When in Rome

            Слова Гермионы эхом разнеслись по верхушке Северной башни.              Когда мы покинем это место, либо ты исправишься. Или я буду сломлена.              Гарри медленно убрал руку с почерневшей стены и устало провел ею по лицу, размазывая дорожку пепла по щеке.              Гермиона сделала еще несколько шагов вглубь комнаты, крепко сжимая палочку в кулаке. Она сохраняла собранный вид, но глубоко внутри, в месте, которого никто никогда раньше не видел, она боялась больше, чем когда-либо в своей жизни.              Она ждала, что Гарри начнет проклинать ее, кричать, свирепо смотреть, что угодно, только не это ужасное молчание. Но он просто посмотрел на нее, затем направился к ней.              Бессознательно Гермиона напрягла мышцы, ожидая нападения, но затем он проскользнул мимо нее, их плечи почти соприкаснулись, когда он направился к двери.              Он убегал.              Не в этот раз.              Гермиона развернулась на каблуках и указала палочкой на дверной проем. — Protego Maxima.              Тонкие нити ледяной голубой магии вырвались из ее палочки и обвились вокруг входа, светящийся щит встал на место.              Гарри остановился всего в нескольких сантиметрах от него. Он не повернулся к Гермионе, когда тихо спросил: «Чего ты хочешь? Я очень ясно изложил свою позицию во время нашего последнего разговора».              Гермиона глубоко вздохнула, и когда она заговорила, ее голос прозвучал ужасно громко в этой пустой комнате. — И я собираюсь сейчас очень четко изложить свою позицию. Если ты хочешь уйти, тебе придется сразиться со мной.              — Я мог бы легко победить тебя на дуэли. — Гарри по-прежнему не оборачивался. Единственным звуком, кроме их голосов, было мягкое, переливчатое гудение заклинания щита.              — Я не собираюсь отказываться от тебя, Гарри. — Гермиона подошла на шаг ближе. — Может быть, ты помнишь это, может быть, нет, но однажды я сказала, что всегда прикрою твою спину. Ты не хотел видеть меня, но правда в том, что… Я никогда не уходила. И снова пришло время защитить тебя. Это именно то, что я собираюсь сделать. Я защищу тебя от самого себя, даже если это будет последнее, что я сделаю.              — Почему ты не могла просто держаться подальше? — у Гарри перехватило дыхание, и он посмотрел на нее через плечо. Его глаза наполнились слезами от едва сдерживаемых эмоций. — Я не думал, что в этом есть что-то особенно сложное.              — Все в этом сложно! — огрызнулась Гермиона, всплеснув руками. — Я не оставлю тебя в покое, пока... — ее голос не дрогнул, но она продолжала. — Пока ты не встанешь на колени и не извинишься передо мной за все, что сказал.              Челюсть Гарри дернулась, и он отвел взгляд. — Не будет никаких извинений, если я имел в виду каждое слово, которое сказал.              Ее сердце упало, оно грозило разлететься на миллионы осколков, но Гермиона держала его вместе. Если она не могла положиться на себя, то она не могла положиться ни на кого. Она изобразила на лице хмурое выражение и резко сказала: «Смотри мне в глаза, когда говоришь это. Посмотри мне в глаза, и я поверю в это».              Взгляд Гарри метнулся к ней, как свеча на ветру, но не остановился на ней.              Гермиона поморщилась. — Я знаю, что ты все еще там, Гарри, и я собираюсь найти тебя.              Гарри сломался. — Это я! — взревел он, набрасываясь на нее, и его волосы взметнулись, шелестя на невидимом ветру. — Я! Я Гарри, я просто Гарри, почему ты этого не видишь? Почему ты не можешь… почему ты не можешь оставить меня в покое? Почему ты не можешь позволить мне жить своей жизнью?              Гермиона выпятила грудь, хотя ей хотелось плакать, когда она увидела его таким. — Потому что ты жил бы во лжи, и я не могу позволить, чтобы это случилось с тобой. Я знаю, что Том Риддл наложил на тебя чары ложной памяти. Я знаю, что он превратил тебя в свою марионетку, и это подлый поступок.              — Я не ничья марионетка. — Но слова были неуверенными, колеблющимися.              Шанс.              — Я знаю тебя, Гарри. — Гермиона медленно приблизилась к нему, палочка свободно двигалась в ее руке, чтобы показать, что она не представляет угрозы. Это было так, как будто она разговаривала с ребенком, с ребенком, которого в таком юном возрасте учили всем неправильным вещам. — Я знаю тебя лучше, чем кого-либо другого в мире, и это не ты. Позволь мне помочь тебе…              — Не относись ко мне снисходительно, — прошипел Гарри и направил на нее палочку. Гермиона остановилась. Она не видела, как он вытащил ее. — Я ухожу, и ухожу сейчас. Брось свой щит, Гермиона, или я сломаю его силой.              — Прекрасно. — Взгляд Гермионы стал жестче. — Я полагаю, нам придется сделать это трудным путем.              Гарри подозрительно посмотрел на нее. Черное пятно от пепла у нее под глазом было похоже на сильный синяк на коже.              На улице начался дождь.              Гермиона кружила по комнате, ритмично постукивая каблуками по полу при ходьбе. — Ответь мне на несколько вопросов. Когда ты ответишь, я обещаю, что сниму щит. Драк быть не должно. Всего несколько невинных вопросов, и ты можешь идти.              — Я отвечу на них так, как сочту нужным, если вообще отвечу. — Гарри вздернул подбородок, чтобы посмотреть на нее свысока. Маневр, которому он почти наверняка научился у Риддла.              Как я и думала.              Гермиона мрачно улыбнулась и начала расхаживать по комнате. Она провела пальцем по саже от Дьявольского пламени на стене и подняла его. — Опиши мне Роуэна Пула.              Гарри усмехнулся. — Грязнокровка.              Гермиона показала второй палец. — Опишите братьев Криви.              — Приводят в бешенство.              Безымянный палец. — Опиши меня.              — Снисходительная       .       Сомнений не было. Возможно, она ошибалась…              — Мы закончили? — Гарри повернулся лицом к щиту, натянутому поперек дверного проема, как огромная паутина. — Если ты сию же минуту не снимешь свое заклинание, я собираюсь…              — А как же твоя мать?              Последовала пауза. — А что насчет нее?              Глаза Гермионы впились в затылок Гарри. — Опиши ее.              Еще одна пауза. Его голос дрожал, когда он сказал: «Моя мать… была трусихой.              Гермиона едва заметно покачала головой.              Она нашла нити.              — Твоя мать была кем угодно, только не трусихой, — тихо сказала она. — Я думаю, в глубине души ты это знаешь.              Голова Гарри была опущена, руки дрожали по швам. — Она... той ночью она пыталась спастись. Она бросила меня.              — Это и есть загадка лжи, заложенная в твоей голове? — Гермиона посмотрела на ливень. — Это самая большая ложь из всех?              Голос Гарри был почти неразличим из-за стука капель воды, ударяющихся о крышу над головой. — Это не ложь.              — Это так, и ты это знаешь. — Она не отводила глаз от дождя, этого прекрасного ливня, который должен был смыть все ее прошлые страхи и сожаления. — Твои воспоминания о ней - самые глубокие и мрачные, которые у тебя есть. Ты впервые услышал ее голос, когда тебе было тринадцать, помнишь? Дементор высасывал твою душу, и ты слышал, как она плакала, умоляя. Я знаю, что ты это сделал. Потому что это воспоминание ты бережно хранишь в своей груди, не так ли? Это воспоминание, которое ты хранишь в тайном месте, месте, которому также принадлежит твоя душа.              — Я слышал, как она умоляла сохранить ей жизнь. — В голосе Гарри послышалась дрожь, и он указал палочкой на барьер из щитов. — Я ответил на твои вопросы, и ты пообещала, что опустишь щит. Теперь сделай это.              — Риддл допустил ошибку, выбрав целью это конкретное воспоминание, — сказала Гермиона. Она была так близко, что отступать было слишком поздно. — Это воспоминание дорого тебе, Гарри, и что бы он с ним ни сделал, я думаю, ты всегда будешь знать правду.              — Этого достаточно. — Гарри выстрелил заклинанием в барьер, но оно было вялым и сразу отрикошетило. Он выругался себе под нос. — Блядь.              Он попытался применить еще одно заклинание, но оно снова отскочило в сторону. Теперь Гермиона могла видеть его насквозь. Гарри мог бы легко сломать щит, если бы действительно захотел. Но в его груди была пустота, которая хотела услышать правду. Пустота, которую никогда не могла заполнить никакая ложь.              Гермиона сделала медленные, извилистые шаги, чтобы встать позади него. — У тебя есть защита, которая была поставлена жертвой твоей матери.              Еще одно заклинание устремилось к щиту. Заклинание было брошено прямо в Гарри и выбило палочку у него из руки. Бесполезная деревяшка с шумом упала на землю.              