When in Rome

            — Гарри, — прошептала Гермиона через занавески больничного крыла, которые мадам Помфри задернула вокруг его кровати для уединения. — Ты проснулся?              — Ну, я не танцую Макарену, — коротко сказал Гарри, скрещивая руки на груди и свирепо глядя, как занавески вокруг него сдвинулись, отбрасываемые тенью с противоположной стороны.              — Не нужно быть таким капризным со мной, — сказала Гермиона, хотя ее голос звучал явно веселее, чем вчера днем, когда Гарри проснулся. Она тоже выглядела лучше, если это вообще было возможно меньше чем через день. Ярче и резче, гораздо больше похожа на себя прежнюю.              С другой стороны, мадам Помфри весь вечер после ухода Гермионы подталкивала Гарри, заставляя отвечать на вопрос за вопросом, каждый нелепее предыдущего. К концу медсестра пришла к выводу, что он не страдал амнезией и не был овощем, и она приказала ему остаться в больничном крыле еще на один день. Гарри отвезли обратно в главный сектор и, короче говоря, велели заткнуться и спать. Он спал последние восемнадцать дней. Если и было что-то, в чем он не нуждался, так это больше спать.              Кто может винить Гарри за то, что он в таком отвратительном настроении?              — Что такое Макарена? — произнес новый голос, из-за плеча Гермионы высунулась голова, и Гарри яростно подпрыгнул, прижимая руку к сердцу.              — Черт возьми!              — Это маггловская фишка? — спросила бестелесная голова со смутной улыбкой. У него были пышные светлые волосы, доходившие до плеч, густые темные брови, которые не совсем соответствовали его прическе, и самая поразительная пара фиалковых глаз, которые Гарри когда-либо видел.              — Куинси! — Рявкнула Гермиона. — Я говорила вам двоим не входить! — Голова Куинси снова скрылась из виду, спрятавшись от Гарри за занавесками.              — Да, ну, — сказал он, — Роуэн вел себя несколько занудно. Мы обсуждали природу нароста на спине Мертвяка, и он настаивает, что это повышает устойчивость человека к сглазу. Но я точно знаю, что это в катоптромантии усиливает...              — Ты хочешь, чтобы я ушел? — саркастически спросил Гарри, и Гермиона шикнула на него.              — Я мало что знаю о катоптромантии, — сказала она Куинси, — но я знаю, что Роуэн прав в этом аспекте, и, кроме того, щупальца Мертвеца обладают превосходными целебными свойствами. Я использовала это несколько раз. На самом деле, в «Водных обитателях» Мерил Диргедейн...              — Я действительно был бы рад уйти, — сказал Гарри, на этот раз громче.              — …но я отвлекаюсь, не так ли? — сказала Гермиона, бросив на него застенчивый взгляд. Гарри вернул один, в котором говорилось: «Равенкло делает тебя хуже».              — Теперь, когда я здесь, — раздался голос Куинси, — могу я наконец познакомиться с твоим кузеном?              — Нет!              — Почему бы и нет?              — Он нездоров и выздоравливает.              — О, пожалуйста, Гермиона, — вздохнул Гарри. — Не изображай из себя мадам Помфри.              — Отлично! — сердито сказала Гермиона, понадежнее перекидывая школьную сумку через плечо и выглядя раздраженной. — Это Куинси Лавгуд, Гарри, а Куинси, это Гарри Делакур.              — Как приятно с вами познакомиться! — весело сказал Куинси, снова появляясь в поле зрения – на этот раз всем телом. Он не был особенно высоким и мягко выглядел, но держался с уверенным видом человека, который знает, как защитить себя от ударов Судьбы. На шее у него висело ожерелье из морских раковин, а в кармане блейзера было несколько маленьких белых цветочков.              — Лавгуд, хм? — спросил Гарри, обменявшись многозначительным взглядом с Гермионой. — Что ж, я рад наконец познакомиться с одним из приличных друзей Гермионы по Равенкло.              — Ты можешь не начинать снова про Роуэна? — Взмолилась Гермиона. — Я не понимаю, почему вы двое так не любите друг друга.              — Это потому, что ты согласна со мной по поводу Мерт-Лэпа, не так ли? — понимающе спросил Куинси, и Гермиона закатила глаза. — Ты мудрый, Гарри.              — Эм, спасибо, — сказал Гарри и снова посмотрел на цветы в кармане Куинси. — Могу я спросить, почему ты их носишь?              — Это гладиолусы, — сказал Равенкловец, с любовью проводя по ним пальцами. — Возможно, вы знаете их как «лилии-мечи». Они означают память.              — О, — сказал Гарри, и Гермиона посмотрела себе под ноги. — Неужели...?              — Мои родители, — безмятежно сказал Куинси, как будто это ничего не значило. — Летом они оказались не на стороне Гриндевальда, так что теперь я живу со своим дедушкой.              — Мне очень жаль, — бесполезно произнес Гарри.              — Не стоит. — Куинси улыбнулся, хотя в его улыбке была грусть. — Они прожили хорошую жизнь, они отстаивали то, во что верили. Теперь они в лучшем месте, и однажды я увижу их снова. Гермиона рассказала мне о твоем прошлом. Ты, как никто другой, понимаешь, не так ли?              — Да, — тихо сказал Гарри. — Понимаю.              — Нам нужно пойти позавтракать, — быстро сказала Гермиона. — Мы заставили Роуэн ждать достаточно долго. Эм, Гарри, может быть, тебе стоит просмотреть все записи, которые я тебе оставила… Я приду снова сегодня вечером.              — Верно, — сказал Гарри, глядя, как они уходят. Гермиона вдумчиво переписала все записи с уроков, которые он пропустил, так что ему предстояло многое наверстать. День обещал быть веселым.              

***

             Перо насмешливо взглянуло на Гарри, и Гарри снова опустил на него взгляд, сосредоточенно сдвинув брови.              Джеминио, подумал он, взмахнув палочкой по письменному столу, но безуспешно. Еще раз. Он сомневался, что когда–нибудь освоит невербальные заклинания - они были абсолютной занозой в ягодицах.              Гарри решил в последний раз попробовать заклинание, прежде чем уйти с оборонной работы и заняться гербологией. Он смотрел на перо с таким, как он надеялся, солнечным жаром, что его мозг болел от усилий направить в нужное русло такую концентрацию.              Geminio! Он мысленно взревел, злобно взмахнув палочкой по проклятому перу, и, к его абсолютному изумлению, оно повторилось – несколько раз.              — Кто бы мог подумать, что в кои-то веки жестокие мысли играют ключевую роль? — сказал он вслух, поднимая и рассматривая одну из многих совершенных копий пера.              — Ты быстро учишься, Делакур, — сказал Лестрейндж, с важным видом входя в дверь Больничного крыла, Нотт следовал за ним по пятам. — Повторять перо более одного раза одним заклинанием? Впечатляет.              Гарри вскочил с кровати, на которой сидел, чисто защищаясь. Затем он вспомнил, что на нем были только пижама и шерстяной пуловер, и немедленно пожалел о своем шаге.              — Чего ты хочешь, Лестрейндж? — рявкнул он, сопротивляясь желанию заползти под кровать и спрятаться. Вместо этого он крепко сжимал палочку в руке. Гарри быстро взглянул на солнце за окном. Едва ли был полдень – почему этих двоих не было в классе?              — Абсолютно ничего, — невинно ответил слизеринец, и в его обсидиановых глазах появился совершенно не невинный блеск. — Я просто сопровождаю Фрэнсиса сюда, к мадам Помфри. Несчастный случай на Чарах, — добавил он тихим голосом, как будто это была конфиденциальная информация.              Нотт нахмурился на Лестрейнджа, затем смущенно посмотрел на свою руку, покрытую густым рыжим мехом. Там, где когда-то были его пальцы, плясали щупальца осьминога. Гарри вытаращил глаза.              — Какого черта ты практиковался? — спросил он.              — Заткнись, — сказал Нотт без убеждения, как раз в тот момент, когда мадам Помфри вышла из своего кабинета и вошла в лазарет.              — Мне показалось, что я слышала голоса, — быстро сказала она, заметив руку Нотта, когда приблизилась.              — Э-э, — сказал Нотт.              — Дай угадаю, — нетерпеливо сказала надзирательница. — Филиус разрешал классу Нью-Йорка экспериментировать с созданием новых чар?              — Как всегда, сообразительны, мисс Помфри, — очаровательно сказал Лестрейндж. Мадам Помфри просто цокнула языком, указывая Нотту сесть на кровать рядом с кроватью Гарри. Затем она, казалось, впервые заметила Гарри, неловко стоявшего там.              — Перестань стоять как Гриндилоу, вытащенный из воды, Делакур! — рявкнула она. — Если только ты не хочешь, чтобы я продержала тебя здесь еще один день?              Гарри быстро сел на кровать. За годы учебы в Хогвартсе он пришел к выводу, что строгость мадам Помфри была признаком ее заботы о пациентах – иногда к ее тону голоса приходилось относиться с долей скептицизма.              — Вы можете вылечить мне руку, не так ли? — с тревогой спросил Нотт, присев на край кровати.              — Что за нелепый вопрос, мистер Нотт! — сказала мадам Помфри, поворачиваясь к своему шкафу с флаконами и перебирая их содержимое, все время сердито бормоча: «Это случается каждый год, всегда какая-нибудь неприятность, когда маленький вайзенхаймер решает поиграть не с теми заклинаниями. О, они действительно не дают мне покоя...»              — Как продвигается твое выздоровление? — спросил Лестрейндж, и Гарри, вздрогнув, понял, что вопрос адресован ему.              — Достаточно хорошо, — ответил он подозрительно. — То есть я уверен, что могу достаточно легко сглазить любого, кто снова попытается проделать со мной что-нибудь смешное.              — Это хорошо, — сказал Лестрейндж и улыбнулся - он совсем не казался саркастичным, что только еще больше усилило подозрения Гарри. — Беззащитность на самом деле не в почете в Слизерине, не так ли?              — Вовсе нет, — сказал Гарри, удивляясь, как, черт возьми, они поддерживают хотя бы наполовину вежливую беседу.              — Ой! — закричал Нотт, вскакивая на ноги и хватаясь за руку. — Как вы смеете, это больно!              — Я не люблю мелодрамы, — сказала мадам Помфри, нахмурившись, когда посмотрела на наполовину полный флакон в своей руке. — Мне нужно только вылить остаток этого на твою волосатую проблему, поэтому я умоляю тебя снова сесть.              Нотт что-то пробормотал себе под нос. Лестрейндж ухмыльнулся, снова поворачиваясь к Гарри.              — Знаешь, — сказал он, — последние несколько месяцев не пошли на пользу нашим отношениям. Я хотел бы начать все сначала. Приятно познакомиться, я Перегрин Лестрейндж.              — Почему? — нахмурившись, спросил Гарри.              — Потому что, — сказал Лестрейндж с озадаченным видом, — мама и папа решили назвать меня так.              — Почему ты хочешь начать все заново? — Настаивал Гарри, изо всех сил стараясь выровнять тон. — Кажется, я припоминаю, что при нашей первой встрече ты обвинил меня в том, что я магглорожденный, как будто это было преступлением.              — Ах, да, — сказал Лестрейндж, скривившись. — Возможно, это было немного некрасиво с моей стороны.              Безобразие, подумал Гарри, прежде чем продолжить свою мысль.              — Кроме того, ты, Риддл и остальная ваша – «банда» – группа не совсем были добры ко мне или моим друзьям.              — Однако мы не были недобры, — победно предложил Лестрейндж. — Но в любом случае, поскольку нам двоим предстоит работать бок о бок в команде по квиддичу, я подумал, что будет лучше, если мы забудем о любой вражде или еще о чем-то таком.              Гарри колебался.              — О, пожалуйста, скажи мне, что ты не уходишь из команды! — Лестрейндж всплеснул руками. — Пролежать в коме целых две недели - это никчемное оправдание, ты, невнимательный придурок!              — Я не согласен, — услужливо подсказал Нотт, пожимая его недавно обретенную человеческую руку, пока мадам Помфри снова суетилась у своих шкафов.              — Фрэнсис, — сказал Лестрейндж, — ты не участвуешь в этом разговоре, так что заткнись.              — Даже если мадам Помфри не прикажет мне уйти, — сказал Гарри, — Гермиона, скорее всего, это сделает, и…              — Дорогая Гермиона, — сказал Лестрейндж, подмигивая Нотту поверх головы Гарри. — Я с нетерпением жду скорого знакомства с ней, какая же она умница! Соперничает с нашим Томом Риддлом по учёбе, я бы сказал. Также приятна на ощупь... послушай, я бы очень хотел провести с ней немного времени.              Гарри отказался клюнуть на приманку. Лестрейндж шумно вздохнул, когда этот факт стал очевиден, засунул руки в карманы и прислонился спиной к стене.              — Тогда, полагаю, мне придется послать к тебе Крокетта, чтобы он вразумил тебя, — сказал он, глядя на Гарри свысока. — Какой позор...              — Вы двое все еще здесь, не так ли? — спросила мадам Помфри, возвращаясь на сцену. — Я была бы очень признательна, если бы вы оставили Делакура в покое.              — Конечно, мадам, — сказал Лестрейндж, церемонно поклонившись и бросив на Гарри последний взгляд, прежде чем выскользнуть из Больничного крыла с грацией старого чистокровного наследника. Нотт замешкался у кровати Гарри, слегка ерзая и при этом еще больше, чем когда-либо, походя на кролика.              Гарри внезапно вспомнил роль Нотта в спасении своего рассудка и обнаружил, что рассматривает Нотта в новом свете. Здесь требовалась тщательная оценка. Он задавался вопросом, должен ли он сказать «спасибо», и прояснит ли это все.              — Я рад, что ты проснулся, — наконец сказал Нотт, так и не встретившись с Гарри взглядом. — Том… действительно был невыносим в последние несколько недель.              Прежде чем его успели расспросить дальше, он вышел за дверь, оставив мысль примоститься на краю кровати Гарри.              

***

             Остаток дня прошел без комментариев. Во время ланча Марго и Паркинсон зашли в гости, Марго плаксивая, а Паркинсон ехидный. К своему удивлению, Гарри обнаружил, что рад снова видеть их лица – казалось, он действительно начинает рассматривать их как (осмелится ли он это сказать?) друзей.              Вскоре после этого Игнатиус и другие гриффиндорцы пересеклись с Марго и Паркинсоном, к большому удовольствию Гарри, что привело лишь к незначительному конфликту, прежде чем мадам Помфри отослала их всех прочь. Это принесло ему некоторое облегчение, поскольку никому так и не дали возможности допросить его о том, что произошло той ночью. Для Гарри это был просто еще один скелет в шкафу.              Он ожидал провести остаток дня в одиночестве, по крайней мере, до тех пор, пока Гермиона не навестит его снова той ночью, без сомнения, чтобы рассказать ему обо всех домашних заданиях, которые он пропустил, но этот сценарий не сработал.              Как и обещал Лестрейндж, Крокетт действительно зашел в больничное крыло, чтобы немного поорать на Гарри («Не будь упрямцем, Делакур!»), затем очаровательно улыбнуться («Прошло слишком много времени с тех пор, как я в последний раз видел твое милое личико»), затем покричать еще немного («Но, честно говоря, я уничтожу все, что тебе дорого, если ты бросишь команду по квиддичу!»), прежде чем уйти так, что Снейп бы взбесился. Гарри был совершенно уверен, что все это время пялился на Крокетта, как ошеломленная кефаль.              Когда послеобеденные занятия закончились, ненадолго появилась сама Долорес Амбридж с широкой, похожей на жабью улыбкой, рассказывая Гарри о том огромном впечатлении, которое она произвела на Вилкотс благодаря своему «исключительно тщательному» исследованию заклинания Дымовой завесы. Перед уходом Амбридж окинула взглядом прикованного к постели Гарри, пробормотала: «Ах, карма», — и заковыляла прочь.              Гарри сразу же сделал мысленную пометку спросить Гермиону, можно ли ему снова взяться за Амбридж.              Через несколько секунд после того, как Амбридж выплыла за дверь, совершенно не обращая внимания на кровавый седьмой курс, который она оставила позади, Минерва вошла, чтобы занять ее место, с некоторым презрением усомнившись в присутствии Амбридж, прежде чем пожелать Гарри скорейшего выздоровления и уйти, не сказав больше ни слова.              