по осколкам.

      Отец, как и пообещал, отвозит в больницу наутро. Предупреждает, что никто его к Ване не пустит и, скорее всего, сегодня придётся разбираться с расспросами полиции и успокаивать ещё ничего не знающую тётю Ларису, которую он привезёт к обеду. Хенку всё равно. Он будет рядом, сколько бы стен их с Кисой не разделяло. — Состояние стабильное. — Говорит встретивший их в холле отделения врач. — Дальнейший план лечения будем обсуждать с родителями.       Отец согласно кивает, даже кратко обнимает его напоследок и разъясняет, что именно говорить полиции, если те приедут раньше, чем он успеет вернуться с тётей Ларисой. Скорее всего, дело и так передадут их отделу в дальнейшем.       Хенк сидит на очередной скрипучей сидушке часа два, постоянно ловя на себе сочувствующие взгляды снующих туда-сюда медсестёр. Все как одна говорят идти домой и прийти через несколько дней, когда врачи разрешат посещения, а Кису переведут в отделение хирургии. Он бойкотирует каждую.       В кармане Кисин телефон, и Боря следит за каждым новым уведомлением, панически боясь увидеть там какую-нибудь новую угрозу. Пока ничего. Лишь оповещения из беседы одноклассников с заданиями для дистанционных уроков, несколько сообщений от волнующейся мамы и целых шесть от той самой Маши. Последнее начинается с «Вань, ответь пожалуйста, я очень хочу тебя увидеть...». Хенку интересно. Но Хенк не настолько мудак, чтобы лезть в чужую личную жизнь.       Полиция приезжает к десяти. Опрашивают лечащего врача и медсестёр, громко возмущаются из-за того, что их не пускают к пострадавшему, но вскоре кто-то из персонала даёт наводку, и они переключаются на Хенка. Тот рассказывает, как они с отцом и договаривались: Ваня встретил своего знакомого, который спросил об их общем друге, а потом пырнул Ваню ножом, пригрозил очередной нападкой, если они не заставят их друга Гену выйти на связь, и скрылся с места преступления. Откуда Ваня знал преступника? В Коктебеле все друг друга знают. Почему преступник ищет их друга? Они понятия не имеют. Ещё какие-то сведения? Этот мудак наркотой в Коктебеле барыжит, честно-честно, об этом весь город знает. А вообще, мой отец ваш коллега, давайте я вам его номерок продиктую, всё равно разбираться с этим придётся ему.       Уезжают они так же быстро, как и появились, видать раздосадованные, что не смогут решить вопрос за три минуты и увеличить отделу процент раскрываемости. Хенк выдыхает и откидывается на неудобном сидении, с которым, кажется, почти сроднился. В голове мысли проносятся самые разные: пытается сообразить, как выпутаться из диллерских тёрок, но все здравые идеи тускнеют на фоне маячившего на периферии сознания страхе, что Ване может стать хуже.       К обеду отец возвращается с тётей Ларисой. У той лицо всё опухло от слёз, а завидев Хенка, она начинает рыдать лишь сильнее. Отец её за плечи держит, гладит по ним успокаивающе, а Боря стыдливо отводит глаза в пол. Спорная ситуация.       Кисину маму встречает врач и уводит в отделение, а отец быстро расспрашивает о недавнем визите полиции, просит позаботиться о тёте Ларисе и вновь уезжает – работа не ждёт.       Собственный телефон разрывается от сообщений одноклассников, но Хенк ограничивается кратким «не приду, семейные обстоятельства». На уроках он бы точно не высидел.       Тётя Лариса возвращается через час с какими-то бумажками в руках, такая же бледная, каким Боря помнит Кису вчера, а белый медицинский халат лишь усугубляет картину. Она садится рядом и тяжело вздыхает. — Простите, тёть Ларис, — сдаётся перед разбитой матерью Хенк, — я был там и...       