When in Rome

            В Хогвартсе ходили слухи, что Гарри Делакур и Элайджа Дженкинс были лучшими друзьями детства, но все закончилось, когда было обнаружено, что Дженкинс был одержим Гермионой Делакур. В порыве собственничества Гарри разорвал все связи, которые у него были с Элайджей, и с годами между ними образовалась огромная пропасть. Затем, по прибытии Делакуров в Хогвартс, бывшие лучшие друзья быстро превратились во врагов. Говорили, что прошлой ночью эти двое встретились и сразились насмерть, чтобы завоевать расположение Гермионы.              По крайней мере, это было то, что слушали Игнатиус и Филлис, исходящее из уст стайки третьекурсниц Гриффиндора, которые болтали вместе во внешнем дворе.              — Секундантом Элайджи был Аксель, вы знаете, Аксель Реншоу, — прошептала одна из девушек своим друзьям. — И, очевидно, у Делакура был Том Риддл.              — У Элайджи и Акселя не было ни единого шанса против этих двоих! — сказал другой.              — Продолжай, Беатрис, что было дальше?              — Ну, — сказала Беатрис, надувшись, — я услышала от Питера, что Аксель отказался от дуэли, поэтому Элайджа пришел в отчаяние и применил проклятие Круциатус к Делакуру!              — Нет...              — Безусловно. А затем произошел самый неожиданный поворот событий – Делакур освободился от проклятия и убил Элайджу!              — Нет!              — Ты уверена? Я имею в виду Смертельное проклятие...              — О, Элси, Делакур - слизеринец, чего ты ожидала? Кроме того, это объяснило бы, почему Элайджа только что исчез, Аксель тоже… разве вы не заметили, что профессора очень молчаливы по этому поводу?              — О, достаточно, — прошипел Игнациус Филлис, которая следовала за ним по пятам, когда он ворвался, чтобы разогнать собрание.              — Идите вперед и защитите честь Гарри, — произнесла она тост, подняв руку в приветствии, и отступила, чтобы посмотреть шоу. О, Игнациус планировал тоже самое.              — Никогда в жизни я не слышал более безмозглой теории! — крикнул он, возвышаясь над группой третьекурсников. Запугивание было ключевым, когда дело доходило до обращения с кучей надоедливых маленьких девочек.              — Простите? — спросила та, кого звали Беатрис, спокойно накручивая прядь волос на палец.              — В том, что ты говоришь, есть много совершенно неправильных вещей, — огрызнулся Игнатиус. — Во-первых, зачем Гарри и Элайдже «устраивать дуэль, чтобы завоевать расположение Гермионы»? Гарри и Гермиона - кузен и кузина, разве инцест в любом случае не является незаконным? Во-вторых, Риддл никогда бы не стал секундантом Гарри на дуэли, так же как Гарри никогда бы не попросил его об этом. Как друг человека, о котором идет речь, я могу поручиться за тот факт, что эти двое - смертельные враги. И в-третьих, самое важное из всего, Гарри не способен на Смертельное Проклятие! Я его знаю, он не причинил бы вреда Дженкинсу, даже если бы тот умолял его об этом! — На мгновение его лицо нахмурилось – во всяком случае, он на это надеялся.              — Послушайте, — сказала Беатрис, скрестив руки на груди и выйдя вперед в сопровождении своих подружек – очевидной главарь банды. — Вы можете утверждать, что знаете Делакура, но так случилось, что я знаю Элайджу. Он бы просто не исчез, если бы его не постигла какая-нибудь... какая-нибудь ужасная судьба.              — Возможно, какая-то ужасная судьба постигла Гарри, и Элайджа был причиной этого. Это тоже было бы довольно веской причиной исчезнуть. — Игнатиус повторил защитную стойку Беатрис, по его скромному мнению, с гораздо большим эффектом. — Вы сказали, что слышали, как Элайджа применил Круциатус к Гарри. Вы когда-нибудь задумывались, что на этом все закончилось?              — Я думала, ты сказал, что это безмозглая теория, — невинно возразила Беатрис, и ее друзья захихикали. Боковым зрением Игнациус увидел, как Филлис комично ахнула, и нахмурился.              — Ты когда-нибудь думала об этом? — он настаивал, отказываясь отступать. Выражение лица Беатрис стало бесстрастным, и она отвела взгляд.              — Это неправильно, — тихо сказала она. — Элайджа был так добр ко мне все время. Когда я была на первом курсе, он всегда помогал мне с домашним заданием и отвечал на мои вопросы об этом мире. Я имею в виду, я магглорожденная, я ничего не знала, и другие люди всегда смеялись надо мной, когда я спрашивала что-то вроде «кто министр магии» или «существуют ли оборотни на самом деле». Я даже не верю, что он способен применить Круциатус. Элайджа - хороший парень.              Игнатиус обменялся взглядом с Филлис, которая пожала плечами. Наконец, он выдохнул, глядя в небо и проводя рукой по волосам.              — Послушай, тебе всего сколько, тринадцать? Мне семнадцать, Элайдже шестнадцать. Я знаю Элайджу гораздо дольше тебя – пожалуйста, дай мне закончить! — Игнатиус поспешно продолжил, увидев, что Беатрис открыла рот. — Я не собираюсь лгать и говорить, что мы были друзьями, но мы были товарищами по команде по квиддичу некоторое время, и я знаю, что он всегда был склонен к вспышкам гнева. Я не пытаюсь сказать, что Элайджа злобный злодей, что он заслуживает исчезновения или что-то в этом роде. Я пытаюсь сказать… у всех нас есть альтер-эго, но я думаю, что его может быть темнее, чем у Гарри, и в конце концов...              — Пошел ты! — Беатрис развернулась и унеслась прочь, ее девчачья банда защищала ее, бросая на Игнациуса враждебные взгляды. Игнациус покачал головой. Он полагал, что мог бы справиться с этим лучше.              — Я не знал, что у тринадцатилетних девочек такой словарный запас, — пробормотал он Филлис, когда она подошла и встала рядом с ним.              — Возможно, тебе следовало оставить их в покое, — сказала она. — Люди склонны в значительной степени защищать друзей.              — Но именно поэтому я это сделал. — Игнациус направился через двор на свой следующий урок. — Как ты думаешь, мадам Помфри позволит нам наконец поговорить с Гарри перед ужином?              — Я надеюсь на это, — сказала Филлис. — Не могу дождаться, когда расскажу ему, что ты поссорился с третьекурсницей. Прюэтт, ты действительно молодец.              — О, заткнись. — Игнациус игриво толкнул ее в плечо, затем заметил знакомую подтянутую фигуру с копной непослушных каштановых волос, промчавшуюся мимо. — Слушай, вон его кузина, я должен спросить ее, как у него дела...              Сделав глубокий вдох, он позвал.              

