When in Rome

            Утром 10 января Гарри, наконец, удалось образумить себя. К тому же, это было самое время, поскольку слушание должно было состояться через несколько часов.              На прошлой неделе он успешно избегал общения с людьми. Постоянное отсутствие Тома облегчало задачу. Гарри не был уверен, где Староста проводил свое время, но подумал, что, скорее всего, в библиотеке. Независимо от того, в какую передрягу попали Гарри и Гермиона, сдача Ж.А.Б.А. уже в конце этого года.              Ранее тем утром Слагхорн, нервничая, передал Гарри сообщение от Директора школы относительно процедуры слушания.              После того, как обвинение будет зачитано, написал Диппет, вы не признаете себя виновным. Затем обвинение возбудит свое дело и будут изучены все доказательства. Далее защита откроет свое дело. Аналогичным образом будут допрошены все свидетели с вашей стороны. Вы должны знать, что Элайджа Дженкинс и Аксель Реншоу также будут присутствовать. В течение последних нескольких дней Альбус Дамблдор допрашивал их и доказал, что заявления Роуэна Пула о том, что он был причастен к вашим пыткам, соответствуют действительности. Вероятность того, что вас признают виновным, невелика, но, несмотря на это, будьте начеку. Удачи.              Итак, Диппет считал, что он не должен признавать себя виновным. Мрачно глядя на письмо, Гарри задавался вопросом, должен ли он поступить наоборот.              Но после дальнейшего рассмотрения он решил, что это ничего не даст, кроме как вызовет подозрения у суда на счет Гермионы, и она, вероятно, будет осуждена как его сообщница. Этого нельзя было допустить.              Почему в данном случае она должна была быть прикреплена к нему? Это было несправедливо по отношению к ней, невинному наблюдателю.              Скомкав пергамент, Гарри швырнул его через всю комнату и не испытал особого удовлетворения, когда он мягко отстранился от стены.              Несколько долгих мгновений он пристально смотрел на смятое письмо на полу, направляя всю свою ярость, ненависть, тоску на эту маленький комок. Он внезапно вспыхнул багровым пламенем. Это принесло ему некоторое удовлетворение, но вряд ли это длилось долго. Его почти сразу захлестнула приливная волна отчаяния.              Гарри пронесся по комнате и затоптал огонь ногой.              На подготовку к слушанию оставалось всего три часа, поэтому он впервые за неделю сходил в туалет. У него, вероятно, было бы больше шансов выйти невиновным на суде, если бы он выглядел хотя бы наполовину вменяемым.              Но когда он оценил себя в зеркале, он совсем не выглядел нормальным – вместо этого он, вероятно, мог бы сойти за труп. Поморщившись, Гарри включил душ на самую высокую температуру, чтобы, по крайней мере, вернуть чувствительность пальцам рук и ног.              Под горячей водой он очистил кожу головы от масла, смыл засохшие следы пота и слез на коже. Это было похоже на снятие слоя с самого себя, которым он когда-то был.              Выйдя из душа, Гарри почувствовал себя несколько более оживленным, его кожа раскраснелась, а взгляд стал острее.              Но его волосы.              Когда они были мокрыми и попадали ему в глаза, он мог сказать, что они были длинными, достаточно длинными, чтобы их можно было завязать сзади. В них он выглядел молодым и симпатичным. Невинным. Какой позор.              Насмехаясь над собой, Гарри взял свою волшебную палочку с полки рядом с раковиной и другой рукой протянул прядь волос. — Diffindo.              Прядь волос свернулась, когда ее отрезали, как будто болезненно свернувшись в позу эмбриона перед смертью. Гарри отпустил ее, наблюдая, как она опускается в раковину.              Затем он продолжил. — Diffindo. Diffindo. Diffindo. Diffindo.              Постепенно раковина наполнилась черными завитками волос, пока, наконец, Гарри не остановился, оглядываясь на свое отражение, чтобы оценить дело своих рук.              Его волосы теперь были очень короткими сзади и по бокам, но спереди он сохранил достаточно длинную челку, чтобы скрыть рваный шрам. По крайней мере, он больше не выглядел таким невинным.              Обернув полотенце вокруг талии и завязав его узлом, Гарри вышел из ванной, чтобы найти себе подходящую одежду для слушания.              Возможно, костюм заключенного был бы уместен.              Том ждал его в общежитии.              Гарри остановился, когда увидел его, затем продолжил свой путь, перебирая свои вещи в поисках чистой рубашки. На прошлой неделе он определенно пренебрег гигиеной как себя, так и своей одежды, поэтому, когда он нашел рубашку, от нее пахло плесенью.              — Tersus, — пробормотал он, постукивая по рубашке палочкой, и она разгладилась, как будто ее выгладили и выстирали, освежив свой аромат.              Он продолжал молча, ожидая, когда заговорит Том.              — Зачем ты подстриг волосы? — наконец спросил он.              Подсознательно Гарри поднял руку, чтобы провести ею по коротким прядям. Его голове стало намного легче, чем раньше. — Мне не понравилась длина.              — Причёска была прекрасна, когда волосы были длиннее.              Постепенно Гарри закончил застегивать шорты. Затем он повернулся, чтобы посмотреть на Тома, чье лицо было лишено эмоций, когда он прислонился к столбику кровати.              — Может быть, я больше не хотел быть красивым, — сказал Гарри.              — Мon amour, — пробормотал Том, делая шаг вперед и отходя от своей кровати. — Стрижка не умаляет того факта, что ты, проще говоря, сногсшибателен.              Гарри не ответил, уставившись на свои руки. Его знакомые, надежные руки, покрытые шрамами и загорелые. Его отвратительные, предательские руки, слишком слабые, чтобы удержать.              Том раскрыл объятия, и Гарри без колебаний шагнул прямо в них. Тело Тома было теплым, его присутствие было надежным, и Гарри впервые вспомнил, что такое человеческий комфорт. Это было то, чего он бессознательно жаждал во время своей изоляции.              