Женщина отрицательно качает головой, и злости в её взгляде нет совершенно. Лишь усталость и горечь – красноречиво прослеживающиеся на осунувшемся лице. — Я всегда ему говорила, что этим всё может и кончиться. — Тихо говорит она. — Киса... Ваня не виноват. — Знаю. Но если бы не его дурацкие наркотики... — Всхлипывает женщина. — А врач что сказал? — Быстро переводит тему, совершенно не зная, как будет утешать чужую разбитую горем мать, если у неё начнётся истерика. — Список антибиотиков дал, которые в больницы не поставляют. Сказал готовиться к тому, что он здесь на несколько недель. — А Ваня... — Под обезболивающими и капельницами. — В сознании? — Ещё нет.       Боря разочарованно поджимает губы. — Бледный весь... Под аппаратами. — Вновь всхлипывает она. — Мой бедный мальчик... — Тёть Ларис, не плачьте. — Неловко пытается он. — Главное, что живой. Он у вас ещё тот боец, честное слово.       Он пересказывает буквально то же самое, что ему говорили вчера. Не по наслышке знает, что ничего из сказанного не действует успокаивающе, но что ещё можно сказать матери, чей сын лежит на больничной койке с ножевым ранением? Хенк-то целую ночь в панических мыслях провёл, успев как минимум принять факт случившегося и восстановить ясность мышления, а тётю Ларису поставили в известность лишь сегодняшним утром.       Она уходит через полчаса, сказав, что ей нужно успеть найти все лекарства до завтра. Вроде, даже квартиру сняла, чтобы не ездить сюда из Коктебеля вплоть до Кисиной выписки.       Хенку сегодня здесь ничего не светит, но он не может просто взять и уйти. Здесь легче. Его не пускают к Ване, но он знает, что тот совсем рядом, и поэтому чувствует себя спокойнее.       За это время он успевает о многом подумать. Как сильно изменятся они все после этой роковой весны? Что станет с пацанами, каждый из которых успел повстречаться со смертью? Хенк единственный, кто не борется за жизнь прямо сейчас. Впрочем, если бы он мог махнуться с друзьями местами – непременно бы это сделал. Однажды они дружно пересекли точку невозврата и даже не успели заметить.       Как бы хотелось просто вернуться в морозную, но выдавшуюся такой тёплой зиму. Чинить Кисин мопед, пить пиво, обсуждать девчонок. Просто жить жизнью, как у всех нормальных подростков их возраста. Но нет же, они ведь не такие, как все, они особенные. Им же всё по чести и по пацанским законам надо было.       Он ведь сам себе поражается. Ещё год назад был примерным школьником, а потом бросился во все тяжкие. Казалось бы, всегда имел голову на плечах, но поддался идее общего идеализма.       Ему мерещится Киса. Живой и здоровый, в своей дутой куртке, в три раза больше него самого. С косяком в искусанных губах и своей довольной ухмылкой. Протягивает Боре самокрутку, по плечу хлопает, смеётся звонко и усаживается рядом, заговорщецки уговаривая затянуться. Такой до боли родной... — Бо-о-орь! — Слышит он и от неожиданности подскакивает на месте. — Блять, ты чё так пугаешь?!       Нависающий над ним Женя отскакивает и сам, театрально ухватившись за сердце. — Я чё, спал? — Морщится он от противного жёлтого света больничных ламп. — Ещё как. — Хлопают его по плечу. — Я бы тебе ещё дал полежать, но, во-первых, у меня жопа почти сквадратилась тут сидеть, а во-вторых, какая-то тётка уже дважды попросила съебаться.       Хенк шевелит занемевшими ногами и крутит головой по сторонам. Всё те же белые стены. Тот же больничный холл. — Ты что тут делаешь? — Наконец соображает, что же в обстановке не так. — Оксана сказала.       Понятно. Сестра забеспокоилась и доверилась почти единственному человеку, способному хоть как-то на него повлиять. — Идём, Борь. — Протягивает ему руку Женя. — Завтра вернёмся к открытию.

