе, обессиленно падая на диван. Сторона у края по-прежнему пахнет Кисой, словно тот вот-вот заявится из душа с мокрыми волосами и покрасневшей кожей, а затем завалится рядом, бубня что-то о том, что Боря занял больше, чем половину дивана. Он утыкается носом в чужую подушку и сдаётся, перестав сдерживать слёзы. Он слышит шаги сестры, но совершенно не обращает внимания на её присутствие. Просто не осталось сил.       Оксана усаживается рядом и гладит по волосам, пока Боря наконец не переворачивается на спину, смиряя её уставшим взглядом. — Сейчас главное, что он живой. — Шепчет она.       Хенк кивает слабо. — Приподнимись чуть-чуть.       Он не слушается, но Оксана всё равно нависает над ним и пытается стащить через голову окровавленный свитер. Боря всё-таки ей содействует. Она стягивает с него и брюки с носками, откладывая грязные вещи куда-то на пол. Устраивается рядом и обнимает крепко, позволяя уткнуться себе в плечо. — Как же много на тебя навалилось... — Шепчет она. — А в моих глазах ты по-прежнему мой маленький, глупенький братик.       Боря слабо усмехается, прекрасно понимая, что имеет в виду сестра. — Я сделала аборт.       Сперва Хенку кажется, что это помутневшее сознание генерирует рандомные фразы в его голове. Но сестра больше ничего не говорит, и он испуганно подрывается на кровати. — Три дня назад. — В смысле? — С Раулем потрахалась, прикинь? — Усмехается Оксана. — Думала, там чувства какие-то, вообще за предохранение забыла. — Он же урод конченный... — Неосознанно повторяет он давние слова Кисы. — Знаю. — И ни черта не сказала. — Я попросила Алёну со мной сходить. — Признаётся сестра. — Я для этого сюда и приехала. Вообще, сомневалась долго, но когда Рауль чуть Егора не убил... Не хочу, чтобы мой ребёнок однажды узнал, что его отец сутенёр и потенциальный убийца. — А дядя даже не потенциальный, да? — Я не об этом. — Приподнимается с постели она. — А я об этом. — Ты просто мой маленький глупый братишка. И не сравнивай себя с ним. Ты за это раскаиваешься, а он – нет. — Я и его застрелить пытался. — Не скрывает он. — И не могу сказать, что не жалел, что у меня не получилось. — Всё закончилось, Борь. Больше никаких дуэлей и убийств. И Киса твой выкарабкается, и будете опять меня бесить своими воплями и постоянными посиделками у нас дома. Договорились? — Ага.       Сестра вновь утягивает его в объятия и накрывает одеялом.       Так и вправду немного спокойнее.