Он зарылся лицом в рубашку Тома, вдыхая его солнечный аромат, позволил Тому успокаивающе провести руками по своей спине. Они соединились, как два кусочка головоломки, которым суждено было совпасть.              Почему я позволил себе забыть, на что это похоже?       Потому что ты этого не заслуживаешь.              Гарри крепче прижался к Тому, а затем сказал приглушенным голосом: «Я боюсь».              — Не стоит, mon amour. — Том отодвинулся от Гарри, чтобы они могли посмотреть друг другу в глаза. — На твоей стороне Дамблдор, и, как бы мне ни было неприятно это признавать, этот невыносимый старик не проиграет. Через несколько часов ты снова выйдешь на свободу.              Гарри оторвал взгляд от этих темно-синих глаз, которые так легко можно было принять за черные, и прошептал: «Что, если я не верю, что мне следует позволить разгуливать на свободе?»              — Не говори так, — огрызнулся Том, и Гарри вздрогнул. — Ты защищался.              — Но я сделал с ним именно то, что он пытался сделать со мной.              Том взял лицо Гарри в ладони, наклонил его голову так, что они оказались лоб ко лбу. — Послушай меня внимательно. Возможно, ты сделал с ним то, что он пытался сделать с тобой, но твои намерения отличались от намерений Пула, а намерения все меняют.              Дрожь пробежала по спине Гарри, и он отстранился. — Может быть, — сказал он. — Может быть.              — Все будет хорошо. — Том бросился за ним. — Пожалуйста, Гарри. Пообещай мне, что ты не совершишь ничего предосудительного на слушании.              — Например, что? — Гарри одарил Тома кривой улыбкой, которая показалась горькой на его лице.              — Признание себя виновным. Убедись, что ты этого не сделаешь. — Руки Тома в отчаянии сжимали руки Гарри. — Я знаю, что у тебя были трудные времена. Но не подвергай опасности все свое будущее только потому, что...              — Только потому, что я кого-то убил?              — Ты не убивал его! — заорал Том. — Ты изо всех сил старался держаться, хотя этот мерзавец этого не заслуживал! Он не достоин твоей вины!              — У меня есть совесть, — возразил Гарри. — Я всего лишь человек.              — Тогда будь больше, чем человеком! — Том схватил Гарри за плечи так сильно, что остались синяки, и его глаза были свирепыми. — Если это то, что нужно, чтобы заставить тебя увидеть смысл. Теперь, пожалуйста, Гарри. Я хочу, чтобы ты пообещал мне это.              Он страстно поцеловал Гарри в уголок рта, как будто это могло заставить Гарри взглянуть на вещи с другой точки зрения.              — Том, — пробормотал Гарри, закрывая глаза. — Где ты был?              — Что ты имеешь в виду?              — На прошлой неделе. Тебя никогда не было рядом.              Том напрягся, слегка отодвинулся. — Я учился. Строил планы.              — Планы на что?              — Когда весь этот бардак закончится. — Том улыбнулся, и от этой улыбки у Гарри когда-то подкосились бы колени. Но он был слишком опустошен, чтобы что-либо чувствовать. — Я собираюсь сделать так, чтобы ты снова был счастлив.              Гарри вздохнул, и звук был легким, как дыхание бабочки. Но он ничего не сказал.              Том читал между строк. — Не сомневайся в своей ценности, — сказал он.              — Я должен закончить готовиться. — Тон Гарри был ровным.              — Как пожелаешь. — Пальцы Тома коснулись щеки Гарри, любовная ласка, а затем он ушел, чтобы предоставить Гарри то уединение, которого он хотел.              Как только дверь спальни закрылась, Гарри рухнул на кровать, массируя глазницы тыльной стороной ладони.              Там. Он столкнулся с Томом. Следующей в списке была Гермиона. Если уж на то пошло, он ожидал, что с ней будет сложнее.              Как оказалось, он был прав.              Он и Гермиона встретились возле кабинета директора, чтобы пройти в Министерство Магии.              На ней были длинная юбка и респектабельная блузка, волосы собраны сзади в строгий пучок.              Когда они столкнулись друг с другом, поначалу воцарилось неловкое молчание.              — Как у тебя дела? — наконец спросила Гермиона, и Гарри приподнял плечи, изображая пожатие плечами.              — Как и следовало ожидать, — сказал он. Весь обмен репликами был ужасно формальным, и Гермиона один раз резко кивнула головой.              — Конечно. — Вблизи она выглядела неважно. Гарри подозревал, что она наложила макияж под глазами, вероятно, чтобы скрыть тени, и в выражении ее лица было что-то усталое.              — Я буду говорить перед тобой, не так ли? — спросил Гарри, и Гермиона еще раз кивнула головой.              — Верно. — Она проделала ужасно хорошую работу по сокрытию эмоций, бушевавших под ее поверхностью. Умение, которым Гарри хотел бы обладать.              Еще одно неловкое молчание.              За неделю, пока они осмысливали все произошедшее, возможно, она наконец поняла, что Гарри действительно виноват в смерти ее друга. Потому что эти двое, несомненно, были друзьями, даже если их отношения дали трещину ближе к концу.              Возможно, теперь Гермиона ненавидела его.              Не в силах больше выносить напряженную тишину, Гарри открыл рот, чтобы произнести пароль к кабинету Диппета, но Гермиона перебила его.              — Я должна тебе кое-что сказать, — тихо сказала она. — О Риддле.              Гарри напрягся. — Я не в настроении.              — Ты захочешь это услышать. — Она теребила манжету рукава, смотрела в землю. — Это... это причина, по которой я попросила о встрече с тобой. Той ночью.              Черная пропасть в груди Гарри разверзлась, угрожая поглотить его сердце целиком.              Он подсознательно прижал руку к груди и повернулся обратно к горгулье. — Я не в настроении, — повторил он. — Аlohomora.              Горгулья убралась с пути, открыв лестницу, и Гарри двинулся вперед, ни разу не оглянувшись.              Пришло время встретить свою судьбу, какой бы ужасной она ни была.              