***

             — Гермиона!              Услышав крик, Гермиона остановилась на своем пути, чувствуя себя совершенно измотанной. Сегодня был неудачный день – после ужасных нескольких часов сна она провела все утро на Трансфигурации, где ее выступление было менее чем образцовым, когда она демонстрировала некоторые из более продвинутых принципов Колдовства с помощью волшебной палочки. Дамблдор проявил полное сочувствие - она работала одновременно лишенная сна и оправлялась от шока, он сказал, что этого следовало ожидать. Это все еще не помешало ее разочарованию, особенно из-за того, что ее сверстники шептались о ней за спиной, а Риддл выступал на своем обычном уровне. Это было так, как будто он намеренно пытался досадить ей.              Чтобы продолжить идеальный день, в обеденный перерыв она подверглась еще большему количеству любопытных взглядов и наводящих вопросов, на которые она не планировала отвечать. Роуэн и Куинси делали все возможное, чтобы поддержать, но Роуэн был слишком навязчивым, чтобы снять любой стресс, а Куинси был просто слишком легкомысленным. Как бы сильно Гермиона ни ценила их, ей удалось оторваться от них, чтобы сбегать в Больничное крыло и узнать у мадам Помфри, нет ли изменений состояния Гарри. Кроме дальнейшего увеличения мозговой активности, он не проявлял никаких признаков пробуждения. Он просто лежал там с остекленевшими глазами. Но небольшого улучшения было достаточно, чтобы Гермиона пошла на следующий урок, куда она сейчас направлялась, – арифмантику. Профессор Гвин не был слабовольным, когда дело доходило до наказания, и Гермиона была уверена, что опоздает, если не поторопится.              Но она не могла просто игнорировать гриффиндорских друзей Гарри, двое из которых сейчас приближались к ней. Изо всех сил стараясь не выглядеть нетерпеливой в своем и без того опустошенном состоянии, она ломала голову, подбирая имена. Высокого рыжеволосого мужчину с милыми карими глазами звали Игнатиус Прюэтт, а веснушчатую брюнетку звали... ах…              — Игнациус, — сказала Гермиона, убирая волосы с лица и изо всех сил стараясь успокоиться, — и Филлис, верно? Как ты?              — Прилично, — сказала Филлис, в тот же момент Игнациус сказал: «Разозлился. Истории, которые некоторые люди рассказывают о Гарри и Элайдже, нелепы».              Ах, да. Гермиона слышала многие из этих историй, преследующих ее по коридорам весь день. В одном из них была битва в Запретном лесу с кентаврами, в другом - Явление в художественной галерее на Ямайке (что, честно говоря, было невозможно даже в замке Хогвартс), а в третьем - повторное открытие Тайной комнаты, в котором каким-то образом участвовала улыбающаяся ящерица.              Конечно, у людей были дела поважнее, чем придумывать подобные истории.              — Что материализовалось из мельницы слухов на этот раз? — устало спросила Гермиона.              — Что Гарри убил Элайджу, — предположила Филлис, изогнув бровь, и Гермиона нахмурилась – она должна была предвидеть, что Гарри в какой-то момент превратится в злодея.              — Я так и думал! — Игнациус согласился, прочитав выражение лица Гермионы, затем нерешительно добавил: «Но... дело в том, что никто не знает, что произошло на самом деле. Кроме людей, которые там были, профессоров и тебя. Ты могла бы...?              Тяжело вздохнув, Гермиона понадежнее перекинула ремень сумки через плечо и решительно встретилась с ним взглядом.              — Не мое дело рассказывать вам, что произошло, — сказала она. — Если он захочет, Гарри будет тем, кто это сделает.              — Значит, он проснулся…?              — Нет. — Гермиона отвела взгляд и нервно теребила манжеты своего блейзера. — Может пройти немного времени, пока он проснется. Его разум и тело восстанавливаются после травмы, и пока он не будет готов, он не выйдет из комы. Мы можем только надеяться, что это произойдет скорее раньше, чем позже.              — Его разум и тело восстанавливаются в состоянии комы? — В голосе Филлис звучал ужас. — Значит, то, что говорили те девушки, правда...              — Был использован Круциатус. — Лицо Игнатиуса побледнело, и он облизал губы. — Означает ли это…              — У меня занятия, мне пора идти, — твердо отрезала Гермиона, поворачиваясь и покидая двор так быстро, как только могла, не убегая. Как только она скрылась из виду, спрятавшись за первой попавшейся дверью, она прижалась спиной к стене и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.              Оставайся сильной, сказала она себе. Оставайся сильной. Сделав это своей мантрой, она отошла от стены, поправила галстук на шее и вернулась на поле боя.              