Во время ужина, как и обещала, пришла Гермиона, на этот раз одна, с новой домашней работой, из-за которой Гарри почувствовал беспокойство. Он рассказал о дневных визитах к Гермионе и только начал рассказывать об Амбридж, когда она посмотрела на время, объявила, что ей следует снова заняться учебой, и умчалась с обильными извинениями на устах.              Только когда огни в замке потускнели, человек, которого Гарри ждал весь день, переступил порог.              Мадам Помфри уже ушла спать, пообещав, что Гарри сможет покинуть свое заточение на следующее утро. Теперь он лежал на животе, подперев подбородок кулаком, и читал тридцатую главу из книги Хоппера «Исследование древних чар» для класса Флитвика. Зияющую пасть тьмы, просачивающуюся сквозь многочисленные закоулки замка Хогвартс, сдерживал только мягко пульсирующий светильник Lumos в руке.              Спустя некоторое время удивительно мирного чтения Гарри заметил, что в Больничном крыле есть еще кто-то, и он слегка повернул голову, подняв палочку повыше, чтобы увидеть не кого иного, как Тома Риддла, бесшумно приближающегося к нему.              Обычно Гарри немедленно бросился бы защищаться при виде высокой фигуры, но сейчас он спокойно закрыл книгу и выпрямился в постели.              — Я все гадал, когда же я тебя увижу, — заметил он вслух и, произнеся беззвучное заклинание «Nox», погасил яркий свет.              Его лицо освещал только лунный свет, проникавший через окно, Риддл тихо сказал: «Ты ждал меня?»              — Конечно. — Гарри тяжело вздохнул, отводя взгляд. — Мне сказали, что я в долгу перед тобой чем-то вроде долга жизни. И Нотту, я полагаю, тоже. Итак, мне интересно услышать, чего вы от меня хотите. Вечное рабство? Моего первенца? — Он сардонически рассмеялся.              — Не говори глупостей, — сказал Риддл. Его красивое лицо было сплошь покрыто резкими линиями и тенями, а игривая улыбка тронула уголок его рта. — Мне ничего от тебя не нужно, Гарри. Я не волшебница из маггловской сказки.              — Ты ничего не хочешь? — спросил Гарри, на мгновение застигнутый врасплох. Он нахмурился, потянув за выбившуюся прядь волос. — Тогда зачем ты это сделал?              — Что?              — Остановил его. Я имею в виду Дженкинса. — Гарри сглотнул, и щелчок в его горле был слышен его собственным ушам. — Спас меня, как бы ты это ни называл.              — О, Гарри, — сказал Риддл, и от того, как имя Гарри слетело с его языка, по спине пробежали мурашки – это было не совсем неприятно. — Я знаю, что ты изо всех сил пытаешься в это не верить, но я действительно хочу, чтобы мы были друзьями. Я спас тебя, потому что, ну, разве не так поступают друзья?              — Мы не друзья. — Гарри неловко поерзал под пристальным взглядом будущего темного лорда и выпалил: — Это не имеет смысла. Ты ненавидишь меня. — Упс.              Однако Риддл, казалось, был лишь слегка удивлен.              — Что натолкнуло тебя на эту идею? Пожалуйста, просвети меня, я очарован.              — Ты... — Гарри порылся в своих воспоминаниях, прежде чем вспомнить их первый урок Защиты. — Ты продолжаешь посылать своих приспешников портить мне жизнь во время занятий!              — Разве это не случалось однажды? — В голосе Риддла звучало раздражение. — И это было не для того, чтобы сделать твою жизнь невыносимой, я подумал, что тебе не помешала бы какая-нибудь приличная компания.              — Лестрейндж - подходящая компания?              — Лучше, чем Прюэтт.              — Неважно. Прекрасно. — Гарри злобно усмехнулся. — Тогда ты похитил меня однажды, чтобы накричать на меня за то, что я помогаю другим слизеринцам с домашним заданием.              — Я признаю, что у меня был выходной, — натянуто произнес Риддл. — Кроме того, эти слизеринцы не из тех, с кем тебе стоит составлять компанию. Кстати, прошли ли эти... ваши «учебные занятия»? — Цитаты были осязаемы.              — Да, — пробормотал Гарри. — Они тоже прошли очень хорошо, большое вам спасибо. — Это была ложь. Некоторое время назад у них был один сеанс, но с тех пор ни одного, отчасти потому, что все были так заняты, а отчасти потому, что слизеринцы вызывали у Гарри желание рвать на себе волосы.              Риддл, казалось, видел ложь Гарри насквозь, но, к удивлению Гарри, он не воспользовался этим фактом.              — Ты не приводишь достаточных аргументов, — заметил Риддл. — Это касается моей предполагаемой ненависти к тебе.              — Ты пытался разрушить мою дружбу с гриффиндорцами! — Гарри взорвался, теряя хладнокровие и дико вскакивая. — Ты подстроил нам с Игнатиусом саботаж! Тогда как ты это называешь?              — Я не одобряю Игнатиуса Прюэтта, он отличный парень! — Риддл прокричал в ответ, как динамитная шашка, которая была зажжена и, наконец, взорвалась. — Я признаю, что вначале ты мне не очень нравился, Гарри, но, несмотря ни на что, ты и твои идиотские замашки понравились мне, и я забочусь о твоем благополучии!              Слова Риддла прозвенели в тишине.              Гарри, спотыкаясь, отступил на несколько шагов, затем плюхнулся обратно на кровать, опустив голову и уставившись на свои худые, покрытые шрамами пальцы. Правильно ли он расслышал? Риддл только что признался, что «заботится» о «благополучии» Гарри?              — Я приношу свои извинения, — наконец сказал Риддл, хотя и формально. — Я не должен был кричать. Я не знаю, что на меня нашло.              — Ты на самом деле серьезно, — сказал Гарри бледным голосом. — Ты хочешь быть моим... другом.              — Да, — сказал Риддл, на этот раз мягко. — Да, хочу.              — И ты не ненавидишь меня. — В голосе Гарри было что-то похожее на удивление, когда он посмотрел на Риддла. — Ты спас меня по... этой причине?              — Я защищаю свои… — это прозвучало так, будто Риддл на мгновение поперхнулся словом, затем сказал: «Я защищаю своих».              Гарри рассмеялся. Он начал смеяться, и для его собственных ушей это был очень грубый, отрывистый и нерафинированный звук, потому что когда он в последний раз так смеялся? Но все в этой ситуации было смехотворно – лорд Волан-де-Морт заботился о благополучии Гарри Поттера? Лорд Волан-де-Морт хотел быть другом Гарри Поттера? После всех этих лет борьбы с ним, а затем всех этих недель убеждения себя, что Риддл вынашивает подлый план? Казалось, что вселенная сыграла с Гарри чудесную шутку, и результат был ошеломляющим.              — На самом деле это не так уж и смешно, — вмешался Риддл, и даже в тусклом освещении Гарри мог сказать, что он покраснел. Это было почти мило, учитывая всю ситуацию.              Его смех, наконец, резко оборвался, Гарри смахнул слезинку веселья с уголка глаза и усмехнулся: «Почему ты вообще здесь? Разве комендантский час еще не начался?»              — Я староста, — сказал Риддл и имел наглость подмигнуть. — И вообще, я обнаруживаю, что наиболее активен перед сном.              Краска поползла по лицу Гарри от очевидного намека. Черт возьми. Казалось, мир действительно превращается в большую шутку.              — Ну, я, эм. — Он запинался на словах, невероятно взволнованный. — Я имею в виду, это был откровенный разговор, и теперь я немного, э-э, устал, так что тебе лучше уйти. Пожалуйста. Пожалуйста, спокойной ночи. Пожалуйста, уходи, вот что я имею в виду. Спокойной ночи?              — Конечно, — пробормотал Риддл, кивая головой. — Я рад, что мои мотивы наконец раскрылись перед тобой. С этого момента больше не будет интеллектуальных игр.              — Никаких интеллектуальных игр, понял, — пробормотал Гарри. — Не то чтобы я когда-либо играл в интеллектуальные игры, тебе следует знать.              Улыбка Риддла не так давно казалась хищной, но теперь в ней появилась более мягкая сторона, и, прошептав «прощай», он покинул Больничное крыло.              Глубоко вздохнув, Гарри рухнул лицом вниз обратно в кровать. Этот разговор принял неожиданный оборот, и теперь ему нужно было многое обдумать.              Следующий ход в этой игре должен был сделать Гарри.              