***

             Том наблюдал, как Гарри прошел мимо горгульи к кабинету Диппета из-за угла.              Больно было наблюдать за трагическим ухудшением состояния этого мальчика. Когда-то он шел гордо и правдиво, но теперь его фигура осунулась, была растоптана. В его глазах больше не было и намека на свет.              Том обвинил в этом Делакур, которая последовала за Гарри в кабинет Диппета несколькими секундами позже. Она сама виновата в том, что цеплялась за Гарри. Если бы она просто отпустила его, Грязнокровка Пул никогда бы не нацелился на него.              Гарри все еще был рыцарственным дураком, но он был рыцарским дураком Тома. Когда-то Том верил, что рыцарство черноволосого мальчика приведет его к гибели.              Том никогда не ошибался.              Но это разбило ему сердце, и именно поэтому он собирался все исправить. Он собирался навести порядок в доме Гермионы Делакур, на этот раз навсегда.              Горгулья поклонилась, вернувшись в исходное положение, и Том отвернулся. Теперь судьба Гарри была в руках Дамблдора – и он предположил, что так будет безопаснее всего. Пока.              Возвращаясь в библиотеку, погруженный в свои мысли, Том чуть не пропустил впечатляющего евразийского филина, который сел на один из многочисленных подоконников в коридоре.              Он издал воркующий звук, чтобы привлечь его внимание, и Том взглянул на него. В его когтях было зажато пергамент.              Самое время, чтобы кто-нибудь ответил ему.              Он подошел и высвободил послание из рук совы. Сова пронзительно закричала ему в лицо и вылетела обратно в окно. Том проигнорировал это, вскрыв восковую печать письма, чтобы прочитать его.              Милорд –       Я согласен, что сейчас подходящий момент наложить чары ложной памяти на Делакура, если вы настаиваете на этом. Остальные согласны. Мы все читали газеты, и вместе с тем, что вы рассказали нам о состоянии Делакура, он никогда не был более уязвимым, даже будучи начинающим Окклюментом. Поскольку он также дистанцировался от всех, в первую очередь от своей двоюродной сестры, мало кто счел бы подозрительным, если бы он, мягко говоря, изменился. Это можно легко объяснить его естественной реакцией на смерть Грязнокровки.       Пожалуйста, подождите, пока мы не вернемся через два дня, прежде чем предпринимать какие-либо действия.       Помните, что я по-прежнему утверждаю, что были бы более подходящие кандидаты на должность седьмого члена вашего круга.       

Кассиус Малсибер

             По большей части удовлетворенный ответом, Том поджег письмо своей волшебной палочкой и выбросил пепел в окно.              Не часто он добивался одобрения, если это вообще можно было так назвать, членов своего ближайшего окружения. Но он не был настолько высокомерен, чтобы отказываться искать подтверждения, когда дело доходило до такого радикального поступка, как этот.              Том ненадолго зашел в библиотеку, чтобы уточнить детали в книгах, прежде чем вернуться в гостиную Слизерина, где его никто не потревожит.              Он выбрал кресло в укромном уголке, откинулся и закрыл глаза.              Чары ложной памяти были сложным делом, и их беспрепятственное выполнение означало, что практикующий был исключительно в контакте со своим сознанием. Создание ложной памяти было чисто внутренним процессом.              С закрытыми глазами Том погрузился в свой разум, вызывая в воображении образы воспоминаний, которые он почерпнул у Гарри.              Первыми появились эти трое магглов – он не был уверен, как они были связаны с Гарри, но в воспоминаниях уже было заложено семя злобы. Им было достаточно легко манипулировать. Тому просто нужно было раздуть чувства до бурного отвращения.              Мальчик с избыточным весом был тираном.              Мускулистый мужчина и тощая женщина были воплощениями дьявола.              В этой копии воспоминаний Гарри Том превратил магглов в поистине отвратительных существ.              Он спрятал ложные воспоминания в безопасном уголке своего разума рядом с воспоминаниями, которые он уже изменил за последнюю неделю. Здесь они будут доступны, когда придет время, тогда он, задыхаясь, пришел в себя. Вытирая пот со лба, Том оглядел пустую гостиную.              Тихо, мирно. Совершенно не обращая внимания на то, что в данный момент делал его подопечный.              Поморщившись, Том снова закрыл глаза. Как бы это ни было утомительно, он еще не закончил.              Он вернулся в свой разум, собирая воспоминания о Делакур. Обычным чувством, которое Гарри питал к ней, было тихое негодование. Делакур считала себя умнее его, проницательнее. Она думала, что знает лучше, была непреклонна в своих действиях.              Том увеличил это в воспоминаниях.              Гермиона Делакур была противоречивой, самоуверенной. Она была тщеславной, считала себя выше всех. Чего еще можно было ожидать от грязнокровного отродья магглов?              Довольный своими изменениями, Том сложил ложные воспоминания вместе с другими, перейдя к другому значительному изменению, которое необходимо было внести.              Рыжеволосая женщина.              Обстоятельства смерти этой Грязнокровки были Тому неизвестны, но воспоминания Гарри содержали следы ярко-зеленой вспышки и женщины, умоляющей сохранить Гарри жизнь.              Смертельное проклятие.              Эта сцена бесконечно озадачила Тома, но в голове Гарри нельзя было найти ответов. Где бы ни лежали ответы, Гарри очень хорошо их спрятал.              В копии воспоминаний Тома женщина не умоляла сохранить Гарри жизнь. Она умоляла сохранить свою собственную.              Она была трусливой, отвратительной. Грязнокровок не следовало приветствовать в волшебном мире, потому что они все были такими. Нельзя было доверять, что они не предадут свое тайное общество.              Постепенно количество ложных воспоминаний увеличивалось, и их стопка становилась все выше и выше. Часами Том работал над улучшением взглядов Гарри на мир. Когда эти воспоминания будут перенесены в голову Гарри, он, наконец, увидит, что магглы - отбросы общества, коварство магглорожденных и славу чистокровных.              Он, наконец, увидит, что оказал услугу всем, избавив мир от Роуэна Пула.              Было уже далеко за полдень, когда Том, наконец, сдался. Пот стекал по его лбу и заливал глаза, и он тяжело дышал, как будто пробежал особенно длинный марафон.              Но оно того стоило.              Несколько долгих минут он лежал на спине, ожидая, пока его сердцебиение придет в норму, и жадно глотал воздух. Немногие волшебники играли с ложными чарами памяти из-за того, насколько они изматывали умственно, особенно если было много воспоминаний, которые нужно было изменить. Но Том пока не мог позволить себе перегореть. Предстояло упорядочить еще больше воспоминаний.              Он с трудом поднялся на ноги и направился в душ.              

