по осколкам.

      Дни в ожидании Кисиной выписки даются тяжело, тянутся тоскливо и долго, но переносятся в разы проще, чем первое время после произошедшего. Теперь случившееся получилось осмыслить и принять, здоровье Кисы больше не находится под угрозой, и наконец можно выдохнуть. Осталось меньшее из зол – лишь томительное ожидание.       Самое трудное – те четыре дня, которые приходится смиренно выжидать перевода Вани в общую палату, где посещения разрешены по графику вне зависимости от степени родства с пациентом. Ещё из неприятного – отец настоял на Борином возвращении в школу. Одноклассники расспрашивали, куда же он запропастился и почему выглядит так помято, а всё, что хотелось на это ответить – «идите нахуй, у меня парень в больнице». Пришлось ограничиться скупым пересказом того злосчастного понедельника, но друзья всё поняли и впредь не давили. Каждый раз пытались утащить с собой после уроков, чтобы отвлёкся и расслабился, но Хенк отметал каждое из таких предложений. Развлекаться ходить, пока Ваня лежит на больничной койке? Ну уж нет, увольте. К Женьке, разве что, в гости заглядывал, потому что перед ним не приходилось притворяться. Он даже начал задумываться о том, чтобы рассказать о «чёрной весне», но не позволил бы себе этого, не спросив мнения Кисы.       Киса писал редко. Записывал голосовые о том, что спит сутками напролёт под обезболивающими, а в часы бодрствования боится лишний раз пошевелится. Зарядку для телефона одалживает у доброй медсестры, которая закрывает глаза на то, что гаджеты вообще не положены. Он бесится, что Хенк спрашивает лишь о его самочувствии, поэтому просит рассказывать что-то поинтереснее. Хенк не находит ничего лучше, чем пересказывать свои дни Кисе в голосовые.       Когда Ваню переводят в обычную палату, жизнь становится вдвойне легче. Кислов жалуется на храпящего соседа, на то, что Ютуб с ТикТоком уже осточертели, а Боря в свой третий визит приносит ему несколько книжек. Нашел в закромах на бабушкиных полках Оруэлла и Агату Кристи, сунув Кисе в тумбочку. Тот лишь глаза закатил, но через пару дней попросил притащить чего-нибудь ещё. Боря забавы ради купил ему комикс про человека-паука.       Однажды он встречает у входа в больницу Анжелу, Риту и Пашу, они, кажется, рады Боре едва ли не сильнее, чем удивлённому визитом этой компании Кисе. Через пару дней он встречает на том же месте и Антона, которому слишком поздно сообщили о случившемся. Киса на все вопросы лишь глаза закатывал, но в глубине души Хенк очень хотел бы, чтобы Айболит воспользовался шансом стать своему сыну родителем. Им обоим нужно время.       Самый счастливый день – когда он вновь приходит к Ване в часы приёма, а тот, при виде его, подрывается с кровати и набрасывается с объятиями. Злится, что Хенк обнять его покрепче боится, а потом смеётся умилительно, заметив в чужих глазах слёзы.       Боря никогда не забудет, как помогал Кисе одеться, потому что "если руки поднять, то шов тянет", как мыл ему голову в больничной раковине, подставив перед ней стул, будто кресло в салоне, потому что "да не могу я раком под краном встать", как украдкой целовал в уголок губ в безлюдном коридоре под недовольное мычание и "Хинкалина, бля, запалят, отъебись". Не забудет, как Киса впервые вышел на улицу спустя почти две недели заточения и подобно ребёнку радовался теплу и появившимся почкам на деревьях. Если бы не рана на пузе – сто процентов бы спинку прогнул и как котёнок к солнышку потянулся.       Сидеть с Кисой в уютном закутке больничного сквера – то, ради чего Хенк просыпался по утрам. Ради одной сигареты на двоих, ленивых объятий и торопливых поцелуев, пока никто не снуёт рядом. Ради Кисиных историй про надоевшую реабилитацию, особую диету с невкусной пресной кормёжкой из столовой, про унылые советские фильмы, которые им включают в холле отделения перед отбоем.       