***

             Как только стало очевидно, что мадам Помфри продолжит запрещать всем, кроме Гермионы, входить в Больничное крыло для визитов к Гарри, количество «несчастных случаев» в классе резко возросло. Вскоре выстроились очереди студентов, ожидающих поступления. Надзирательнице не потребовалось много времени, чтобы заподозрить обман, творящийся за ее спиной, и, наконец, Гарри перевели в частные покои в Больничном крыле, подальше от посторонних глаз.              Что касается Гермионы, ее ухудшающееся состояние не улучшалось, и она подозревала, что не улучшится, пока Гарри не проснется. Беспокойство и чувство вины постоянно терзали ее, преследуя повсюду, куда бы она ни шла, будь то в класс, библиотеку или Большой зал. Когда она спала, это нависало над ее головой, как тяжелая туча, проливаясь дождем на ее беспокойные сны. Потому что она должна была быть рядом с Гарри. Они должны были быть друг другу опорой в это непрочное время, а ей не удалось стать таковой.              Возможно, она вела себя нелепо, полагая, что могла предотвратить весь этот инцидент. Но ее подсознание подсказывало ей, что в любом случае Рон, Джинни, Ремус, Невилл, Луна, мистер и миссис Уизли и даже Сириус (если бы он был жив) были бы разочарованы в ней. Гарри всегда был рядом со всеми остальными, а она даже не могла отплатить за услугу.              И так чувство вины продолжалось, держа ее сердце в заложниках и высасывая мозг из костей.              Дни сливались в недели, а Гарри не подавал признаков пробуждения, даже несмотря на его предполагаемое «полное восстановление мозга», как цитирует мадам Помфри, профессора начали спрашивать о нем во время занятий.              Всякий раз, когда Гермиона сообщала им новости (то есть отсутствие новостей), Флитвик печально качал головой, Вилкост бормотала что-то о «пустой трате таланта», Бири, профессор гербологии, похлопывал Гермиону по плечу, а Дамблдор просто выглядел задумчивым. В последнее время он всегда выглядел задумчивым, как будто знал что-то, чего не знал никто другой. Но, с другой стороны, он, вероятно, знал.              — Все еще ничего? — Игнатиус спрашивал примерно в пятый раз за день, откидываясь на спинку стула, чтобы обратиться к Гермионе – за то время, что Гарри отсутствовал, они вдвоем поговорили больше, чем за весь предыдущий месяц вместе взятый.              — Нет, Игнациус, — сказала Гермиона сквозь стиснутые зубы, сосредоточившись на яичной скорлупе Окками, которую она перемалывала. — Пожалуйста, перестань спрашивать меня, я скажу тебе, если будет какое-то развитие событий.              Она понимала, что он и Гарри были хорошими друзьями, но настойчивые расспросы гриффиндорца начинали действовать ей на нервы после столь долгого перерыва. Даже Гринграсс и Паркинсон стали ходить по пятам за Гермионой каждый день, пытаясь вытянуть из нее каждую каплю информации, какую только могли. Затем были Роуэн, исполняющая роль сторожевого пса больше, чем когда-либо, и Трелони, предсказывающая безвременную смерть Гарри с каждым днем все более болезненно изобретательно. Пытаться сохранять маску хладнокровия перед публикой, общаясь с этими людьми, становилось невыносимо.              Игнатиус уставился в лицо Гермионы, как будто видел ее впервые, и сказал: «Черт возьми, ты хорошо себя чувствуешь?»              — Что? — Гермиона огрызнулась в манере, совершенно на себя не похожей, вытирая волосы с влажного лба предплечьем.              — Ты неважно выглядишь, — как ни в чем не бывало заметил Игнациус. — Ты больна?              — Честно, Игнациус, не будь грубым! — сказала Бриджит Боунс, его товарищ по Гриффиндору, хватая Игнациуса за руку и таща его обратно к их столу, все время бросая извиняющийся взгляд на Гермиону.              