***

             Когда Гарри и его свита вернулись, был уже вечер.              Том ждал у горгульи, уверенный в способности Дамблдора вернуть Гарри к нему в целости и сохранности.              Наконец, горгулья с поклоном расступилась, и первой появилась Делакур. Проходя мимо Тома, она едва взглянула на него. Ее волосы напоминали птичье гнездо, как будто она весь день теребила их, лицо было белым, глаза широко раскрытыми и ошеломленными.              В животе Тома начал формироваться комок страха. Что Гарри натворил?              Долгое время больше никто не выходил из-за горгульи, и Том только начал поддаваться панике, когда мимо прошла одинокая фигура, очень маленькая и очень бледная.              Дамблдор, высокий и бородатый, вышел вслед за Гарри, но Том не обратил на него внимания.              — Гарри! Гарри! — выдавил он, бросаясь вперед и заключая зеленоглазого мальчика в объятия. На этот раз ему было наплевать на аудиторию, потому что только это имело значение. Гарри вернулся к нему. — Что случилось?              — Я вышел, — ошеломленно пробормотал Гарри. — Невиновный.              Том мог бы заплакать, но не заплакал. Он посмотрел на Дамблдора, встретился с этими блестящими голубыми глазами. Впервые в своей жизни он сказал этому человеку: «Спасибо».              Дамблдор слегка наклонил голову, его лицо было усталым, и он сказал Гарри: «Их суждения могут ужалить. Но никогда не забывай, все это просто мусор».              — Да, сэр, — тихо сказал Гарри, и заместитель директора снова исчез за горгульей.              Не говоря ни слова, Том повел Гарри обратно в их общую комнату, терпеливо ожидая, когда Гарри нарушит молчание.              Как только они оказались в безопасности в стенах Слизерина, Гарри вывернулся из объятий Тома и отступил на несколько шагов. Его лицо было мрачным, взгляд уклончивым. Все облегчение исчезло с лица Тома, и выражение его лица посуровело.              — Что случилось? — он снова потребовал ответа.              — Я не хочу об этом говорить. — Гарри пожал плечами и плюхнулся на подлокотник дивана, закрыв лицо руками, как будто таким образом он мог отгородиться от мира.              — Я думаю, было бы лучше, если бы ты рассказал мне, — неодобрительно сказал Том.              Совершенно неожиданно у Гарри лопнул кровеносный сосуд. — Что, если мне, блядь, все равно, что ты думаешь? — он рявкнул, и зеркало над камином взорвалось. — Что, если мне больше наплевать, что кто-то думает?              Том лениво приподнял бровь, но Гарри был далек от завершения.              — Никогда никому не было дела до того, что я чувствую! — кричал он, метаясь по общей комнате, и кирпичи вылетали из стен, когда он проходил мимо, диваны разрывались в клочья, столы раскалывались, а дрова в камине вспыхивали диким синим пламенем, которое угрожало переползти через решетку на половицы. — Никого не волнует, что маленькая кукла Гарри устала от своей глупой, жалкой жизни! От меня ожидают бездумного выполнения приказов и поведения героя, и я пытаюсь быть героем! Но даже когда я стараюсь изо всех сил, у меня все равно ничего не получается правильно! Итак, что, если… — люстра над головой заскрипела — …я не… — все начало дрожать — …хочу быть… — кристаллы вибрировали, как будто приближалось землетрясение — …героем… — вся люстра разлетелась вдребезги — …больше?              Великолепный стеклянный ливень обрушился на них и разрушенную гостиную. Гарри стоял посреди всего этого, его ноздри раздувались, когда он дико дышал.              Том улыбнулся, и это была очень широкая улыбка. — Ты не представляешь, как долго я ждал, чтобы услышать это от тебя, — пробормотал он. — Гарри. Я никогда не хотел, чтобы ты был героем.              На долю секунды выражение ужаса промелькнуло на лице Гарри, когда он осознал, что натворил, затем его выразительные зеленые глаза наполнились слезами.              — Мне жаль, — прошептал он тому, кого Том не знал, а затем пробежал мимо Тома и вышел из общей комнаты, как тень.              Том смотрел ему вслед.              Слизеринец, который прятался все каникулы, выглянул с лестницы, ведущей в общежитие четверокурсников. — Все кончено? — спросил он.              Том решил проигнорировать его, подняв палочку, чтобы убрать повреждения.              — Мерлин, — сказал четверокурсник, широко раскрыв глаза, когда он рассматривал результаты «гнева Гарри». — Делакур могуществен. Абсолютно чокнутый, но, тем не менее, могущественный.              Действительно, подумал Том, указывая на разбитую люстру на полу, и она отлетела на свое прежнее место, все хрустальные осколки восстановились сами собой. И давно пора, чтобы он стал моим.              