***

      Женя шагает молча, не пытаясь поддержать этими до тошноты надоевшими фразами. Угощает сигаретой, одёргивает, когда задумавшийся Боря едва не вылетает на дорогу на красный, оплачивает автобус и везёт к себе. Он не сопротивляется. Что домой к бабушке, что к другу в гости не хочется равносильно.       Родители друга лишь здороваются, сочувствующе обнимают и скрываются в своей спальне, видимо заранее осведомлённые, что Борю лучше не трогать. — Сейчас поешь и сходишь в душ. — Командует Женя. — Бро, я не... — Никаких «не». Тебе ещё к Кисе подкатывать, надо быть в форме.       Хенк хихикает искренне, впервые за, казалось бы, целую вечность. В горло и кусок не лезет, но фирменному крем-супу от тёти Тани он всё-таки сдаётся. Съедает целую тарелку, а потом ещё и чаем с пряниками угощается.       Женя довольный, снабжает полотенцем и зубной щёткой, отправляя в душ. Хенк не хочет совершенно, но хозяин угрожает тем, что пойдёт мыться с ним, поэтому приводить себя в порядок приходится добровольно-принудительно. То ли ему показалось, то ли стекающая в слив вода действительно отдавала красным. В целом, если приглядеться, он всё ещё может рассмотреть засохшую кровь Вани под своими ногтями. — Пригубить не хочешь? — Склонив голову вбок, интересуется Женька, когда Хенк возвращается к нему в комнату после душа. — Можно.       Женя достаёт из-под кровати недопитый коньяк, подозрительно смахивающий на тот, что был у них в пятницу. Хенк старается не зацикливаться и не проводить параллели на тех вещах, которые он делал с Кисой, а теперь вынужден делать без него. На письменном столе уже стоят две рюмки и нарезка из колбасы, а Женя наливает почти до краёв. — За то, чтобы все были живы и здоровы. — Заявляет тот и чокается рюмкой о Борину.       Алкоголь обжигает горло и отдаёт теплом в животе, и он кивком головы просит налить следующую. — Между первой и второй перерывчик небольшой? — Хмыкает Женя, но послушно наливает ещё по одной. — Подожди, я не успеваю генерировать тосты. — За Кису? — Предлагает Боря. — За любовь третья.       Он закатывает глаза, но отрицать не собирается. Хоть всему миру расскажет, лишь бы только Киса поправился поскорее.       Вторую пьют за дружбу, «крепкую мужскую» – как шутит Женя. Ослабшему организму словно спирта и не хватало, приятное расслабление моментально разливается по телу. Был бы здесь Киса, точно подъебал бы, что Хенка вставляет так быстро.       Они откидываются на стену поперёк кровати, доедают нарезанную колбасу и безмолвно рефлексируют долгие десять минут. Вроде неплохо. Борю радует уже то, что никто не пытается подбадривать клишированными фразами и жалеть, как маленького. Это ни разу не отвлекает от переживаний за Ваню и собственного чувства вины. — Хоть немного полегчало? — Поворачивается к нему Женя. — Немного. — Я так понимаю, поговорить ты с ним не успел? — Он отключился сразу же... — Вновь видит картинки перед глазами и неумышленно морщится. — Я про другое. — А. — Догоняет ход его мыслей Хенк. — Нет ещё. — Поговорите обязательно. — Не знаю. — Пожимает плечами. — Не вижу смысла. Если бы он хотел, уже давно бы сделал что-то. — Может он момента ждёт подходящего. — Я, короче... — Он замолкает, не в силах решить для себя, стоит ли об этом рассказывать, но терять уже нечего, а от воспоминаний про кровь на руках хочется хоть на мгновение отвлечься. — Опять попробовал, когда мы тут ночевали. Он даже отвечал мне, но потом просто вырвался и убежал.       Он не говорит о том, что стопроцентно почувствовал возбуждение Кисы в ту ночь. Старается не зацикливаться, что произошло всё на этой самой кровати. — Все твои рассказы звучат так, будто у него просто избегающий тип привязанности. — Чё? — Ну, сам подумай. — Хмурится Женя, бурно жестикулируя свободной от рюмки рукой. — Вряд ли он бы просто терпел, если бы не хотел того же хоть немного. Может, он просто боится начинать с тобой отношения? Ты не подумай, но у него никаких бед с башкой случайно нет? Нормальные люди же так просто наркоту не долбят...       Хенк наконец начинает понимать, к чему Женя клонит. Киса ведь действительно избегает любой эмоциональной близости, да и с семьёй у него ситуация неоднозначная. Они, вроде как, вышли на определённый уровень доверия и близости, но Ваня всегда держал дистанцию. Держит до сих пор. — Потерянный ребёнок. — Вспоминает он. Конец октября. Холодный подъезд. Лестничная площадка. Первый и последний поцелуй Кисы, которого он оттолкнул, как прокажённого. — Чё? — Да так... — Поговорите просто в конце концов. — Устало вздыхает Женя. — Ему просто обязаны будут психолога назначить после такого, можно как раз и этот пробел проработать. — Ага, вот сам ему и предложишь. — Фыркает Боря. — Посмотрю, как ты на соседнюю койку сляжешь после того, как он тебе уебёт. — Я просто хочу вас свести, а потом посмотреть на реакцию Сони, когда вы перед ней засосётесь. — Иди нахуй, честное слово.