Иногда часа с половиной по вечерам оказывалось катастрофически недостаточно, и он без зазрений совести уходил со школы после третьего урока. Запрыгивал в автобус и ехал по уже въевшемуся в рутину маршруту, чтобы увидеть смущённо-довольное лицо Кисы. Отец ругался, что уже устал отмазывать его перед классной руководительницей, но всё равно продолжал говорить ей, что у них "семейные обстоятельства". Хенку даже начало казаться, что тот наконец смирился и принял их "дружбу" с Кисой за данное.       Ему в кошмарах будет сниться та ночь, когда Ваня рыдал ему в трубку от боли. Был чёртов праздничный выходной, когда врача в больнице не было, а молоденькая медсестра понятия не имела, какой препарат вколоть, поэтому не дала никакого. Он тогда сорвался среди ночи, только и успев натянуть спортивки с толстовкой. Хорошо, что Оксана услышала возню и поехала с ним. Они подняли на уши всю больницу в третьем часу ночи, пока напуганная их угрозами медсестра не побежала просить помощи у дежурной бригады скорой. Те укололи Ване обезбол, а Боря всю ночь успокаивал его в своих объятиях, пытаясь отвлечь от боли глупым трёпом ни о чём. Обещал, что он обязательно из больницы выйдет, что Мела выпишут, что Гена вернётся, что отец всех уродов пересажает, что он заберёт Ваню к себе после выпуска и будет у них и долго и счастливо. Оксана уехала домой, не выдержав и пяти минут созерцания этой картины.       Он из раза в раз просил бабушку приготовить что-то питательное и вкусное, и каждый день возил Кисе небольшие передачки. Тот бабушке приветы передавал, едва ли не присваивая ей мишленовскую звезду. Киса худой весь, и сколько бы Боря не пытался его откормить – практически без толку. Ваня всё равно продолжал терять вес из-за нервов.       На Кисину выписку он едет вместе с отцом, с огромным букетом цветов в руках. Ваня смущается умилительно, ругается, мол, он не тёлка какая-то, а тётя Лариса смеётся и заставляет их позировать перед больницей на камеру. Милая фотография получилась: Киса довольно обнимает букет, Хенк довольно обнимает Кису. Когда Киса выкладывает эту фотку с надписью "любимый балует" – становится уже не смешно.       Кису даже отец поздравляет, обнимая за плечи и хлопая по спине. Сам Ваня глазами испуганно хлопает, отыскивая взглядом Хенка. Тот сразу считывает немой вопрос, но и сам не знает, что на отца нашло. То ли и сам за Кису испугался, ребёнок ведь, которому в подобных разборках умирать рано, то ли боится, что Боря не справился бы с утратой. В любом случае, он уже с месяц не слышал ни единого "чтобы с Кисловым тебя больше не видел".       Отец везёт их домой к бабушке. Он обсуждает работу и успехи в облавах на барыг с тётей Ларисой, а они с Кисой синхронно переглядываются на заднем, порядком уставшие от родительской драмы. Ругаться из-за этого нет ни сил, ни смысла. Отец, вроде, похождения прекратил, а сейчас бескорыстно помогает Кисловым.       В Коктебель возвращаться им обоим опасно, и он заранее знал, что тётя Лариса ни за что не повезёт туда сына. Предложение оставить его в Севастополе она отмела сразу же, пусть они с отцом и предлагали, и сразу же, как только врачи дали благоприятный прогноз, купила билеты к подруге в Ставрополь. По сути, это их последняя встреча вплоть до нормализации обстановки. Если всё наладится, Киса вернётся домой к началу одиннадцатого класса.       Квартира встречает запахом томящейся курочки, бабушка вылетает из кухни и трепетно обнимает Кису, как собственного внука. Тот ей шов демонстрирует, а бабушка испуганно охает. — Вы простите, что не доглядела. — Извиняется она перед тётей Ларисой. — Знала бы – из дома ни на шаг бы обоих не выпустила. — Да ладно вам, Валентина Васильевна, — отвечает ей Лариса с грустной улыбкой, — дети же. Их хоть под замок посади, всё равно умудрятся во что-то вляпаться. — Я вообще в той ситуации крайний был! — Жалуется матери Ваня, пока Хенк несильно хлопает его по спине, побуждая наконец разуться и не стоять посреди прохода.       