***

             Прошло два дня, и Хогвартс снова был заполнен, в коридорах снова царила суета: профессора гонялись за нарушителями, студенты спешили на занятия, а над головой парили совы с письмами, зажатыми в когтях.              Но с недавно обновленной жизнью начались разговоры.              Это было хуже, чем когда Гарри выбрали четвертым Чемпионом Трех Волшебников. Это было хуже, чем когда его обвинили в безумии и лжи после того, как он рассказал, что был свидетелем возвращения Волан-де-Морта.              С момента своей вспышки гнева после слушания Гарри вернулся к своему подавленному состоянию. Он вернулся в гостиную, тихо извинившись за свою вспышку гнева, и вернулся к своим размышлениям в общежитии.              Размышления легко продолжились в начале учебного года.              Лестрейндж, Нотт, Малсибер, Эйвери, Розье и Долохов, казалось, больше всего понравилась драма. Они, казалось, почти гордились драматическим «поражением» Гарри магглорожденного, и это никак не подняло ему настроение.              Другие слизеринцы были в лучшем случае бесстрастны – их дом попал в поле зрения газет, и они были недовольны этим. Находясь на публике, они формировали единый фронт вокруг Гарри, но как только оказывались в безопасности своих стен, растворялись в созерцательной тишине.              Гарри заметил, что Крокетт и Паркинсон избегали находиться рядом с ним, как чумы. Марго не делала попыток наладить с ним контакт, но иногда он замечал, что она наблюдает за ним. Просто наблюдает. Никто, кроме Тома и остальной части их группы, не разговаривал с Гарри, и хотя он чувствовал себя ужасно изолированным, он был рад. Он тоже не хотел ни с кем разговаривать.              Остальные три факультета ходили вокруг него на цыпочках, как будто боялись, что он может сбросить одного из них с вершины башни. Игнатиус обращался к Гарри раз или два, но быстро стало очевидно, что он по большей части не реагирует.              С этого момента Игнатиус оставил Гарри в покое.              Том оказал большую помощь в том, чтобы отгородиться от остальных учеников, но это не означало, что Гарри не слышал перешептываний.              — Как вы думаете, почему Делакур убил Пула?              — Я слышал, что Пул был влюблен в кузину Делакура. Делакуру это не понравилось.              — Ты что, не читал «Ежедневный пророк»? Делакур просто ненавидит магглорожденных.              — Слизеринские отбросы.              — Скорее убийца.              — Его следовало исключить.              — Его следовало поместить в Азкабан.              — Он должен просто покончить с собой.              От их голосов у него потекла кровь из ушей, и Гарри напомнил себе, что сказал ему Дамблдор после слушания.              — Они все будут говорить, — мягко сказал Дамблдор. — Как и многие другие великие ведьмы и волшебники, в тебе будут сомневаться, и это может тебя ошеломить. Но держите подбородок выше, мистер Поттер, потому что однажды вы всем им понадобитесь.              Гарри знал, знал глубоко в своем сердце, что однажды он действительно понадобится им. Им всем понадобится Мальчик-Который-Выжил. И чего никто из них не знал, так это того, что он был фигурой из будущего, отчаянно пытающейся спасти их всех.              Но частичка тьмы прокралась ему в ухо, она прошептала ему.              Зачем еще беспокоиться? спрашивала. Зачем беспокоиться?              Его напугало то, что у него больше не было ответа.              Однажды Гарри услышал Сибиллу Трелони. Она была восхитительно довольна смертью Пула и не пыталась это скрыть.              — Я говорила, что это случится! — говорила она любому, кто обращал на нее внимание дольше пяти секунд. — Я сама это предвидела!              А потом была Гермиона. Гарри не разговаривал с ней с момента слушания. Он даже не разговаривал с ней на слушании, потому что все, о чем она хотела поговорить, был Том.              Гарри не хотел ни о чем говорить, меньше всего о Томе или даже Пуле.              Однажды он попытался. Больше никогда.              Это было в первый день возвращения в школу. Гарри встал рано, раньше всех в своем общежитии, и сразу отправился на вершину Северной башни. Последнее время он часто этим занимался. Казалось, это одно из немногих мест, где он мог побыть наедине со своими мыслями.              Но в то утро другим людям пришла в голову та же идея, что и ему.              Гарри узнал пушистые светлые волосы, принадлежавшие Куинси Лавгуду. Он разбрасывал белые цветы из окна в стене, окруженный другими учениками Равенкло.              Гарри вспомнил, как прятался в тени, зная, что должен уйти, но не смог, потому что наблюдение за Куинси разбило то, что осталось от его сердца.              Мальчик с фиолетовыми глазами пел песню, выпуская из пальцев белые цветы. Это была даже не песня, а всего лишь мелодия. Это было древнее пение палок и камней, жужжание полевых цветов в роще, причитания человека, потерявшего мать, отца, а теперь и лучшего друга.              Это было навязчиво, горько-сладко. Это выманило Гарри на площадку.              — Куинси, — он запнулся, и Куинси перестал петь.              Он не повернулся лицом к Гарри, но другие равенкловцы повернулись, подозрение и ярость светились в их глазах.              — Куинси, — вспомнил Гарри, как повторил его голос дрожащим, как тень. — Я… Мне так жаль, я…              — Пошли, Куинси, — прервал его один из равенкловцев, и они с рычанием на лицах протиснулись мимо Гарри, уводя Куинси прочь.              — Снег, — печально сказал Куинси, проходя мимо Гарри, и их взгляды на долю секунды встретились. Затем Гарри остался совсем один на вершине Северной башни.              Снег.              — Снег символизирует неизвестное, — однажды сказал Куинси. — Это заставляет задуматься, что на самом деле скрывается под слоем белого. Все не так, как кажется.              Это единственное слово – снег – было подобно пуле в груди Гарри, и он оперся рукой о стену, задыхаясь от силы своей ненависти к самому себе.              Слова Куинси должны были быть обвинением, что Гарри казался другом, а оказался кем угодно, но только не им. Да, обвинением. Чем еще они могли быть?              Казалось, прошла целая вечность, прежде чем в «Ежедневном пророке» появилась следующая статья о Гарри, статья, после которой все студенты задыхались в тот момент, но она появилась.              Они думали, что это будет ответом на все их вопросы. Гарри думал, что это будет еще одним осуждением.              Однажды утром, когда он сидел между Томом и Ноттом за столом Слизерина, казалось, что день был таким же, как в любой другой, когда пришла совиная почта. Обычные взгляды, обычный шепот. Гарри даже осмелился поверить, что все начинает успокаиваться.              Но оптимизм всегда будет проклятием его жизни.              Он понял, что что-то не так, когда в Большом зале воцарилась тишина и все головы склонились над своими газетами. Даже профессора замолчали.              — Хардвин, — мрачно сказал Лестрейндж, держа в руках только что доставленный ему экземпляр «Ежедневного пророка». — Страница четвертая.              Не говоря ни слова, Гарри выхватил у него газету раньше, чем кто-либо другой успел это сделать, и перевернул страницы, чтобы добраться до статьи.              Он, Гермиона и Дамблдор заняли самую большую фотографию, стоя бок о бок лицом к камерам. Дамблдор, как обычно, был спокойным, вселяющим уверенность присутствовала в кадре. Гермиона стояла прямо и без намека на слабость в своей позе. А потом появился он. Гарри. Его волосы упали на глаза, плечи поникли. Уязвимый, жалкий.              Гарри почувствовал бы отвращение к самому себе, если бы в нем еще оставались какие-то чувства.              Ниже были фотографии разгневанных родителей Пула, а на одной - Элайджи Дженкинса и Акселя Реншоу. Оба выступили со своими ролями, прежде чем вернуться в ту дыру в земле, из которой они вновь появились.              Гарри едва мог смотреть на их лица.              Он понял, что его руки дрожат так сильно, что газета шелестит, как листья, подхваченные ветром, и Том протянул руку, обхватив пальцами одно из его тонких запястий.              — Тебе не следовало отдавать это ему, Перегрин, — мрачно сказал Том.              — Нет, — сказал Гарри. — Он должен был.              Под пристальным взглядом семи пар глаз Гарри начал читать.       