***

      Он просыпается на диване гостиной, ворочается на простынях и сонно растирает опухшие глаза. В комнате подозрительно светло, заподозрив неладное, Хенк тут же наклоняется за оставленным на журнальном столике телефоном. Девять. Какого хуя?       С кухни доносится едва уловимая возня, и он, недолго думая, поднимается с постели и направляется туда. Женька сосредоточенно восседает напротив микроволновки, даже не сводя с неё взгляда, а как только таймер близится к отметке в одну секунду – молниеносно нажимает на кнопку "стоп". — Жек? — Удивлённо тянет он.       Женька, уже доставший из микроволновки тарелку с какими-то полуфабрикатами, испуганно подпрыгивает и с трудом балансирует на шатающейся табуретке, за малым не роняя всё на пол. — Боря, твою мать! — Ругается он. — Ты хули так подкрадываешься? Я тут, вообще-то, пытаюсь похавать сварганить и тебя не разбудить. — Ага, от души. — Усаживается он за стол. — Я просил разбудить в половину седьмого. — Может, я тебя и удивлю, но за те два часа, что ты спал, Киса вряд ли успеет встать на ноги и сбежать из больнички.       Хенк лишь раздражённо цыкает. — Я просто дал тебе выспаться, чтобы ты не вырубался на ходу, как вчера. — Продолжает Женя. — Сейчас перекусим и поедем. — Ты вообще почему не на парах? — А ты почему не в школе?

***

      До больницы добираются лишь к половине одиннадцатого, слишком долго прождав нужный автобус на остановке. В этот раз даже бахилы в автомате покупают, о чём раньше Боря и не задумывался. Возле отделения медсёстры уже здороваются, словно он очередной их коллега, которого они видят каждое утро. Деревянная сидушка скрипит под его весом, видимо так же приветствуя уже привычного гостя. Раньше он считал, что школьные будни – самая худшая из возможной рутины, но за последние дни он стремительно меняет устоявшееся мнение о многих вещах. — Можешь идти в шарагу, — негромко говорит Хенк, — я один справлюсь. — Неа. — Отрезает Женя.       На том и порешили.       Они сидят молча минут с двадцать, пока Женька не устраивает голову на его плече, а Боря не кладёт свою сверху. Не заснуть бы только.       Он кивком здоровается с подоспевшей тётей Ларисой, которая сразу же скрывается за дверьми отделения. В руках у неё немаленький пакет, видимо с нужными лекарствами для Вани. Спросить бы, не нужно ли чего-нибудь ещё. Сбережений у Бори мало, но он готов помочь всем, чем сможет. Если речь идёт о здоровье Вани, то тут и Илюхиным подгоном воспользоваться не грех.       Спокойствие снимает как рукой, когда через полчаса он вновь видит её в дверях с опухшим заплаканным лицом. Сердце в мгновение падает в пятки, а воображение вновь подсовывает те самые страшные картинки с обмякшим телом Вани в его дрожащих руках. — Тёть Ларис. — Испуганно зовёт он.       Женщина неспешно подходит к нему, а Женя, видимо сообразивший, кто она такая, сразу же вскакивает с места, позволяя ей устроиться рядом с Борей. — Что-то случилось? — Смиряет её внимательным взглядом, стараясь отыскать хоть какую-то подсказку. Она лишь отрицательно машет головой. — Всё хорошо. — И улыбается со слезами на щеках. — Пришёл в себя.       Хенку кажется, что от услышанного даже пространство искажается, а тело с каждой секундой становится легче. Руки и ноги дрожат, хотя он испытывает долгожданное облегчение. — Слабый, конечно, но разговаривает связно. — Продолжает рассказывать она. — Слава Богу. — Выдыхает Боря.       Прогнозы, конечно, не самые приятные. Кисе предстоит провести под наблюдением врачей недели три минимум, учитывая реабилитацию после травмы и курс с психологом. Тётя Лариса, искренне тронутая преданностью Бори, даже поинтересовалась у врача насчёт посещений, но тот пока не спешит давать добро. Женя утешающе хлопает по плечу, пока Хенк улыбается Кисиной маме на прощание, стараясь не показать всего разочарования.       