Они едва ли не дерутся за раковину в ванной, пока пытаются вымыть руки. Киса ему в лицо водой брызгает, а Хенк лохматит чужие отросшие волосы под недовольные визги. — Ну что вы как дети! — Кричит из коридора отец. — Марш к столу. — Кость, повод-то хороший, отстань от молодёжи. — Ругается на него бабушка. — Забыл уже, как с Тёмкой мне дверь в ванную выбили? Так вам тогда уже за двадцатник было! — С кем? — Шепчет ему Киса. — С Бабичем. — Опа. — Хлопает он в ладоши. — А вот это уже контент любопытный.       Они кое-как умещаются за столом на тесной кухне. Бабушка пытается впихнуть в Кису едва ли не весь холодильник, а Боря зависает на мгновение, не до конца веря, что самое страшное миновало. — Не-не, тёть Валь, я холодец не ем. — Отмахивается Киса от увесистого железного лотка. — Вот молодёжь пошла. Ни холодец, ни рыбу, ничего не едите. Вам только пиццу да гамбургеры подавай. — Он рыбу жаренную обожает. — Невзначай бросает Боря. — Так у меня же есть! — Сразу же вскакивает из-за стола бабушка. — Хинкалина, твою мать!       Киса обиженно глаза закатывает, но быстро успокаивается, когда Хенк находит его руку под столом. Переплетает их пальцы и смотрит на стушевавшегося Ваню, который сразу же отворачивается и отхлёбывает из кружки с чаем. Но сжимает его ладонь в ответ. — Тёть Валь, я уже объелся на месяц вперёд, хотя мне нельзя, так что вы лучше интересного чего расскажите. Про Бабича там, или Кудинова.       Хенк прыскает в кулак, смотря на округлившиеся в удивлении глаза отца. Тяжело, наверное, терять авторитет. Это ведь дома он главный, а, вот, в квартире бабушки другие правила. Здесь главенствует только она. — Да чего они там только не творили. Как вспомню, как в группировке какой-то состояли, ещё и Стаса за собой потащили. А тот всегда самым спокойным был, книжки читать любил. То в милицию их увезут, то в больнице всем двором с переломами валяются.       Киса ржёт уже в открытую, пока раскрасневшаяся тётя Лариса на него шикает и пытается заставить вести себя прилично. — Бурная у вас молодость, Константин Анатолич. — Либо не позорь меня, либо марш из-за стола. — Ругается Кисина мама. — Ну и ладно.       Он Хенка жестом зовёт идти следом, и они ретируются с кухни, а родительские разговоры плавно перетекают на тему детей. Интересно, конечно, было бы послушать о том, какой Киса был в детстве, но это ещё успеется.       В комнате царит бардак, даже воздух тяжёлый и спёртый, Хенк сразу спешит открыть окно на проветривание. Тёплая майская погода как раз позволяет. На диване разбросана одежда, из вороха которой он пытался выбрать что-то приличное и чистое, будто Кисе действительно было дело до того, в чём Хенк явился на его выписку. На столе недописанный конспект по истории, который он бросил, как только в диалоге с Ваней появилось долгожданное «меня в понедельник выпишут». Там уже было не до учёбы. — Это меня три недели тут не было? — Спрашивает Киса, рассматривая срач. — К сожалению.       Хенк тянется к последнему ящику старого комода, выуживая оттуда небольшой пакет с Кисиными вещами. — На. — Протягивает его Ване. — Свитер выбросить пришлось, там уже не спасти было.       Картинки истекающего кровью Вани всегда будут отзываться тяжестью в душе и подрагивающими пальцами, сколько бы времени ни прошло. — Пизда. — Комментирует тот, разглядывая собственные пожитки. — Он стоил больше десятки. — Новый тебе купим. — Опять балуешь? — Лыбится с прищуром, склоняя голову набок. — В следующий раз подарю тебе розовый "трешер". — Смеётся Боря, поддаваясь желанию наконец обнять Ваню без лишних глаз. — В парных гонять будем. — Ага, можно и юбку с чулками сразу, или этими уебанскими колготками из 2к17. — Бурчит Киса, отбрасывая пакет на диван. — Так и скажи, если обратно тёлку хочешь. — Тёлку не хочу, но на тебя в юбке бы посмотрел. — Мечтай.       