      

СТОИЛО ЛИ СПУСКАТЬ ГАРРИ ДЕЛАКУРА С ПОВОДКА?

      

Сесили Поллок

      Как вы все знаете, читатели «Ежедневного пророка», я последние пару недель следила за этим случаем с сумасшедшим студентом. Обновление, которое я представляю вам, касается слушания дела Делакуров 10-го января. Я полагаю, что мы можем исправить это на слушание Гарри Делакура, в единственном числе, поскольку у Гермионы Делакур, подруги и – осмелимся сказать – любовницы покойного Роуэна Пула, было мало подозрений.       Слушание не было открыто для широкой публики из-за чувствительных свидетелей, но вашему покорному слуге было предоставлено место.       Когда я прибыла, в суде присутствовал весь Визенгамот. Поскольку Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор, Верховный Чародей, должен был выступить в качестве свидетеля защиты, Леонард Спенсер-Мун, наш министр Магии, временно занял место Верховного Чародея на время слушания.       Делакур был первым, кто выступил с речью, и я рассказываю, что он был очень насторожен по поводу всего этого слушания. Я резюмирую его рассказ о ночи 3-го января:       Он и мисс Делакур встретились на вершине Северной башни, чтобы обсудить вопросы (тема не разглашалась), когда их прервал Роуэн Пул, который вызвал Делакура на дуэль волшебников. Делакур был побежден, так как Пул использовал Дьявольское пламя, и по окончании дуэли Пул неуклюже атаковал Делакура, в результате чего они оба свесились из открытого окна, и в конечном итоге Пул разбился насмерть.       Повторяю, это рассказ Делакура об этой истории, и я, хотя и не пытаюсь ее дискредитировать, все же это кажется неправдоподобной историей. Дьявольский огонь считается Темным искусством, а Пул не практиковал Темные искусства. Мы все удивляемся, насколько надежен рассказчик Делакур.       Вы, дорогие читатели, можете спросить, почему Сыворотка Правды не использовалась на подсудимом, но я напоминаю вам, что Сыворотка правды не всегда надежна. Существуют методы, которым можно научиться подавлять действие сыворотки правды, включая употребление противоядия и использование Окклюменции. Кроме того, если Делакур действительно сумасшедший, его концепция «правды» сильно отличалась бы от нашей.       Рассказ самой Гермионы Делакур был точной копией рассказа Делакура. Я предполагаю, что она воспроизвела его историю, потому что чувствовала угрозу из-за наклонностей своего кузена. Мои анонимные контакты из стен Хогвартса говорят мне, что у двух Делакуров часто возникали разногласия в течение года, причем Гарри Делакур зашел так далеко, что оттолкнул Гермиону Делакур. Все свидетельства указывают на то, что он темпераментный персонаж, поэтому его угрозы ей вовсе не кажутся надуманными.       Следующим выступил самый неожиданный свидетель. Элайджа Дженкинс и Аксель Реншоу, бывшие ученики Гриффиндора в школе Хогвартс, представили дело о том, что Пул был соучастником пыток Делакура ранее в этом году. Мы в «Ежедневном пророке» впервые услышали об этом пикантном событии, и это вызвало у меня еще больше предположений. Если Делакур знал об этом, убил ли он Пула хладнокровно в конце концов? Некоторые говорят, что месть сладка.       У Дамблдора была совершенно иная точка зрения. Он объявил Пула неуравновешенным человеком в отличие от Делакура и представил тот факт, что Пул признал себя виновным в этих преступлениях перед своей смертью. Дамблдор выдвинул предположение, что Делакур действовал исключительно в целях самообороны, а Пул пытался его убить.       Визенгамоту многое предстояло рассмотреть в период обсуждения.       Пока они встречались наедине, я попыталась расспросить Дамблдора, Делакуров, Дженкинса и Реншоу, но первые трое отказались давать комментарии, а двое последних были быстро уведены. Куда? Я предполагаю, что их держат в чем–то вроде психиатрической больницы - будучи ответственными за пытки, ни один из них не может быть в здравом уме. Следовательно, насколько достоверными могут быть их слова на самом деле?       Визенгамот совещался несколько часов, и когда они, наконец, вышли, они вынесли свой приговор Делакуру. Он был признан невиновным.       Это было неожиданностью для всех нас. Все доказательства в поддержку защиты казались мне сомнительными, а слизеринцы, такие как Делакур, известны своей склонностью к манипуляциям. Можно только удивляться, насколько сильно он промыл мозги свидетелям.       Родители Пула были в ярости от результата, когда я поговорил с ними после слушания…              Гарри перестал читать на этом месте, негодование скрутило его в желудке. Он не хотел знать, что думают родители Пула. Ему не было интересно слушать о том, каким хорошим маленьким мальчиком был Роуэн, о том, что он не заслужил постигшей его участи. Ему не нужно было читать о других людях, которые его ненавидели.              Гарри встал, бросил газету перед Лестрейнджем. Остальная часть Большого зала зашевелилась, когда все закончили читать статью, и он почувствовал, что внимание возвращается к нему, такое же враждебное, как и раньше.              — Ну? — запинаясь, спросил Лестрейндж.              Гарри отошел от стола, сглотнул с отчетливой горечью в голосе. — Чушь собачья.              Он оставил их всех читать.              

