по осколкам.

      Он вопросительно хлопает глазами, пока Женька активно толкает его в спину, вынуждая встать. Кажется, один лишь Хенк здесь не до конца понимает происходящее. Маша снимает с плеч халат и протягивает ему, поглядывая на подошедшую медсестру. — Вместо меня мальчик сходит, ничего страшного? — Спрашивает она. — Так, молодёжь, — недовольно бросает им женщина, — не наглейте. И так под свою ответственность пустила, нечего мне тут проходной двор устраивать. — Но... — Начинает было Маша, но её тут же перебивает Женя. — А ничего, что он, — подрывается со скамейки и кивает он на Борю, — уже третий день тут сидит? И это у него на руках человек умирал, это он кровь для него сдавал, а вы даже не даёте ему своими глазами увидеть, что всё в порядке. Если вы её пустили, то будьте человеком, пустите и его лучшего друга! — Ребята, я всё понимаю, но не положено. — Настаивает на своём женщина. — А если бы у вас так близкий человек под капельницами лежал? — Не унимается Женька. Кричит так, словно ослушайся, и он не постесняется даже вмазать. — Пять минут дайте ему, и мы уйдём, я вам клянусь! В следующий раз уже по графику явимся, но дайте ему хотя бы Ваню увидеть! — Давай быстро. — Вздыхает медсестра и приглашающе открывает дверь отделения.       Хенк на ходу надевает халат, путаясь в дурацких рукавах, и несётся следом за медсестрой, которая то и дело оглядывается по сторонам. В коридоре никого, но один его вид вызывает необъяснимую тревогу. Длинный, тихий и стерильно-бесчеловечный. Свет местами мигающих ламп просвечивает, словно рентгеном, ослепляющий и яркий. Каждый кусок плитки под ногами намыт до блеска, но показательная картинка рушится сразу же, стоит только представить, сколько крови и слёз видели эти стены. Гробовая тишина, лишь закрытые двери палат и запах лекарств, а сердце вот-вот выпрыгнет от предвкушения. Руки леденеют и дрожат не меньше, чем в тот самый день, когда всё случилось.       Палата, как назло, расположена в самом конце коридора, и Хенк молится всем святым, лишь бы никому не приспичило показаться из кабинета в этот ответственный момент и вышвырнуть его к хренам собачьим, перед этим не поленившись отчитать. Но он ведь заслужил. Имеет, пусть и не юридическое, но уж точно моральное право увидеть человека, который два дня назад едва ли не умер у него на руках. — Я за тобой вернусь, когда никого в коридоре не будет. — Объясняет медсестра. — Никакой ругни и разборок, нечего пациенту пока нервничать. Понял меня? — Да. — Кивает Боря и после секундного замешательства нажимает на ручку двери.       Палата выглядит стерильно до невозможности: здесь всё такое же неестественно белое, отчего неприятно режет в глазах, а множество непонятных аппаратов лишь подкрепляют и без того разыгравшуюся тревожность. Время и воздух здесь словно застыли. В таком месте и без ножевого захочется вздёрнуться. Потолок – в серых разводах, видать от протёкшей некогда крыши. Шторы – застиранные и тонкие, отделяют койку от койки, пусть и занята из них всего лишь одна. Запах – смесь лекарств и физраствора, а ещё отчаяния и томительного ожидания. — О, Хинкалина, какими судьбами? — Заметив его, пытается задорно прохрипеть Киса, но звучит так, словно это его первые слова за три дня.       Он полулежит на не менее устрашающей больничной койке, опираясь головой на подушку. Улыбается, дурака кусок, будто происходит что-то забавное. Учитывая ситуацию, выглядит это всего лишь нелепо. Особенно, если посмотреть на капельницу над ним и пульсоксиметр на пальце. Как всегда ломает комедию, когда на самом деле хотелось бы плакать. — Кис... — Шепчет в ответ Боря, сразу же падая на стул, любезно оставленный кем-то из прошлых посетителей у кисиной кровати.       Он хватается за его руку, стараясь не задеть нацепленное на палец устройство, позволяя внезапно подкатившим слезам скатываться по щекам. Похер уже на эти рвущиеся наружу эмоции, на то, что пацаны не плачут, и то, что Киса слышит каждый его жалкий всхлип. Он, чёрт возьми, так боялся, что уже никогда его не увидит. Что истекающий кровью Ваня и окрасившийся алым свитер станет его последним воспоминанием. Он невесомо тычется губами в кисину ладонь, стараясь не позволить рвущемуся наружу плачу перерасти в настоящую истерику. — Э, бля, ну Хинкалина, — неловко бурчит Киса, — я не умею людей успокаивать, а ты уже третий, кто рыдает надо мной за сегодня, будто я сдох, и сам того не заметил.       