Гарри упал на колени, обхватив голову руками, как будто мог отгородиться от голоса Гермионы.              — У тебя есть шрам, свидетельствующий о материнской жертве, — неумолимо продолжала Гермиона, и в ее глазах стояли слезы.              — Остановись, — простонал Гарри, раскачиваясь взад-вперед, взад-вперед, как ребенок, нуждающийся в утешении после долгой и темной ночи в одиночестве.              Гермиона наклонилась и подняла его палочку, проведя пальцем по трещине на ее боку. Зазубренная, шершавая. Это было похоже на копию метки на лбу Гарри.              Ее воля ожесточилась. — И у тебя есть сердце, - сказала она, - великолепное, прекрасное сердце, которое знает правду.              Гарри был уничтожен.              Громкие, душераздирающие рыдания раскололи атмосферу, и Гермиона посмотрела сверху вниз на этого сломленного мальчика, который видел слишком много боли за свою короткую жизнь.              — Хватит, — выдохнул он. — Я умоляю тебя. Этого достаточно.              И вот Гермиона остановилась.              — Мне жаль, — продолжил он, слезы текли по его щекам реками, он прижался лбом к холодной земле. — Прости, прости, прости, но все это был один большой трюк, все это был один большой магический трюк.              Гермиона застыла, и время застыло вместе с ней. Был один момент, когда мир перестал вращаться, и она стала отвязанной, забыла все, что когда-либо знала. Затем она прошептала: «Что ты сказал?»              Гарри выпрямился и уставился на нее огромными глазами. У него был заложен нос от слез, глаза налиты кровью, а посреди лба виднелось красное пятно от того места, где он ударился им о землю. — Никогда не существовало чар ложной памяти, — выдохнул он, слизывая слезы с уголков губ. — Все это было притворством.              Гермиона опустилась на колени рядом с ним, безвольно держа его и свою палочку. — Я... я не понимаю.              Гарри икнул, потер глаза тыльной стороной ладони. — Я больше не могу притворяться с тобой, Гермиона. Я так старался... но я больше не могу этого делать. Что я собираюсь тебе рассказать… ты должна поклясться, что никогда не повторишь это вслух, ни одной живой душе. И когда ночь закончится, мне снова придется притворяться, а тебе придется держаться подальше. Ты клянешься в этом?              Гермиона встретилась с ним взглядом, слишком сбитая с толку, чтобы даже понять, о чем идет речь. — Я все еще не понимаю, о чем ты говоришь. Ты хочешь сказать… Риддл никогда не накладывал на тебя чары ложной памяти?              Гарри рассмеялся, жестокий звук, от которого у нее заболели уши. — Он рассмеялся, и из-за этого он разбил мне сердце.              Гермиона прислонилась к стене, не заботясь о том, что она вся в саже, не в силах оторвать глаз от Гарри, Гарри, наконец, вернулся к ней. — Объясни.              — Это… это началось со смерти Роуэна Пула. Нет, это началось раньше. — Гарри отвел влажные глаза от окна-дыры в стене. Его глаза никогда не были такими зелеными, как сейчас, светясь в темноте, как кошачьи. — Это началось в ночь рождественской вечеринки Слагхорна. В ночь, когда мы с Томом наконец встретились. Ночь, когда я понял, что собираюсь помочь ему, даже если это будет стоить мне жизни.              — Я отчетливо помню, как Том сказал той ночью: «Для меня слишком поздно». Слишком поздно для его исцеления, для изменения его взглядов на мир. Для меня этого было недостаточно. Никому никогда не поздно исправиться. Но я не знал, как это доказать. Я проводил ночь за ночью, думая об этом, но мне так ничего и не пришло в голову. У меня нет твоего ученого ума, Гермиона. Единственное, что у меня есть, - это решимость, и поэтому я использовал это в своих интересах.              — Но потом случился Роуэн Пул. Он пытался убить меня, и в итоге я убил его. То, чего я никогда не смогу себе простить, независимо от того, что он делал ранее. Я не убийца. Я должен был быть тем, кто спасает людей. Но у меня не получилось.              Гермиона протянула руку, взяла пальцы Гарри и крепко сжала, не желая отпускать. — Ты не рыцарь в сияющих доспехах, Гарри. Ты всего лишь мальчик. Спасать мир - не твоя обязанность.              Гарри сжался в ответ и сморгнул еще больше слез. — Но если я не попытаюсь, то кто еще во всем этом гребаном мире попытается?              — О, Гарри. — Гермиона подползла к нему и обняла за плечи, прислонившись головой к его плечам. Его тело было холодным, и ее сердце снова разрывалось из-за него.              — После этого казалось, что все были против меня. Меня избегали, ненавидели. Люди хотели, чтобы я покончил с собой – я слышал их шепот. Даже ты исчезла, Гермиона, на некоторое время. — Гермиона открыла рот, но Гарри перебил ее прежде, чем она успела начать. — И я тебя не виню. Пул был твоим другом, и ничто никогда не сотрет этого. В какой-то момент я даже убедил себя, что ты тоже меня ненавидишь. Мир повернулся ко мне спиной, и как бы это ни было больно, от этого становилось легче. Сделать то, что я должен был сделать. Я уже был злодеем в их глазах, так что плохого в том, чтобы должным образом сыграть эту роль?              — Однажды Лестрейндж подошел ко мне в библиотеке. Он сказал мне, что Том собирается наложить на меня чары ложной памяти, но что мне не стоит беспокоиться. Это ничего не сделало бы, кроме как стерло боль, которую я чувствовал. Это исцелило бы меня, и они все позаботились бы обо мне. Мы были бы братьями. Я бы жил во лжи, но это была бы сладчайшая из лжи.              — В тот момент моей жизни я был слаб, я был сломлен. Я хотел сдаться. Я почти сдался. Я бы с радостью принял Заклинание Ложной памяти, потому что мне больше не к чему было обратиться.              — Что изменилось? — тихо спросила Гермиона, и Гарри прислонился головой к ее голове. Он шмыгнул носом.              — Забвение, — пробормотал он. — Спасение слабого человека. — Вот о чем я думал, сидя там, в библиотеке, в полном одиночестве. И пока я думал об этом, я понял, что мне нужно было сделать.              — Вся моя жизнь была тяжелой борьбой. Ни один слабый человек не смог бы этого пережить, но сегодня я здесь. Я знал, что я не был слабым. Я знал, что никогда не смогу быть слабым, это не та роскошь, которую я могу себе позволить. Я не собирался сдаваться, несмотря на всех, кто говорил мне бросить все. Так получилось, что я сидел в отделе чар в библиотеке, поэтому сразу приступил к чтению. Я набросился на книги так, как никогда раньше, потому что знал, что это мой последний шанс. Той ночью Том собирался залезть ко мне в голову и все перепутать. Чего я не мог допустить. Я читал часами, но это было бесполезно, пока, наконец, не прочитал о ведьме по имени Аделин Фантомворт, которая смогла противостоять Чарам Ложной памяти с помощью одной лишь силы. Никто не знал, как, но этот небольшой фрагмент информации был всем, что я собирался получить.              — Той ночью я почувствовал, как Том проник в мою голову. Я увидел ложные воспоминания, когда он выпустил их, они трепетали, как тысячи разрозненных листов бумаги, унесенных ветром. Эти воспоминания боролись за то, чтобы подавить мои настоящие, и я позволил им это на несколько секунд, чтобы я мог узнать именно то, что Том хотел, чтобы я увидел. Я увидел, что он изменил моих дядю, тетю и кузена. Я увидел, что он изменил Криви, тебя. Он даже изобразил Драко Малфоя великим человеком. А потом я увидел образ моей матери, пытающейся спастись. Я никогда не был так зол, как когда увидел это. Это отняло у меня все силы, даже больше, но мне удалось запереть все эти ложные воспоминания в коробку и бросить их в пропасть, в которую я никогда не загляну. А потом я вырастил вокруг своего разума розовый лес, полный шипов, чтобы Том никогда больше не смог заглянуть в мою голову, чтобы он никогда не увидел, что я отверг все его воспоминания. Он ничего не заподозрил.              — Но когда на следующее утро взошло солнце, то же самое произошло и с самой трудной задачей. Я должен был притворяться. Я должен был высоко поднять голову и стать тем Гарри, которого пытался создать Том. Иногда я спотыкался. Но это был почти безупречный фасад.              — Почему ты мне не сказал? — Гермиона подняла голову и пристально посмотрела на Гарри. — Я могла бы помочь тебе, ты не создан для такого рода вещей.              — Я не сказал тебе, потому что... — Гарри громко сглотнул. — Потому что ты тоже должна была в это поверить. Если ты, великая и могучая Гермиона Делакур, поверила в этот поступок, то Том Марволо Риддл, черт возьми, тоже поверил бы.              — Я могла бы притвориться.              —Вряд ли тебя можно назвать актером. — Гарри слегка улыбнулся. — Я тоже, если уж на то пошло, но у меня был человек, которого я любил, ради которого я это делал, и именно это подтолкнуло меня к этому.              — Риддл, — сказала Гермиона резким голосом. — Я не могу искренне поверить, что ты мог любить его после того, что он пытался сделать с тобой.              — Я его очень люблю. — Гарри посмотрел на дождь и тихо вздохнул. — Я любил его очень сильно. Он предал меня, но, тем не менее, это была задача, которую нужно было выполнить.              — Но почему? — Гермиона крепче сжала его руку. — Ты не сказал мне, почему ты это сделал.              — Думаю, что да. — Губы Гарри печально скривились. — Том однажды сказал мне, что для него уже слишком поздно. Я – продолжаю – пытаться доказать, что он неправ. Видишь ли, моя работа не была доведена до конца. Мне еще предстоит доказать, что человек, ушедший во тьму, может снова выйти на свет.              — Ты собираешься удерживать фасад, пока снова не «станешь» Светлым? — потребовала ответа Гермиона. — Чтобы доказать Риддлу, что это возможно? Как долго именно ты планируешь этим заниматься? Притворяться?              — Сколько бы мне ни пришлось. — Гарри стиснул зубы. — За последние недели я сказал и сделал несколько ужасных вещей, Гермиона. И я сожалею об этом, но это должно быть сделано, если я собираюсь однажды показать, как лорд Волан-де-Морт снова увидит свет.              Все время, пока они разговаривали, чары, скрывавшее их настоящие голоса, начало исчезать, как и каждую ночь, пока не обновлялись утром.              К этому моменту Гермиона снова могла слышать Гарри, того Гарри, которого она знала семь лет, и это был его собственный голос – правдивый и чистый, безо всякой лжи, чтобы скрыть это.              На вершине Северной башни Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер поговорили в последний раз. За одну последнюю ночь до того, как действие должно было начаться снова.              Гарри взял свою палочку из рук Гермионы и поднес ее к тусклому лунному свету, пробивающемуся сквозь завесу дождя. Трещина на ней была жирной и черной. — Эта трещина появилась после того, как я наложил проклятие Круциатус, — сказал он. — Моя собственная палочка думала, что я другой человек, что я злоупотребляю ею. Скоро мне придется покупать новую. Когда это произойдет, не могла бы ты… не могла бы ты сохранить мою старую палочку для меня?              — Ты бы отказался от своей оригинальной палочки? — недоверчиво спросила Гермиона.              — Моя палочка не верна этому новому Гарри, — сказал Гарри мрачным тоном. — Придет время, когда я смогу вернуться к себе. Тогда я найду тебя и верну себе эту старую. Когда этот день настанет, я надеюсь, мир, в котором мы живем, станет намного светлее.              Гермиона покачала головой – из ее глаз снова потекли слезы. — Я не знаю, смогу ли я это сделать.              — Ты должна, — яростно сказал Гарри, отстраняясь от нее. Он встал и протянул ей руку. — Именно поэтому я пытался держать тебя на расстоянии вытянутой руки, но ты вынудила меня, и теперь ты обязана стать актрисой в этой пьесе. Пообещай мне, Гермиона, что ты доведешь это дело до конца.              Гермиона перевела взгляд с его лица на протянутую руку, затем обратно. Затем она приняла его руку, и ее рывком подняли на ноги. Сжав губы в тонкую линию, она сказала: «Я сделаю все, что в моих силах».              Гарри вздохнул с облегчением. — Спасибо.              Прикусив губу, Гермиона потянулась к нему и заключила в последние объятия. Она прошептала ему на ухо, его мягкие волосы щекотали ей нос: «Ты был хитер, Гарри. Ты хитрый, больше, чем я могла когда-либо ожидать. Больше, чем любой другой человек, которого я когда-либо знала. Но, может быть, это и к лучшему».              Гарри обнял ее, прижимая к себе. — Я стал слизеринцем, — сказал он, и в его голосе была скрытая грусть. — Когда в Риме, поступай, как римляне.              Гермиона судорожно вдохнула. — Я буду скучать по тебе, Гарри Поттер, — прошептала она.       Хватка Гарри немного усилилась, но он ничего не сказал, и они стояли, обняв друг друга, это были самые тесные объятия, которые они когда-либо разделяли.              Оглушительный треск прервал этот момент.              Гарри и Гермиона подпрыгнули на фут в воздух, не отпуская друг друга, когда заклинание «Щита» разлетелось на тысячи осколков.              Вошел Том Риддл, и в его глазах была жажда убийства.              