Киса подаётся навстречу, и Хенк охотно ловит его губы своими. Поцелуй глубокий и мокрый, все движения Кисы ощущаются так, будто он добрался до запретного плода. Совсем не так, как он позволял себе в больнице. Исследует чужой рот языком, мажет им по губам и всем телом подаётся навстречу. Одной рукой Боря давит ему на поясницу, а второй держит за затылок, до онемения в губах поддаваясь на каждый несильный укус, сплетая их горячие языки и соединяя губы с характерным влажным звуком.       Если в больнице Киса не позволял Хенку увлекаться поцелуями и объятиями, то ли смущаясь, то ли действительно боясь быть замеченными, то сейчас будто отыгрывается за все три недели своего заточения. Вылизывает Боре рот с полной самоотдачей, настолько, что тому уже физически больно находиться в штанах. Хенк стонет, неожиданно для себя самого, когда Киса проезжается по его стояку своим собственным, и они синхронно отстраняются, одинаково смущённые и красные. — В этот раз побежишь? — Усмехается Хенкин, совершенно не зная, что было бы сказать уместнее. — Заебал. — Шипит Киса, кусая его за ключицу.       Хенк инстинктивно хватается за чужие плечи и, вопреки здравому смыслу, всё равно наклоняет голову для лучшего доступа. Ване дважды намекать не надо: он впивается в кожу, грубо втягивает губами, явно намереваясь оставить следы в преддверии грядущей разлуки, и резко толкает Борю в грудь, вынуждая сдавать назад, пока он не впечатывается спиной в стену. — Что ещё умеешь? — Берёт Хенк на слабо.       Киса ведётся сразу же, улыбаясь в очередной поцелуй, и опускает руку на его пах, крепко сжимая болезненный стояк ладонью. Боря задыхается от недостатка кислорода и ощущения горячей ладони на промежности, отстраняется от Вани и откидывает голову на давящую в затылок стену. — Нихуя отрастил себе. — Выдыхает ему в лицо Киса, не прекращая водить ладонью по скрытому слоем одежды стволу. — Очень даже хуя.       У Хенка в голове ни одной связной мысли, и всё, к чему сводится всё мироздание – горячая рука Кисы, накалившаяся до предела температура вокруг и вяжущий в животе узел. Он чувствует, как Киса возится с молнией на его джинсах, и только сейчас отмирает. Тянется к спортивкам Вани, путается в несчастном шнурке, но кое-как поддевает дурацкие штаны вместе с бельём и тянет вниз. Киса поступает точно так же, видно дождавшись и так явного согласия. Вниз никто почему-то не смотрит, лишь друг другу в глаза. У Кисы они будто чёрные, он настолько близко, что не плыви всё вокруг – Хенк бы непременно рассмотрел собственное отражение. — Всё-таки решил стать вторым пилотом? — Хмыкает Ваня, задирает рукой его футболку, а второй обхватывает пульсирующий член. — Штурвал хоть найдёшь? — Всё было довольно романтично, пока ты не открыл рот.       Не дожидаясь возмущений, он повторяет за Кисой: обхватывает ствол в кулак и начинает неумело двигать рукой. Киса вдыхает протяжно, сам навстречу толкается, явно прося о большем, и Хенк отбрасывает весь страх и стеснение. Чужой член в ладони ощущается непривычно, горячий и гладкий, а от тихого скулежа Вани ведёт посильнее, чем от собственного возбуждения. Хочется ему настоящее удовольствие доставить, довести до очередного полустона и горячего выдоха прям в лицо. Киса старается не отставать: дрочит ему немного грубо, но когда они соприкасаются лбом ко лбу и сталкиваются руками – у Хенка звёздочки под веками разлетаются, а тело словно отправляется в невесомость.       