***

             Том взял у Гарри недопитую кружку горького черного кофе и задумчиво сделал глоток, наблюдая, как его возлюбленный выходит из Большого зала.              По комнате начали разноситься смешки, и Лестрейндж с Ноттом встали, собираясь последовать за Гарри, как преданные щенки.              — Оставь его, — сказал Том и встретился взглядом с Малсибером, который совершенно расслабленно пил из своей чашки. Его поведение наводило на мысль, что он смотрит особенно интересное театральное представление.              — Но... — начал Лестрейндж, и Том оборвал его, как горячий нож проходит сквозь масло.              — Я уверен, что завтра Гарри будет чувствовать себя самим собой, — сказал он, и в его глазах был блеск, когда он говорил.              Группа немедленно придвинулась ближе к Тому, всем не терпелось услышать его слова.              Даже Малсибер поставил свою чашку и наклонился вперед, в его светлых глазах читался смутный интерес. — Сегодня вечером? — он спросил.              — Гарри давно нет, — сказал Том в ответ, и это было единственным подтверждением, которое было необходимо.              Волна едва сдерживаемого восторга захлестнула его ближайшее окружение, потому что наконец-то, после стольких лет ожидания, круг замкнется. Они никогда не будут сильнее.              Довольный, Том сплел пальцы вместе и положил их под подбородок, оглядываясь вокруг и рассматривая их всех.              Сначала был Перегрин Лестрейндж, его глаза были черны, как ночь. Он был безжалостен, как Том.              Затем был Фрэнсис Нотт, с острым носом и слишком большими для его рта передними зубами. Он был интеллектом Тома.              Далее был Каспиан Розье, классически великолепный, с ниспадающими светлыми локонами и шоколадно-карими глазами. Он был красавцем, как Том.              Следующим был Антонин Долохов, крупный и мускулистый. Он был бесчеловечностью Тома, она текла по его венам так же густо, как кровь.              Кассиус Мальсибер. Его кожа была коричневой и теплой, глаза серебристыми и холодными. Он был смелым, как Том, и это ставило его выше остальных.              Но теперь появился еще один, последний.              Гарри Делакур, чьи зеленые глаза были загадкой, а голос - поэмой. Он был силой Тома. Он был заклинателем змей Тома. Он был первой и единственной любовью Тома, и в отличие от остальных, он не склонился бы к ногам Темного Лорда. Они стояли бы бок о бок, как равные.              Глаза Тома метнулись к столу Равенкло. Гермиона Делакур выглядела не лучше Гарри, но разница между двумя кузенами заключалась в том, что рядом не было никого, кто мог бы подхватить ее, когда она упадет.              Делакур встала, держа под мышкой «Ежедневный пророк», и последовала за Гарри к выходу из Большого зала.              Том мрачно посмотрел на Долохова. — Я хочу, чтобы ты перехватил Делакур. Не дай ей добраться до Гарри.              — Я не позволю. — Долохов встал, посмотрел на время и побледнел. — О. Боюсь, я не могу. Дамблдор ожидает, что я буду на Трансфигурации через пять минут. Предполагается, что урок начнется сегодня рано утром.              — Да будет так. — Том повернулся к Эйвери. — Тогда задача в твоих руках.              — У меня тоже сейчас Трансфигурация, — извиняющимся тоном сказал Эйвери.              Когда Том повернулся к Розье, Розье пожал плечами, говоря: «У меня тоже».              — Я должен все делать сам? — раздраженно спросил Том, и когда он попытался встать, Лестрейндж вскочил на ноги.              — Я могу это сделать, — предложил он и кротко опустил взгляд. — На протяжении всего этого года я... разочаровывал. Я надеюсь каким–то образом вернуть себе твое расположение, мой дорогой Риддл.              Это было правдой. Лестрейндж мало что сделал правильно в этом году, и Том подпер подбородок рукой, проницательно глядя на другого мальчика. Наконец, он смягчился. — Конечно. Но помни – Делакур ни в коем случае не должна разговаривать с Гарри. Она будет пытаться наладить их отношения, а этого допустить нельзя.              — Да, сэр. — Лестрейндж отсалютовал и вышел из Большого зала, человек, выполняющий миссию. Пока Долохов, Эйвери и Розье готовились идти в класс, Том жестом попросил Нотта передать ему «Ежедневный пророк».              — Давайте посмотрим, из-за чего весь сыр-бор, — сказал он. Бумага в том месте, где Гарри сжимал ее, была измята и не поддавалась восстановлению.              Том прочитал статью, даже не пытаясь выровнять страницы.       

      