Но может есть хоть какой-то шанс? Глазки медсёстрам построить, или на жалость надавить? Они же не в СИЗО в конце-то концов, а Киса не какой-то преступник, чтобы держать его взаперти. Хотя бы пять минут. Хотя бы просто увидеть Ваню. Убедиться, что он действительно жив.       Он продолжает сидеть, смиряя взглядом стерильно-белые стены и проходящих мимо людей. Женька успевает сгонять на первый этаж за кофе из автомата.       Оксана пишет в телеге, что Рауля всё-таки удалось отправить под суд, а Боря ловит себя на мысли о том, что напрочь забыл обо всех насущных проблемах, с головой уйдя в Кису. Даже стыдно перед не менее тяжелораненым Мелом, о состоянии которого он даже не удосужился разузнать. Зато теперь Боря начал на него походить. Так же погряз в человеке, который сперва подпускает на шаг, а затем отталкивает на три. А потом всё по новой. — Ты же Хенк? — Раздаётся совсем близко, а он вздёргивает голову настолько резко, что перед глазами начинают плясать жёлто-зелёные мушки.       Он забывает вдохнуть, как только зрение фокусируется на ней. С растрепавшимися волосами, красными щеками и носом, напрасно замазанными плотным слоем тонального крема. — Я Маша, девушка Вани. — Зачем-то представляется она. — Мы уже виделись в больнице. Ну, в смысле другой... — Да, помню.       Женя заинтересованно наклоняется вперёд, переводя взгляд то на него, то на Машу. Хенк, впрочем удивлён не меньше. — Как Ваня? — Робко спрашивает она. — Я просто только сегодня узнала от Анжелы, сразу сюда приехала. Он мне не отвечал, я подумала, что просто занят... — Нормально.       И это всё, что он может из себя выдавить. В горле будто застрял ком, не позволяющий вымолвить что-то ещё. Да, нормально, в себя пришёл, лечиться долго будет, крови много потерял, пиздец на самом деле. Сколько бы усилий он не прилагал, открыть рот всё равно не получается. — А к нему можно?       Конечно, блять, можно, я же тут по приколу сижу. — Нет. — Как это вообще произошло?       С каждой долей секунды всё сильнее хочется вскочить со скрипучего сидения, хлопнуть дверью и свалить восвояси. Лишь бы только не видеть её. Лишь бы только с ней не разговаривать. — Он какого-то знакомого встретил, — включается в диалог Женя, за что Хенк ему до боли благодарен, — не подозревал ничего, а тот подошёл и пырнул. — А его хоть поймали? — Испуганно хлопает глазами Маша. — Вроде нет.       Она неловко стоит ещё с несколько секунд, прежде чем наконец решается усесться на скамью напротив. Спасибо, что рядом не пристроилась. Женя окидывает его выразительным взглядом, на что Хенк поджимает губы. Немой диалог из разряда «пиздец?» «да, пиздец».       Присутствие Маши будто напоминает, что ничего хорошего у них с Кисой не выйдет. Боря вовсе не собирается на него давить и к чему-то принуждать, умолять хотя бы попробовать и всё в таком духе, готов даже смириться со статусом друга, но одно дело, когда между ними просто ничего нет, а другое – когда у Вани есть девушка.       После выписки Кису стопроцентно увезут домой, и видеться они смогут лишь в выходные. Хенка не отпустят в Коктебель, а Кису просто заебёт к нему мотаться. В итоге всё сведётся к тому, что видеться они будут лишь по праздникам, а всё свободное время Ваня будет проводить с ней. Те времена, когда они жили недалеко друг от друга и проводили вместе каждый день, он будет хранить в памяти как самые ценные. Жаль, что они проебались во всём. — Девушка, вы к кому? — Одновременно оборачиваются они все на появившуюся в холле медсестру. — К Ване Кислову. — Тараторит Маша, тут же вскочив с места. — Только родственники. — Он мой парень... — Я понимаю, но... — Пожалуйста! — Всхлипнув, перебивает она. — Я только сегодня узнала, мы давно не виделись... Хотя бы на пять минут. Я отблагодарю, если надо... — И начинает откровенно плакать.       