***

             — Том, — в ужасе прошептал Гарри, а затем понял, что его руки все еще обнимают Гермиону. Он быстро отпустил ее, когда Малсибер, Лестрейндж и Нотт последовали за своим главарем в комнату, молча оценивая все в поле зрения. — Это не то, что ты думаешь.              Гермиона рядом с ним еле заметными движениями качала головой, как будто пыталась что-то сказать ему в тишине. Ее губы были сжаты и побелели. Но Гарри не мог прочитать ее.              — Гарри, — сказал Том, и его голос был тихим. Слишком, чересчур тихим. «Куда делся твой французский акцент?              Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать вопрос, а затем Гарри прикрыл рот рукой. Он даже не понял, что чары голоса исчезли. Сквозь пальцы он выдохнул: «Я могу объяснить».              — Тогда объясни. — Том едва скрывал свою ярость. Она пульсировала в его глазах, черная энергия, и это напугало Гарри. — С меня хватит этого. Объясни мне, почему весь этот год у тебя был французский акцент, но он внезапно стал английским. Объясни мне, почему Делакур обвилась вокруг тебя, как обычная уличная шлюха. Объясни мне, почему твоя двоюродная сестра по отцовской линии - грязнокровка, рожденная от двух магглов, и все же твой отец чистокровный. Объясни мне, как это маггл и чистокровный могут быть братом и сестрой. Объясни мне, Гарри, я жду!              Его голос начал набирать громкость, пока не превратился в полноценный крик.              Позади Тома Лестрейндж и Нотт отшатнулись. Даже Малсиберу хватило порядочности выглядеть слегка встревоженным.              — Я... — Взгляд Гарри скользнул по комнате, ища спасения в любой форме, но ничего не нашел. Он снова встретился глазами с Томом, заставляя себя не вздрагивать от неприкрытой ярости, которую увидел. — Я буду честен с тобой, Том. Гермиона... она не моя кузина. И... не из Франции.              Том медленно кивнул головой, не отрывая взгляда от Гарри. Вдалеке прогрохотал гром. — Похоже, из меня сделали дурака.              Лестрейндж и Нотт отступили на несколько шагов, Малсибер отступил на дюйм.              Гарри поспешил возразить. — Нет…              — Гарри Делакур вообще твое настоящее имя? — спросил Том, и Гарри захотелось, чтобы он снова повысил голос, потому что все было лучше, чем эта оглушительная тишина. Эта нежная ярость.              Гарри не ответил, и поэтому вообще никто не произнес ни слова. В тот момент было отчетливо слышно каждое стуканье дождевой капли по крыше.              Наконец, Том взял на себя смелость произнести еще несколько слов, которые оставили трещины в воздухе, окружавшем их всех. — Скажи мне, Гарри… с тобой когда-нибудь было что-нибудь настоящее?              Гарри прикусил губу и прошептал: «Я хотел быть с тобой. Это было по-настоящему».              Том фыркнул, жестокая улыбка искривила его рот. — Ты так говоришь после того, как мы застали тебя в обнимку с Делакур. Или нам вообще следует называть ее так?              Находясь рядом, Гарри слышал сердцебиение Гермионы, учащенный стук в ушах. Она была так же напугана, как и он.              Но это была не ее битва. Это была его битва. Он не мог позволить себе быть парализованным, пока нет.              Гарри сглотнул. — Мы с Гермионой не...              — Хватит врать, — прорычал Том, и раздался свистящий звук прямо перед тем, как в его руке появилась волшебная палочка. — Делакур слишком часто вставала у меня на пути. Изначально я считал ее достойным противником. Но теперь я вижу, что она по-прежнему не более чем мерзкая грязнокровка, ничем не отличающаяся от остальных. Ничем не отличающаяся от Роуэна Пула. Филлис Колберт. Миртл Уоррен. Что касается тебя, Гарри, я разочарован в тебе. Очень разочарован.              Гарри выпрямил спину, крепче сжал палочку. В его голосе прозвучал огонь, новообретенный и злобный. — Ты не имеешь права так говорить, Том. Это ты меня разочаровал. Ты пытался изменить меня с помощью Заклинания Ложной памяти, и я не могу простить тебе этого.              Глаза Тома слегка расширились. Глубокие и темные, темно-синие. Океан, в котором можно потеряться. Океан, в котором можно утонуть. — Откуда ты об этом знаешь? — требовательно спросил он.              Непрошеный взгляд Гарри метнулся к Лестрейнджу, притаившемуся на заднем плане. Его лицо было белым, как парящий там череп. Лестрейндж едва заметно покачал головой, и взгляд Гарри вернулся к Тому.              Но Том уже видел это.              Он повернулся и внимательно посмотрел на Лестрейнджа, прежде чем сказать опасным шепотом: «Ты рассказал ему?»              Нотт и Малсибер тоже повернулись и уставились на него. Лестрейндж застыл на месте, как кролик, попавший в свет автомобильных фар, и ничего не ответил.              Почувствовав отвращение, Том снова отвернулся. — Я разберусь с тобой позже. Возможно, я мог бы пытать и тебя, и Делакур одновременно. Казалось, раньше она тебе так нравилась, в конце концов, ты так старался залезть к ней в штаны...              