***

             Том не лгал, когда говорил, что наиболее активен он был перед сном. Казалось, что, когда остальная часть населения Хогвартса отправилась отдыхать, Том проснулся, и со второй ночи Гарри в больничном крыле Том воспользовался этой своей маленькой причудой.              Сегодняшний вечер не станет исключением.              Пока Гарри не вернется в общежитие седьмого курса Слизерина, Том не будет спокойно спать. В этом уравнении было слишком много переменных, и если бы что-то пошло не так... все шло так гладко, что случись что-нибудь неожиданное, Том потерял бы все позиции, которых он добился, переманив Гарри на свою сторону.              Что такого особенного было в Гарри, Малсибер спрашивал теперь каждый день. Да, он был могущественным, но разве не было так много других, которые были могущественны?              И да, и нет, подумал Том. Вопрос здесь заключался в том, что такое сила на самом деле? Магическая чувствительность Тома точно подсказала ему, что Гарри обладает истинной силой, а не той, какой, как думали некоторые ведьмы и волшебники, они обладают просто из-за того, что выучили множество заклинаний из книг. Это был бурлящий поток необузданной силы, которой мальчик, вероятно, еще не осознавал, что обладает, и эта сила обещала стать милым домашним животным, если ее запрячь. Как Том мечтал стать его мастером.              Скоро, сказал он себе. Скоро.              Но было что-то еще, что делало Гарри таким привлекательным для него. Том еще не знал, что это было, или, скорее, он не понимал этого. Но это также побудило его прогуляться по коридорам Хогвартса ночью, ориентируясь только по лунному свету, и проскользнуть в Больничное крыло через приоткрытую дверь. С этого момента он просто сидел и присматривал за Гарри, пока тот спал, по крайней мере, до тех пор, пока крик петуха не возвестил о начале нового дня, и Том снова не ускользал.              В ту конкретную ночь Том был уверен, что это его последняя ночная прогулка на некоторое время. Мадам Помфри должна была освободить Гарри на следующее утро, и все в мире снова стало бы хорошо.              Я защищаю свои инвестиции.              Том чуть было не сказал это Гарри, когда они разговаривали ранее, но сумел исправить это на «Я защищаю своих». Это было на грани. Том никогда не проговаривался, но определенная пара темно-зеленых глаз лишала его бдительности, позволяла ему легко совершить что-нибудь неосторожное.              Темно-зеленый. Зеленый, как драгоценные камни. Зеленый, как яд.              Том встал со своего места и прошелся вокруг кровати, чтобы лучше видеть лицо Гарри.              Свернувшись в позу эмбриона под одеялами, его волосы рассыпались, как чернила, по лицу и подушке, Гарри выглядел более невинным, чем когда-либо мог, бодрствуя. Он всегда мирно спал, тревожные морщинки между его бровями разгладились, губы приоткрылись, когда он мягко дышал.              В отличие от Лестрейнджа, Малсибера и Нотта, Гарри не храпел и не дышал тяжело. Это было то, что Том ценил.              Нерешительно протянув руку, Том убрал прядь черных волос с глаз Гарри, его пальцы задержались на скуле спящего мальчика.              Это было... это действительно была инвестиция, которую стоило защитить.              Резко убрав руку, Том повернулся, чтобы уйти. Сегодня вечером с Гарри все будет в порядке. Том немедленно вернется в свою спальню.              Он успел сделать всего два шага, когда Гарри заговорил, и его спина тревожно выпрямилась.              Его поймали!              Но когда он обернулся, глаза Гарри оставались закрытыми, он пошевелился во сне, тихо вздохнув. Том уставился на Гарри тяжелым взглядом. Он определенно что-то сказал.              А потом это случилось снова.              — Том… Риддл... — Гарри вздохнул, мягко, как ветерок. Наступило очень долгое молчание, во время которого Гарри вздрогнул, прежде чем осесть и сказать — я… помогу тебе...              Том резко вдохнул, пошел, затем побежал трусцой, прежде чем, наконец, выбежать из Больничного крыла, дистанцируясь как можно быстрее.              Только добравшись до подземелий, Том остановился у подножия лестницы, чтобы прижать руку к груди и сделать несколько глотков воздуха.              Он никак не мог себе этого представить. Голос, язык, были ясны как день.              Но как Гарри мог быть Змееустом?