Медсестра тяжело вздыхает и долгую минуту сочувствующе смотрит на то, как Маша вытирает слёзы с опухшего лица. Кажется, что-то внезапно меняется в ней, как по щелчку. — Старшая медсестра скоро уйдёт на обед. — Сдаётся женщина. — Я тебя позову. Минут на десять, не больше. Чтобы никто из врачей не узнал, поняла? — Конечно! — Довольно хлопает ресницами Маша, вновь усаживаясь на скамью. Достаёт салфетки из сумочки и вновь утирает слёзы.       Боря смотрит на неё исподлобья, до боли в онемевших пальцах сжимая деревянный подлокотник. А он чем не заслужил такого же отношения? Почему только на него смотрят с сожалением, но всё равно проходят мимо? Маша не сделала ничего плохого, но как же хочется её...       Женя сильно сжимает его плечо, окидывая пронзительным взглядом. Кивает головой в сторону выхода, но Боря отмахивается и не двигается с места.       Медсестра возвращается через десять минут, вручает Маше одноразовый халат и зовёт за собой в отделение. — Мне что-нибудь передать от тебя? — Вежливо интересуется у него Маша, придерживая дверь. — Ничего. — Отрезает Хенк.       Она заходит в отделение, и остаётся лишь прожигать взглядом чёртову железную дверь, служащую преградой уже который день к ряду. — Ебал я в рот эту женскую солидарность. — Комментирует Женя. — Чем я хуже!? — Неосознанно выкрикивает Боря. — Она тут минут двадцать посидела, и всё, заходи, добро пожаловать, блять. А то, что я тут уже третий день подряд с открытия и до закрытия...       Самый дорогой человек умирал у него на руках, но всем будто плевать. Маша ведь Кису недели две знает, да, тяжело узнавать о том, что твой вроде-как-парень лежит на больничной койке, но ей хотя бы повезло не видеть того, как Ваня истекал кровью и бледнел на глазах.       Он ведь Кису не меньше, чем она, любит. У них сотня тайн на двоих, их дружба потерпела столько проверок на прочность, сколько далеко не каждый вывезет. А она знает, что Ваня чувствует себя ненужным в собственной семье? Знает, как сильно он мечтал об отце, как наивно верил каждой сказочной истории про него? Знает, что из всех своих многочисленных знакомых не доверяет почти никому? Что он на самом деле очень старательный и умный, но просто не пользуется этим в силу лени? Что он вовсе не разгильдяй, и не быдло, а просто не знает, как жить по-другому? Знает, что даже если у них что-то и выйдет, он никогда не решится на семью и детей? А Боря, вот, знает. — Бро, ты же понимаешь, что это всё пока ничего не значит? — Дёргает его Женя. — Не выйдет ничего. — Ты даже не спрашивал! — И не хочу. Мне достаточно будет увидеть его. — Сдаётся он. — Маша так Маша, что поделать, голубая тема ему однозначно не зайдёт. — Боря, твою мать! — Злится Женя. — Успокойся и обдумаешь всё на трезвый рассудок. — Уже обдумал.       Гораздо проще смириться сразу, чем тешить себя лживыми надеждами. Киса бы действительно дал знать, если бы чувствовал хоть что-то. Поцелуи по пьяни и накурке в счёт не идут. У Хенка и так тысяча проблем и ноль решений, неразделённая любовь и ревность к лучшему другу в его плотный график не особо вмещаются. В любом случае, скоро он и знать не будет, чем Киса занимается и как у него на личном, так что жить обязательно станет проще. Меньше знаешь – крепче спишь, ведь так?       Маша возвращается минут через пять. Настолько быстро, что Хенк даже не успевает успокоиться и взять в себя в руки, чтобы вновь изображать лицемерное дружелюбие. Он ведь лучший друг её парня, поддержать и утешить обязан в Кисино отсутствие. Выглядит она даже более подавленной, чем была, только сюда заявившись. И почему что она, что тётя Лариса выходят из отделения с такими лицами, словно случилось что-то непоправимое? Или Киса им там психологические пытки устраивает? — Всё хорошо? — Женя берёт себя в руки первым.       Маша улыбается грустно, обводя Хенка внимательным взглядом. — Тебе он был бы рад больше. — Негромко говорит она.