Гарри сделал шаг вперед, подталкивая Гермиону за собой. — Ты никого не пытаешь, Том.              Том устремил злобный взгляд на Гарри. — Отойди с дороги.              — Нет.              Том высунул язык и облизал губы. В его глазах был безумный огонек. — Ты действительно не хочешь вставать между мной и человеком, который попал в мой черный список.              Гарри зарычал, оскалив зубы, и рассек воздух своей палочкой, защитная линия с шипением прошла по земле, отделяя его и Гермиону от других слизеринцев. Все вспыхнуло белым пламенем. — К черту твой черный список, Том Марволо Риддл.              Черты лица Тома слегка разгладились, как будто он только что пришел в себя. Но затем он сказал: «Так вот оно что. Ты бы предпочел ее... мне.              Гарри заколебался и посмотрел через плечо на Гермиону. Она сжимала свою волшебную палочку, костяшки пальцев побелели, а губы слегка дрожали.              Она верила, что он не выберет ее.              К сожалению, Гарри повернулся к Тому. — Сегодня ты сказал мне, что любишь меня. Но если бы ты действительно любил меня, ты бы не заставлял меня выбирать.              — Любовь, — выплюнул Том. — Каким-то невозможным образом я люблю тебя. И все же ты не любишь меня. Теперь я вижу, что любовь делает нас слабыми. Я был прав, что боялся этого, а ты говорил мне обратное, все время видя Делакур, когда я стоял к ней спиной. Ты разыгрывал меня, Гарри.              — Я никогда не разыгрывал тебя! — рявкнул Гарри, широко раскинув руки. — Это ты разыгрывал меня, говоря, что любишь меня. Что за чушь собачья. Ты не любишь меня. Если бы ты любил меня, ты бы никогда не пытался изменить меня с помощью заклинания ложной памяти. Гермиона - единственная, кто любит меня. Она единственная, кто была верна мне все эти годы, она единственная, кто предпочел бы умереть, чем заставить меня стать другим человеком. Если ты этого не видишь... тогда, боюсь, я больше не верю в тебя, Том.              Губы Тома сжались, зрачки расширились так широко, что радужки почти полностью исчезли. Плоские и черные глаза акулы. — Я даю тебе последний шанс действовать, Гарри. Возможно, ты солгал мне, но ты все еще мой, и я не причиню вреда тому, что принадлежит мне.              — Я не принадлежу тебе. — Гарри взмахнул палочкой, посылая в Тома полосу алого света, разрывающую ярко-белую линию между ними.              Том отклонился, дикая ярость отразилась на его лице.              Гарри едва успел пожалеть, что только что затеял дуэль, потому что Том бросил в него стену огня, а Гарри вызвал волну воды, погасившую пламя.              Гермиона, Лестрейндж, Нотт и Малсибер в тревоге отступили, отступив за периметр комнаты.              Том нырнул под пять последовательных осколков льда, которые Гарри послал в его сторону, прежде чем отбросить огромную грозовую тучу, оживленную мерцающими языками молний.              Гарри собрал облако в массивный толстенный пузырь и отправил его обратно в направлении Тома. С гримасой Том поймал пузырь и отправил его в окно. Он наколдовал хлыст концом своей волшебной палочки, обмотав им лодыжки Гарри.              Гарри рухнул на землю и покатился, посылая в Тома Режущее Заклинание. Короткое, острое заклинание попало Тому в висок, рассекая кожу, и пока Том моргал, отгоняя кровь от глаз, Гарри удалось освободить лодыжки.              Он покрутил палочкой в воздухе и крикнул: «Expecto Patronum!»              Его олень вырвался из кончика его волшебной палочки и бросился на Тома, опустив рога для битвы. Когда Тома на мгновение ослепил свет, Гарри взмахнул палочкой и сказал: «Confringo!»              Том вслепую заблокировал заклинание, пытаясь увернуться от света, но лучи упрямо следовал за ним.              — Stupefy! — Затем Гарри послал парализатор - его Патронус долго не продержится без Дементора в поле зрения.              Заклинание отлетело назад, направленный в Гермиону, которая поспешно сотворила заклинание щита, чтобы защитить себя.              Рога исчезали, и олень повернул голову к Гарри, как будто предупреждая его.              Дерьмо.              Как только Патронус исчез, Гарри понял, что вполне может потерпеть поражение.              Он сделал последний рывок, последнюю попытку. Он проскользнул за спину оленя и произнес нараспев: «Incarcerous!»              Заклинание достигло цели. Сразу же большие коричневые веревки обвились вокруг Тома, связывая его руки по бокам и ноги вместе, когда Патронус превратился в бледную тень, а затем окончательно исчез.              Том споткнулся со связанными ногами, споткнулся и ударился головой о стену позади себя. Гарри возвышался над ним с бесстрастным лицом. Взгляд Тома был мятежным, когда он смотрел на победителя.              Дуэль закончилась, едва начавшись.              — Ни за что, — пробормотал Нотт, наблюдая за падением своего короля.              Гарри выиграл этот раунд, но он знал, что это потому, что Том был таким диким, таким эмоциональным. Исход дуэли мог быть совершенно другим, если бы Том не потерял голову. Но каким бы ни было нынешнее мышление Тома, это все равно была победа Гарри, и это было то, что имело значение.              