Это не сравнится ни с чем, что у него было до. Впрочем, о том, что было до Вани, он предпочтёт забыть раз и навсегда. Киса едва ли не срывается на стоны во весь голос, и Боря быстро затыкает его очередным поцелуем. Оттягивает ворот толстовки, которую сам Кисе и принёс пару недель назад, и впивается кусачим поцелуем в ключицу. Тоже хочет оставить хоть что-то о себе в преддверии их разлуки. Напоминание и доказательство, что между ними всё по-настоящему.       Киса проходится большим пальцем по головке, дрочит с оттяжкой, довольно улыбаясь прям в поцелуй, когда Хенк сбивается с ритма и протяжно скулит. Внутри всё горит и сжимается, пульсирует в висках и яркими вспышками расплывается под полуприкрытыми веками. Он свободной рукой обнимает Ваню за талию, вскоре спускаясь до ягодиц, и сжимает в руке нежную кожу. Ваня ёрзает от его уверенных движений, ближе подаётся, ладонью в Борины кудри зарывается. — Борь, Борь, Борь... — Скулит он. — Я...       Одно широкое движение, и Киса с высоким стоном изливается ему в кулак, на секунду ослабляя собственную хватку на чужом члене. Он носом Хенку в плечо утыкается, но вскоре возобновляет движения, и Хенк изливается сам, навсегда рисуя в памяти недавнее выражение лица Вани, когда его удалось довести до пика. — Это была самая опиздохуительная дрочка в моей жизни. — Бубнит Ваня, уткнувшись своим лбом в чужой. — Тебе норм? — Гонишь? — Ну, типа, с парнем. — А самому? — Будем пацанам рассказывать? — О том, что у тебя разряд по надрачиванию хуёв?       Хенк смеётся, ловя Кисины губы для быстрого поцелуя, и неуклюже тянется за скрутившимися в ногах трусами. В душ бы по-хорошему сгонять. — Давай сбежим? — Внезапно выдаёт Ваня, напялив обратно треники. — Кис... — Не хочу никуда уезжать. — У Кисы в глазах тоска смешалась с мольбой, он за ладонь Хенка хватается, выводя на ней незамысловатые круги. — Думаешь, я хочу, чтобы ты уезжал? — Сжимает его руку Боря. — Но в Коктебеле опасно, здесь тоже, и в случае чего я даже защитить тебя не смогу. — Я и не просил меня защищать. — Это по умолчанию, Вань.       Киса вздыхает тяжело, явно недовольный необходимостью отъезда. Хенк его обнимает крепко, целует в макушку и по спине гладит, обещая, что всё обязательно наладится. — Я тебе звонить каждый день буду. — Говорит он. — Тебе ещё и надоесть успеет. — Ага. — А потом ты вернёшься домой и мы каждые выходные зависать будем, договорились? — Ладно.       Они уговор очередным поцелуем скрепляют, прежде чем Боря снаряжает Кису собственной одеждой и отправляет в душ. Ему хоть оправдываться перед родителями не придётся, в больнице ведь от душа одно название, а, вот, если Боря в ванную отлучится – у всех возникнут вопросы.

***

      К вечеру отец везёт на вокзал, под приглушённое бормотание радио рассказывая тёте Ларисе о каком-то высокомерном следаке, которого отправили к ним в отдел после случившегося. Киса понуро смотрит в окно, явно не замечая, что Хенк втихую поглядывает на него, бесстыдно любуясь, как закатные лучи бликуют на его пружинящих кудряшках. Солнце так красиво подсвечивает Кисины глаза, окрашивая их в янтарный. Он ещё и одет в очередную Борину толстовку, такой домашний, родной и вымотанный насыщенным днём. Не отпускать бы его никуда.       Он успокаивающе хлопает Ваню по плечу, когда они идут на перрон, а Боря тащит чемодан Кисловых, отмахиваясь от чужих попыток его выхватить. — Хорош геройствовать, тебе нельзя тяжёлое поднимать. — Бурчит Хенкин, щёлкая его по носу. Хорошо, что родители ушли вперёд и всего этого не видят. — Да там вещей почти нет нихрена. — Обиженно скрещивает руки на груди Ваня. — И я не сахарный. — Но достаточно сладкий... — Зачем-то говорит он, а затем едва не роняет чемодан себе на ногу, оценив масштаб вброса. — Завали.       Факт их отношений даже спустя три недели в голове едва вяжется, а все разговоры об этом неловкие донельзя, будто они вовсе не мяли друг другу члены пару часов назад. В любом случае, Хенк уверен, что со временем у них получится это перебороть.       