Гермиона прекратила работу, задумчиво положив пестик на стол. Итак, кто-то наконец заметил ее бледный цвет лица, темные тени вокруг глаз, усталость в чертах лица. Она делала все возможное, чтобы скрыть это, но, очевидно, это начинало проявляться…              — Мисс Делакур, — сказал Слагхорн, подходя к ней. Его громкий голос пропал, когда он приблизился к ней, веселое выражение лица сменилось чистой трезвостью. — Как готовиться ваш «Felix Felicis»? И что более важно, как поживает наш Гарри? Прошло больше двух недель, наверняка он уже проснулся?              — Нет, сэр, — мрачно ответила Гермиона и украдкой бросила взгляд туда, где работал Риддл. — Он не очнулся.              — Поппи казалась такой уверенной, когда говорила, что он... — Слагхорн замолчал, нахмурившись.              — Он мог, — сказала Гермиона, уставившись на свой рабочий стол. — Мадам Помфри говорит, что он полностью выздоровел и мог очнуться по крайней мере неделю назад. Но он этого не сделал, как будто его подсознание от чего-то прячется. Как будто его подсознание… не хочет просыпаться.              — Учитывая, что Гриндельвальд в движении, — серьезно сказал Слагхорн, — не многие бы так поступили.              В дверном проеме послышалось сильное движение, когда в класс ворвался маленький хаффлпаффец, предположительно первокурсник, оглядывая присутствующих дикими глазами, прежде чем приземлился на Гермиону и поспешил к ней.              — Извините, сэр, — сказал он Слагхорну, прежде чем протянуть записку Гермионе. — Мадам Помфри просила, чтобы я немедленно передал это вам.              Гермиона уставилась на записку, замерев. Могло ли это быть...?              — Ну, тогда прочтите ее, мисс Делакур! — Сказал Слагхорн.              Теперь другие ученики с любопытством наблюдали за происходящим – Гермиона чувствовала, как некая пара из дома Слизерина опасно прожигает ей лицо. Отказываясь смотреть ни на один из них, она взяла записку и развернула ее дрожащими пальцами.              Твой кузен проснулся.       

Мадам Помфри

             Прикрыв рот рукой, Гермиона посмотрела на Слагхорна, не в силах сдержать глупой улыбки.              — Могу я...? — начала она, и он громко рассмеялся, прочитав записку через ее плечо, в его глазах снова зажегся огонек.              — Ну, конечно, ты можешь идти! — крикнул он. — Иди сейчас, с твоим зельем разберутся.              Кивнув головой, Гермиона слепо выбежала из класса, все время думая: Гарри проснулся, Гарри проснулся, Гарри проснулся.              У них все будет хорошо.              

***

             Мир был подернут дымкой. Яркий, белый и размытый, и он подумал, на что это похоже - впервые родиться в этом мире.              — Мистер Делакур! — произнес женский голос. — Мистер Делакур, вы со мной?              Он моргнул, пытаясь определить источник голоса. Где он был? Кто говорил? Кто такой мистер Делакур?              Он не был уверен, как долго пытался разобраться в том, что его окружает в этом слишком ярком мире, когда, наконец, кто-то прошептал: «Гарри?»              Гарри. Да, Гарри... так его звали, не так ли? И этот голос… он знал его, но звучал по-другому, в нем была странная мелодичность. Но, тем не менее, это был ее голос.              — Миона? — он что-то пробормотал, и она прошептала: «О, спасибо Мерлину и Моргане».              — А? — Гарри все еще был настолько ошеломлен, насколько это возможно, как будто на него только что наложили сильное заклинание Конфундус или же сильно избили, но все постепенно возвращалось в фокус, и теперь он мог видеть размытые очертания Гермионы, склонившейся над его распростертым телом. Он услышал, как она издала звук, подозрительно похожий на шмыганье носом, прежде чем быстро сказать: «Вот твои очки, я полагаю, ты захочешь их вернуть».              Холодная, знакомая тяжесть опустилась на его лицо, и внезапно Гарри снова ощутил связь со всем – гулкими деревянными балками над головой; распахнутыми окнами, впускающими танцующий ветерок; прохладными, хрустящими простынями, обернутыми вокруг его тела; Гермионой, отступающей к креслу у прикроватной тумбочки, ее волосы падают на лицо, образуя вуаль.              