Он лишь отрицательно машет головой, отчаянно хватаясь за ладонь Вани. Как же он скучал. Как их обычная подростковая жизнь скатилось вот в это? — Испугал тебя, да? — С несвойственной ему примесью вины усмехается Киса. — Я думал, что... — "Ты умрёшь" застряло между кислородом в горле и неконтролируемыми всхлипами. — Это всё... Там столько крови было, Кис, я... — Заикаясь, продолжает он. — Ну всё, всё, — пытается успокоить Киса, слабо сжимая его руку в ответ, — ты же сам говорил, что не пришёл бы на мои похороны, так чего теперь ноешь?       Хенк изумлённо поднимает на него взгляд, стараясь рассмотреть чужое выражение лица сквозь пелену душащих слёз. — Ну, когда вы с Оксанкой меня от того быдла спасали.       Боря бы не пережил. Не справился бы без Вани. Не выстрелил бы в него на проклятой дуэли. Сделал всё, лишь бы только Кисины руки остались чисты, и он никогда не узнал, что такое ходячие по пятам призраки покойников и отчаянные желания умереть в бессонные ночи, лишь бы больше этого не чувствовать. — Я бы лёг вместе с тобой.       Киса поджимает губы и смотрит пристально, явно недовольный его излишним драматизмом, но отчего-то не комментирует. Должно быть, Хенк выглядит как настоящая размазня, но сейчас совершенно похуй. — Ты как вообще? — Спрашивает он, вспомнив, что время у них слишком уж ограниченно. — Дышать больно пиздец. — Признаётся Ваня. — А когда пытаюсь двигаться или вдохнуть нормально, вообще кажется, что этот ебучий шов сейчас разойдётся, и у меня все органы наружу вывалятся. Я даже поссать сам не могу, прикинь, какой позор. — Потерпишь. — Улыбается Хенк, только сейчас заметив, что всё это время гладил Кисе костяшки. — Главное, что живой. — Я думал, что там и подохну. — Вымученно пытается улыбнуться Киса. — Боли не помню вообще, только как в глазах побелело. Я даже в свет в конце тоннеля поверить успел... Ты, вроде, говорил что-то, но я не слышал нихера. Я, блять, думал, что это всё, — неожиданно всхлипывает он, — маховик возмездия, или как ты там это называешь. Это был первый раз, когда я настолько жить захотел...       Ваня тоже плачет, слишком обессиленный, чтобы контролировать эмоции и держать привычную маску напускного похуизма, и Хенк вытирает ему слёзы сам, чтобы тот вдруг не додумался дёргать руку с капельницей. — Они же не отъебутся. — Шепчет Ваня, словно кто-то ещё может услышать его в этой траурно тихой палате. — Если не скажу, где Гендос. А я бы не сказал, даже если бы знал. А потом Гендоса точно так же... — Ты будешь жить, Кис. И Гена будет. Мой отец их всех пересажает, я тебе клянусь. Он сам на это дело вызвался, прикинь, Кис? Он меньше, чем за два часа доехал, когда я ему позвонил. У врачей о тебе узнавал, представляешь? — Он сильнее сжимает кисину ладонь. — Больше никаких больниц и ранений, всё образуется. Я всё что угодно ради этого сделаю. — Поцелуешь меня снова?       Хенк умолкает, хотя сказать хотел ещё многое. О том, что ему не послышалось, напоминает лишь внимательный взгляд Кисы, который он тут же отводит после долгой паузы. Не послышалось.       Он вскакивает со стула, едва успев удержать его от звонкого падения, и склоняется над кроватью, неумело балансируя на дрожащих руках в неудобной позе. У Кисы влажные ресницы и дорожки от слёз на щеках, но глаза блестят так ярко, что Боря успевает уловить в них своё отражение и чужой отчётливый страх. Они соприкасаются носами и, не увидев в чужом взгляде внезапно вспыхнувшего сожаления, он наклоняется на трясущихся руках и осторожно накрывает губы Вани своими.       