Поезд уже подан на платформу, выжидая часа посадки пассажиров. Киса при его виде кажется ещё более удручённым, сверлит взглядом табличку "Севастополь–Ставрополь", на Борю с нечитаемым взглядом оборачивается. — Нормально всё будет. — Заверяет он, кратко приобнимая Кису за плечи. Хотел бы задержаться на дольше, да только стоящие в десяти метрах родители не поймут. — Ты бы знал, как я хочу домой. — Признаётся Кислов. — Просто увалиться и проспать неделю, без всех этих уколов с транками и конченных бесед с психологами. — Обязательно устроим в твоё возвращение. — Тогда я спать захочу в самую последнюю очередь. — Самодовольно ухмыляется Ваня. — Только если с "пере".       Дерзкий такой, словно и не краснел с его членом в руках пару часов назад. И не убегал никогда среди ночи, просто поняв, что Борю он возбуждает. Впрочем, смущённого и нежного Ваню хочется оставить себе одному, а для остальных он пусть и дальше будет привычным и самоуверенным Кисой. — Это тоже устроим. — Будешь скучать? — Да я по тебе с той самой облавы на базу скучаю. — В которой сам и виноват? — Виноват. Но вас с пацанами я всё равно люблю. — Ладно. — Пожимает плечами Ваня. — Было и было. — Постарайся там ни во что не вляпаться. — Просит Боря, осторожно дотрагиваясь до чужой руки. — Опять собираешься за таблы мне мозги делать? — Догадывается Кислов.       Хенк поджимает губы, инстинктивно боясь возможного гнева со стороны Вани. Он же ненавидит, когда кто-то его в тему веществ носом тыкает, и не докажешь, что всё из лучших побуждений. А вместе с его нежеланием кому-либо подчиняться и быть зависимым... — Ладно. — Вопреки всем опасениям, выдаёт Киса. — Во мне и так пока что транков достаточно.       Проводница начинает постепенно запускать пассажиров, а Хенк, заметивший столпотворение у входа в вагон, пользуется отсутствием лишнего внимания для того, чтобы крепко обнять Ваню напоследок. Тот обнимает в ответ, лбом в плечо Хенку тычется. На поцелуй никто из них не решается: лишних глаз, всё-таки, чересчур много.       Он порывается помочь тёте Ларисе затащить чемодан в вагон, но отец отмахивается, и помогает ей сам, скрываясь в недрах плацкарта. До отправления считанные минуты, и Боря вновь привлекает Ваню к себе, осторожно обнимая за плечи. Кислов сам тянется ближе, обнимает до хруста, и совсем не волнуется о едва начавшей заживать ране. Хенк смелеет. Всем телом в него вжимается, вдыхая родной запах напоследок. Это первая и последняя их нормальная встреча за месяц. Без разбитых носов, скандалов и кровавых луж. Хотелось бы гораздо большего: обговорить всё нормально, время друг с другом, наконец, провести, просто по-человечески полежать в обнимку и пожить для себя, без напоминаний о дуэлях, барыгах и больницах. Боря соскучился. А у них что ни день – то новое происшествие, и времени на нормальную подростковую жизнь не остаётся совсем.       Диктор гнусавым голосом из громкоговорителя предупреждает пассажиров занять свои места, и Ваня с тяжёлым вздохом отстраняется. Глаза в глаза смотрят, смиряясь с неизбежностью расставания. Кислов не выдерживает первым: вновь обнимает поперёк груди, на носочки становится и шепчет совсем тихо: — Мой мальчик.       Хенк обмякает в чужом объятии, а Киса, пользуясь его ступором, кратко улыбается напоследок и несётся к вагону, оставляя его одного с колотящимся сердцем и ворохом проносящихся в голове мыслей. Это ведь можно считать признанием?       Поезд трогается через две минуты, он Кису с тётей Ларисой сразу в окне замечает, машет на прощание, за вагоном следом идёт, пока отец кричит вслед, чтобы не свалился и рожей в столб не врезался. Вагон совсем скоро его обгоняет, и всё, что остаётся Боре – смотреть ему вслед, вспоминая о том, как тепло было в объятиях Вани всего пару минут назад.