***

             Библиотека казалась хорошим местом для посещения. Она стала своего рода убежищем с тех пор, как снова начались занятия в школе. Никто не ходил туда разговаривать, так что Гарри не мог ничего подслушать.              Библиотекарь, чье имя Гарри никак не мог запомнить, едва удостоила его взглядом, когда он переступил порог. Это была еще одна вещь, которую он высоко ценил. Библиотекарь всегда была погружена в свой собственный маленький мир упорядочивания и ремонта книг, поэтому редко обращала внимание на то, что происходило вокруг нее.              Гарри сомневался, что она вообще знала о том факте, что один из студентов мертв, не говоря уже о том, что он был замешан.              Гарри направился прямиком в секцию чар, спрятанную в самом дальнем углу библиотеки. Место, куда он мог пойти без помех.              В это время дня библиотека была почти пуста, только хаффлпаффец и слизеринец сидели вместе за столом, склонив головы над тяжелой книгой и ломая голову над какой-то сложной теорией. Они, казалось, были полностью поглощены чтением, но Гарри в любом случае избегал приближаться к ним. Он нырнул в самый укромный отдел «Чар» и постоял там мгновение, прислушиваясь к собственному дыханию.              Слушать свое дыхание стало для него обычным делом. Иногда это было единственное, что напоминало ему, что он действительно жив в этом жестоком мире, который так старался утопить его. Он пытался, и Гарри знал, что у него получилось.              Их суждения могут ужалить. Но никогда не забывайте, что все это просто мусор.              Он прижал руки к лицу, опустился на пол и оплакивал все, что потерял.              — Хардвин, — тихо произнес чей-то голос.              Послышался ритмичный звук приближающихся к нему шагов.              Гарри не поднял головы.              — Хардвин, — повторил голос более настойчиво, и чья-то рука коснулась его плеча.              Вздрогнув, Гарри оторвал лицо от ладоней и поднял глаза, чтобы встретиться со взглядом Лестрейнджа. Он молча ждал объяснений.              Перегрин Лестрейндж. Самый добрый и недобрый мальчик, которого Гарри когда-либо имел счастье и несчастье встретить.              Он был рад, что они встретились. Он хотел, чтобы они никогда не встречались.              Лицо Лестрейнджа выражало страдание, когда он оценивал Гарри, изломанную фигуру на полу.              — Мне жаль, — сказал черноглазый мальчик, и его голос дрогнул. — Мне жаль, что это случилось с тобой.              Гарри подтянул колени к груди и тупо уставился перед собой. — Я тоже.              Лестрейндж опустился на пол, чтобы сесть рядом с Гарри, и серьезно посмотрел ему в глаза. — Есть кое-что, что я должен тебе сказать. Я не должен, но… но, несмотря ни на что... — он издал какой-то надломленный смешок. — Ты заслужил мою преданность, Хардвин. Гарри. И я считаю тебя другом. Я признаю, что у меня не так уж много совести, но у меня ее достаточно, чтобы понимать, что я никогда не смог бы жить с самим собой, если бы не сказал тебе этого.              Гарри молча ждал. Взгляд Лестрейнджа был бегающим, он грыз ноготь большого пальца. Гарри никогда не видел, чтобы добродушный волшебник, которого он знал, вел себя подобным образом.              — Я умоляю, чтобы ты не думал плохо ни о ком из нас после того, как я тебе это расскажу, — наконец сказал Лестрейндж и, глубоко вздохнув, встретился с пустыми глазами Гарри. — Риддл собирается наложить на тебя чары ложной памяти.              Что-то маленькое шевельнулось в груди Гарри, это напугало его настолько, что заставило моргнуть, прежде чем он снова ушел в себя. — Правда? — спросил он отстраненно.              Лестрейндж бросил дикий взгляд через плечо, как будто боялся, что кто-то последовал за ним сюда. — Но это к лучшему. Если бы ты мог себя видеть… ты полностью раздавлен, Гарри. Деморализован. Пристыжен. Больно видеть тебя таким. Но с Чарами ложной памяти ты можешь снова быть счастливым. Риддл может тебя вылечить.              — Но я бы жил во лжи, — пробормотал Гарри, глядя на свои руки, свободно лежащие на коленях.              — Все было бы лучше, чем эта адская дыра, в которой ты застрял, — яростно сказал Лестрейндж, схватив Гарри за руки, лежащие у него на коленях, так сильно, что их пальцы побелели. — Доверься нам, Гарри. Тебе не о чем беспокоиться. Все мы – я, Фрэнсис, Кассий, остальные – мы братья. Мы заботимся друг о друге, и ты можешь стать частью этого. Пожалуйста. Доверься нам.              Доверься.              Гарри захотелось рассмеяться.              Эта маленькая идея, это маленькое зернышко надежды, выросшее из доверия, всегда появлялось, чтобы подразнить его. Доверие. Это было то, о чем Гермиона болтала как сумасшедшая.              Гермиона.              — Я буду помнить все? — спросил Гарри, и его голос был тихим, как у мышки. — Я буду помнить всех? Все мои воспоминания… каково это - жить во лжи?              Лестрейндж отпустил руки Гарри и наклонился к нему. Легкая улыбка тронула уголок его рта. — Это как пробуждение от дурного сна.              После того, как Лестрейндж ушел, Гарри еще долго оставался там, глядя перед собой на книги по чарам, выстроившиеся вдоль прохода.              Возможно, Лестрейндж был прав.              Возможно, так было бы лучше.              Уступить было слабым вариантом. Но на этот раз, только на этот раз, Гарри не хотел быть сильным.              Он был убийцей, который не заслуживал отсрочки, и все же ему только что предложили святой грааль.              В глубине души Гарри знал, что если он пройдет через это, пути назад не будет. Пути назад к Рону, который потерял его, не будет. Не будет пути назад к Игнатиусу, который остался с ним. Не будет пути назад к Марго, которая освободила его. Не будет пути назад к Гермионе, которая верила в него.              Гермиона.              Где-то в его онемевшей груди сердце Гарри разрывалось на миллионы кусочков, потому что Том предал его, и это было предательство, которое нельзя было простить. Но с Чарами ложной памяти пришло забвение, сладостный, лишающий чувствительности эффект забвения.              Забвение. Спасение слабого человека.              Гарри пришел к своему решению.              ***              Ночь была пасмурной. На небе не было видно ни одной звезды. С наступлением темноты мир теней ожил.              Тяжелая тишина окутала замок Хогвартс той ночью, словно толстое одеяло, которое душило всех, кто осмеливался дышать слишком громко.              В Гриффиндорской башне мальчик с темно-рыжими волосами и самыми красивыми карими глазами, которые Гарри Поттер когда-либо видел, молча смотрел в окно. Красота этой душной ночи не ускользнула от него.              В Башне Равенкло девушка с проницательным взглядом просматривала книгу за книгой о заклинаниях памяти, отчаянно ища решение своей проблемы. Время шло, а она ничего не находила, она закрыла лицо руками и заплакала.              В подземелье Слизерина симпатичная светловолосая девушка сидела одна у камина, смотрела на пламя и задавалась вопросом, что она сделала не так в своей жизни.              В самой глубокой спальне подземелья Слизерина черноволосый зеленоглазый мальчик попал в мир грез и ждал, когда придет его время.              И был еще один. Мальчик с лицом ангела, но ментальностью демона деликатно вторгся в сознание зеленоглазого мальчика, принеся с собой горы ложных воспоминаний. Стоя в этой глубокой и темной нише, мальчик с красивым лицом улыбался.              Он выпустил ложные воспоминания, каждое из которых улетело, как голубь, и он сказал в тишине: — Obliviate.