Гарри сел прямо, прижав ладонь ко лбу, когда кровь прилила к его голове.              — Где я? — прохрипел он, и Гермиона выхватила свою палочку, направив ее на него.              — Чуть не забыла, — сказала она, и прежде чем Гарри успел увернуться от приближающегося заклинания, она выстрелила одним из них в него, и Гарри издал крик возмущения, когда у него защекотало в горле.              — Что, черт возьми, ты делаешь? — он закричал, хватаясь за шею, когда внутри нее что-то звякнуло.              — Тсс! — прошипела Гермиона, бросив взгляд на дверной проем, как будто Снейп мог влететь в комнату, как летучая мышь-переросток. — Не суетись.              Гарри рявкнул: «Подожди, почему у тебя французский акцент?» прямо перед этим: «Почему у меня французский акцент?» и, наконец, «О. Так что это был не сон».              — Нет, — сказала Гермиона, болезненно рассмеявшись и уставившись в землю. — Это, безусловно, не сон.              — Черт возьми, — прохрипел Гарри, ложась обратно, чтобы смотреть в потолок. Он прочистил горло и попробовал снова, с чуть большим успехом. — Черт возьми. Что… что произошло?              — Ты не помнишь? — Гермиона села немного прямее, но по-прежнему не смотрела на него прямо.              — Ну... — он нахмурился, копаясь в своих душных воспоминаниях. — Кажется, я работал в общей комнате, потом получил записку от Игнатиуса… но это был не Игнатиус, это были эти два гриффиндорца... там был Джей-Джози? Джеймс? Ах, их имена, почему я не могу вспомнить их имена?              — Дженкинс и Реншоу, — тихо предложила Гермиона, и Гарри прикрыл нос дрожащей рукой, приглушенно выдохнув.              — Верно, — пробормотал он. — Дженкинс и Реншоу. Дженкинс сказал Реншоу применить ко мне Круциатус, и Реншоу запаниковал. Его Круциатус едва щекотал, поэтому Дженкинс взял верх, а Реншоу сбежал, я думаю. Детали настолько туманны, что я с трудом помню, что произошло. Где они сейчас?              — Никто, кроме профессоров, не знает, — сказала Гермиона, вставая и глядя в открытое окно. Ветерок коснулся ее лица, приподняв пряди волос, так что они развевались, как миниатюрные знамена. — Уже на следующий день они двое исчезли. Ни один из них не достиг совершеннолетия, так что об Азкабане не может быть и речи, кроме того, оказывается, что Непростительные не так уж и непростительны, как в наше время. Но я подозреваю, что Дженкинс посещает психиатрическую лечебницу, он довольно неуравновешенный.              — Хм. — Гарри не убрал руку от лица и закрыл глаза, как будто мог отгородиться от событий мира. — Гермиона, я чувствую себя таким... жалким. Бесполезным. Слабым. Как можно ожидать, что я смогу победить Волан-де-Морта, когда я даже не могу защититься от пары подростков?              У Гермионы не было готового ответа, и поэтому Гарри продолжил: «Я полагаю, что это ты спасла меня, тогда?»              — Нет. — она горько усмехнулась. — Это была не я, и не Игнатиус, и даже не Гринграсс или Паркинсон. Том Риддл спас тебя, Гарри.              — Том… Риддл? — глаза Гарри распахнулись, затем задумчиво сузились. — Тот самый Том Риддл, который, кажется, жаждет моей крови?              — Именно, — сказала Гермиона, и Гарри мог сказать, что ее глаза горели, даже если он не мог их видеть. — Именно. Можно было подумать, что Риддл был бы совершенно счастлив оставить вас на милость Дженкинса, он мог легко проигнорировать предупреждение Нотта.              Предупреждение? Оказалось, что Гарри в настоящее время в долгу не у одного слизеринца.              — Но Риддл спас тебя, — настаивала Гермиона, держась за оконную раму побелевшими костяшками пальцев, — и он привел тебя сюда и присматривал за тобой. В этом нет никакого смысла. Он непредсказуем, и это вызывает беспокойство.              — Он привел меня сюда? — Спросил Гарри. — И присматривал за мной? Подожди, где это здесь?              — Отдельная палата в лазарете, — пренебрежительно сказала Гермиона. — Люди пытались проникнуть сюда, чтобы мельком увидеть тебя, поэтому мадам Помфри перевела тебя. Теперь все думают, что ты безмозглый овощ.              — Превосходно, просто превосходно. — Гарри вздохнул, и это был вздох волшебника гораздо старше его. — Я... я чувствую усталость. Пробирает до костей. Когда мы сможем вернуться домой?              Это замечание было встречено тишиной, и все существо Гарри замерло, прежде чем он медленно выпрямился и повернулся лицом к спине Гермионы, которая продолжала смотреть на территорию Хогвартса.              — Гермиона. — Он повторил призрачным шепотом: «Когда мы сможем вернуться домой?»              Сначала казалось, что она проигнорирует его во второй раз, прежде чем, наконец, она повернула голову, и он впервые ясно увидел ее лицо. Она была похожа на сестру Смерти. Мелово-бледная кожа, черные круги вокруг усталых, налитых кровью глаз, скулы острые, как ножи. Нежный, болезненный, пугающий. Взгляд, который она бросила на него, был затравленным.              — Я не думаю, что мы когда-нибудь узнаем, — сказала она, и сердце Гарри ушло в пятки.              — Что? — красноречиво спросил он.              — В ту ночь, когда ты... — Гермиона указала на него, ее голос дрогнул. — Это было, когда Дамблдор сказал мне.              Когда Гарри заговорил дальше, это был шепот маленького ребенка. — Никогда?              — Я была так напугана, Гарри, — тихо начала Гермиона и принялась расхаживать по комнате, все время заламывая руки. — Ты не приходил в себя восемнадцать дней, восемнадцать, и я едва могла спать или есть, это постоянно было у меня в голове. Что, если Гарри умрет вот так? Потому что какое-то время казалось, что ты не планируешь просыпаться. И я не могу тебя винить. Кто хотел бы вернуться в мир, где мы потерялись в другом времени и не можем вернуться? Или, что еще хуже, мир, в который мы можем вернуться, вернуться к войне, ради которой тебе суждено пожертвовать собой?              Ее безумные шаги замедлились, и она дико схватилась за голову, сжимая ее дрожащими руками. Гарри никогда раньше не видел ее с этой стороны, и он потянулся к ней.              — Но это эгоистично, — продолжила она, слезы катились по ее щекам, — я не могла смириться с тем, что ты, возможно, захочешь держаться от всего этого подальше, навсегда. Я не хотела оставаться наедине со всем этим, Гарри, я не хочу быть одна... но каждое утро, когда я бежала сюда, веря, что ты проснешься, но ты не просыпался. Меня ужаснуло, насколько все это было реально, есть, и ты мне как брат, ты мой лучший друг, я... я не знаю, что бы я сделала, если бы...              Гарри удалось слабо зацепить Гермиону, прижимая ее к себе и гладя по волосам. Она напряглась, как будто не ожидала такой доброты.              — Мне жаль, — прошептал он, его голос был приглушен ее волосами.              — Почему тебе жаль? — Гермиона пробормотала ему в плечо. — Разве я не веду себя как ребенок, разве я не должна извиняться за то, что была такой эгоистичной, а потом плакать из-за этого?              — Прости, — повторил Гарри нежно, как лунный луч, — что так долго не возвращался. Чтобы вернуться к тебе. — Теперь, обняв его, Гермиона начала рыдать.              — Ты не одна, — сказал он, ритмично приглаживая ее густые волосы и радуясь слезам, которые грозили навернуться на его собственные глаза. — Это может быть кошмаром, но это наш кошмар, и пока мы есть друг у друга, у нас все будет хорошо. И плакать совершенно нормально, Миона. Это не значит, что ты слабая. Это просто значит, что ты слишком долго была сильной.              Они долго обнимали друг друга, оплакивая все, что потеряли в мягком тепле солнечного света.