Бабочки в животе вот-вот взлетят ввысь и разорвут грудную клетку, но обстановка не даёт отдаться этому чувству без остатка. Он боится случайно придавить Кису, а периодически пищащие аппараты совсем не способствуют романтике. Ваня отвечает слабо, словно у него совсем не осталось сил, но Боре достаточно и этого. Ваня сам приоткрывает рот, позволяя их языкам встретиться на крошечное мгновение. Они целовались трижды. Они впервые целуются по-настоящему. Руки дрожат всё сильнее, и Хенк поднимается, боясь свалиться и надавить на совсем свежую рану. — Теперь сбежать не получится, да? — Слабо улыбается он. — Я зассал тогда. — Признаётся Киса, стыдливо отворачивая голову. — Из-за собственного члена? — Прыскает он. — Иди нахуй! — Рявкает Киса, в порыве злости даже приподнявшись с кровати. — Ай, блять! — Уже через секунду вопит он и валится на подушку, пытаясь схватить воздух ртом. Ну что за идиот? — Лежи, дебила кусок. Я от тебя ничего не требую. — Считает нужным уточнить Боря. — Кроме внятных объяснений, разве что. — Меня пугает, что ты на меня влияешь. — Говорит Ваня, и в голове Хенка сразу же всплывает вчерашний разговор с Женей. — Меня раньше вообще не ломало, кто что обо мне думает и как относится. А потом появился ты, и я вообще не понимал, что это за херня. Я из-за этого и хотел с тобой стреляться. Типа сам тебя похороню и больше не придётся из-за наших тёрок загоняться... А потом сам с этого ужаснулся и загнался ещё сильнее, прикинь, какой долбоёб? Ты прости за ту дуэль... Дело не только в отце было. Просто я к тебе со всей своей гнилой душой, а ты вот так. — Ты тоже на меня влияешь, если ещё не заметил.       Только, вот, Хенк знает, что это называется чувствами. — Один-один получается. — То есть, тогда ты не просто так ко мне полез, пусть и был обдолбанным? — Припоминает он случай в подъезде. Многие вещи наконец начинают становиться по своим местам. — Я не был обдолбанным. — Явно нехотя признаётся Кислов. — В смысле... — А чё мне ещё надо было говорить, когда ты спрашивал? Благородный весь, от быдла меня защитил, ранки обработал, сидел весь из себя, помириться хотел. А мне чё отвечать? Смотрел как-то раз, как ты со своей подружкой зажимался, и решил, что хочу тоже? — Кис, ты серьёзно... — Не успевает договорить Хенк. — Завали. — Я тебя люблю. — Круто, давно? — Пытается непринуждённо сказать Ваня, но тараторит и нелепо запинается. — Не знаю. — Пожимает плечами он. — Осознал в тот момент, когда ты обвинял меня в мусорстве. Думал, что это всё, и ты меня никогда не простишь. — Я не простил. — Я всё равно тебя люблю. — Да хули ты заладил? — Возмущается Киса и вновь порывается встать, но легко валится обратно от одного слабого толчка в плечо. — Влюбился, пока я тебя пиздил? Да ты романтик, Хенк! Выйду отсюда, и могу ещё раз в ебучку прописать, раз тебя это так возбуждает. — Кис, разберись в себе, а. Сперва твоя Маша вся в слезах отсюда выбегает со словами, что ты бы мне больше обрадовался, а потом выдаёшь очередной вброс и обвиняешь меня хер пойми в чём.       Ваня сразу же замолкает, со вздохом отворачивая голову от Хенка. Отвернулся бы, наверное, полностью, но боль оказывается сильнее кисиной гордости. Не нужно быть психологом, чтобы понять, что он о своих чувствах говорить не умеет. Ему проще замалчивать, драться и выводить на конфликт, чем просто прояснить раз и навсегда. — Не моя. — Цыкнув, бросает Кислов. — Вань, — зовёт Боря, выжидая вопросительный взгляд Кисы, — чувства – это не про контроль друг над другом. И от того, что ты избегаешь их, проще не станет. — Я заметил. — Давай попробуем? — Ты башкой за это время поехать успел? — Кис, — вздыхает он, — я без тебя извёлся весь. Уже третьи сутки сижу здесь в коридоре на ебучей деревянной скамейке. По пизде пошло всё, что только могло, так почему нельзя хотя бы дать нам шанс на что-то хорошее? — Константин Анатолич ахуеет. Мамина радость, папина гордость. — Константина Анатолича никто спрашивать не собирается. — Обещай, что не киданёшь меня снова. — Едва слышно и слишком уязвимо произносит Ваня, и Боря готов поклясться, что это была его самая искренняя просьба за всё их знакомство. — Обещаю. — Говорит он и вновь неловко наклоняется ниже, закрепляя уговор поцелуем.       Киса его не отталкивает. — Думал, что так и сдохну, ничего тебе не рассказав. — Шепчет Ваня в самые губы. — Видишь, у тебя тоже не получилось меня кидануть. Так что это наш общий уговор. — Забились. — Смеётся Киса, но тут же морщится от боли, а Хенк перепугано поднимается, боясь сделать ещё хуже. — В тебе, кстати, моя кровь. — Улыбаясь, заявляет он. — Да уж, не так я представлял наше первое соитие. — Дебил. — У нас чё, группа одинаковая? — Как выяснилось. — От души подгон, бро. — Бро? — Хинкалинка, блять, моя ненаглядная. — Меня к тебе теперь до официально разрешённых посещений не пустят. — Поджимает губы он. — Тебе мобилой пользоваться можно? Мне все твои шмотки отдали. — Уже все мои дикпики в галерее облюбовал? — Ого, а они там были? — Смеётся Боря. — Ну тогда ни к чему тебе мобила в реанимации. — Спрячь мне под подушку. — Инструктирует Киса. — Буду писать тебе. Хотя, меня тут так транками накачивают, что мой папаня бы обзавидовался.       Боря послушно засовывает телефон поглубже под подушку, не упустив возможности потрепать Кису по спутанным волосам. Тот хмурится удивлённо, но никак не комментирует. Киса не сказал ему чёткого "да", но и не сделал ничего, из-за чего его мнение можно было бы счесть за "нет". — Ты только поправляйся поскорее. — Шепчет он себе под нос, инстинктивно опасаясь, что Ваня снова начнёт огрызаться, но тот лишь хмыкает довольно и тянет к нему руку. — Сорян, что дохуя проблем доставил. — Говорит Киса, слабо сжимая Борину ладонь. — Будто у нас их без меня мало было. — Извиняться будет тот уёбок из-за железной решётки. — Ты лучше вместо того, чтобы время тут проёбывать, узнай, как там Мел. А я как-нибудь оклемаюсь. — Узнаю обязательно. — Обещает Боря. — Но и ты пиши о своём самочувствии, если возможность будет.       Киса кивает слабо, а Хенк вновь осторожно подносит его руку к себе поближе и едва ощутимо касается губами. Кисе определённо неловко, он к такому ещё не привык, но Хенк из последних сил готов доказывать, что Ваня как никто заслуживает, чтобы его любили.       Дверь палаты со скрипом приоткрывается, а медсестра, даже не шагнув за порог, жестом указывает следовать за ней. Хенк вздыхает, но остаётся лишь послушаться. — Давай, бро, — неловко бросает он на прощание, отпуская чужую ладонь, — не скучай тут и поправляйся.       Киса улыбается устало и взглядом его провожает, а Хенк даже машет ладонью, прежде чем железная дверь закрывается у него перед носом. Дождаться следующей недели будет испытанием не из лёгких. — Спасибо огромное! — Негромко говорит он, поспешно нагоняя медсестру. — В понедельник, наверное, сможешь уже официально прийти. — Рассказывает медсестра. — С двенадцати до двух и с пяти до половины седьмого. — Хорошо. Ещё раз спасибо.       Он выходит из отделения, сразу же встречаясь с любопытным взглядом Жени. К счастью, Маши в пределах видимости не оказывается, иначе он бы не удержался и всё-таки выебнулся тем, что смог за десять минут увести её парня. Хотя, если Киса ей парнем и был, то она его девушкой не была никогда. Пока-пока, Маша, было неприятно познакомиться. Сдержать улыбку совсем не получается, да и не хочется, если честно. В животе всё ещё кружат бабочки, и он вновь усаживается на дурацкую сидушку, чтобы дать себе время хоть как-то собраться в подобие человека. — Ну как оно? — Лыбится Женя. — Довольный, я смотрю. — Нормально. — И всё? — Хорошо. — Боря, твою мать.       Он смеётся, смущённо отворачиваясь от друга. Не пересказывать же ему во всех подробностях весь диалог, который он ещё не успел переварить и сам? Киса ведь даже не признался ему прямо, но ясно как день, что чувства эти вовсе не односторонние. У Кисы к нему что-то, да есть, и Хенк сделает всё, от него зависящее, чтобы и для Кисы это что-то стало самой настоящей любовью, о которой он не знает совсем ничего. Пока что не знает. — Чё, прогресс пошёл? — Подначивает Женька. — Типа того. — Колись давай, заебал. Мне тебя поздравлять, или как? — Можно. — Неловко признаётся он. — Мы, вроде как...       "Встречаемся" ощущается странным даже в собственной голове, не говоря уже о том, чтобы озвучивать вслух. — Вместе? — Едва ли не кричит Женя, а Хенк поспешно закрывает ему рот ладонью. — Ага. — А я говорил! Говорил же, ну? — Хлопает Борю по плечу, не жалея силы. — Предлагаю отметить, в честь такого я даже угощаю. Стипуха как раз полчаса назад перепала.       Они неспешно идут до ближайшего кафе, заказывают огромную пиццу и по два безалкогольных коктейля, потому что нормальные никто бы не продал. Женя рассказывает, как утешал разбитую Машу, которой, как выяснилось, Киса не просто не был рад. Сперва спросил, где Хенк, а затем и вовсе попросил уйти и даже заявил, что все их "отношения" она себе сама выдумала. Ревнивая малолетка где-то внутри Бори восторженно хлопает в ладоши.       На сердце наконец отлегло. Самое страшное позади, а оставшиеся трудности они во что бы то ни стало вывезут. Теперь уже бок о бок, без недомолвок и ссор.