Держа Тома на острие волшебной палочки, Гарри наблюдал, как Том с ворчанием освобождается от веревок.              — Прекрати это сейчас же, Том, — мягко сказал он. — Больше никаких драк. Ты проиграл честно, так что пришло время отступить.              Малсибер проскользнул к Тому, как верная тень. — Нам нужно идти, — посоветовал он, когда Том поднялся на ноги.              Мускул на челюсти Тома яростно задергался, но он сдержанно кивнул головой и повернулся, следуя за Малсибером и остальными, когда они выходили за дверь, бросая тревожные взгляды в сторону Гарри.              Гарри держал свою палочку направленной на спину Тома. Он хорошо знал Тома, и этот мальчик ужасно жульничал, если это обеспечивало победу.              Гермиона подкралась и встала рядом с Гарри, ее пальцы сомкнулись на его запястье. — Он уходит, — пробормотала она. — Опусти палочку, Гарри. Все кончено.              Медленно-медленно Гарри опустил палочку, когда Том приблизился к двери, не подавая никаких признаков того, что собирается оборачиваться.              Расслабив мышцы, Гарри посмотрел на волшебную палочку в своих трясущихся руках. Впервые он задумался, что именно он только что сделал. Он разрушил все притворство. Последние несколько недель прошли впустую.              Он все испортил.              Еще один раскат грома потряс землю, и она окутала голос, выкрикнувший худшее из всех проклятий.              — Avada Kedavra!              На мгновение у Гарри перехватило дыхание, и его глаза встретились с глазами Гермионы. Гарри слышал проклятие, но на самом деле не слышал его. Оно просто эхом отдалось в его голове. Бессмысленные слова.              Была доля секунды, в течение которой рот Гермионы приоткрылся, совсем чуть–чуть - болезненное выражение легкого удивления. Они с Гарри молча уставились друг на друга, когда зеленый свет поглотил ее тело. Затем она больше не смотрела на него, и только он смотрел на нее.              Тело упало на пол с тошнотворным стуком.              Молния расколола атмосферу.              — Гермиона? — прошептал Гарри, уставившись на нее сверху вниз, не в силах понять, что только что произошло. Он опустился на колени рядом с ней, слегка потряс ее за плечи, как будто она спала. — Гермиона? Гермиона, ты должна проснуться.              Его голос звучал еле слышно в ушах, и она не пробудилась от своего вечного сна.              Пустые карие глаза уставились в потолок. Гермиона уже уехала далеко-далеко отсюда.              Осознание поразило его, как удар меча в живот. Это было почти физически больно.              Гермиона мертва.              

***

             Губы Гарри задрожали, когда он прошептал: «Нет. Нет. Гермиона».              — Черт, — произнес чей-то голос, а другой сказал: «Я ухожу».              Две пары ног сбежали обратно по Северной башне, но Гарри не смог сбежать с ними. В этот момент он был пойман в ловушку, и часть его всегда будет такой.              Подняв глаза, Гарри посмотрел на Тома, который стоял в дверях, все еще держа палочку в вытянутой руке. Лицо Тома было мрачным, как будто он только что выполнил надоедливую задачу, которую нужно было выполнить.              В ужасе Гарри снова посмотрел на Гермиону, распростертую перед ним на земле. Ее глаза все еще были широко открыты, губы слегка приоткрыты. Смерть, которой она не ожидала.              — Что ты наделал? — Вопрос прозвучал бессмысленно, когда Гарри произнес эти слова, и Том снова вошел в комнату. Лестрейндж все еще стоял в дверях, застыв. Он не сбежал с места преступления вместе с Малсибером и Ноттом.              — Я сделал то, что должен был, — сказал Том. — Я всегда защищаю свое.              — Ты убил ее, — Прошипел Гарри дрожащим голосом. Нужно было сказать гораздо больше, но из-за наворачивающихся на глаза слез и лишенного здравого смысла разума он не смог выдавить из себя ничего, кроме мучительного: «Зачем?»              Том не ответил, и Гарри больше ничего не сказал.              Но, когда его рука коснулась руки Гермионы, он почувствовал момент, когда она исчезла.              Пораженный, его взгляд метнулся вниз.              Она ушла.              Дрожа, Гарри провел пальцами по воздуху, гадая, какой трюк Том разыграл на этот раз. Но, судя по столь же озадаченному лицу Тома, это было вызвано силой, находящейся далеко за пределами их контроля.              Лестрейндж нарушил молчание приглушенным вопросом. — Куда она ушла?              Куда она ушла? Вопрос эхом отдавался в голове Гарри, когда он стоял на коленях на земле, совершенно одинокий. Тихий голос, очень похожий на голос Гермионы, прошептал в его голове, Или, скорее, когда она ушла?              Когда, подумал Гарри. Когда.              Чары Tempus.              Однажды Гермиона подсказала ему единственно возможный способ все исправить.              Тот, кто наложит заклинание Темpus, должен убить вас, пока вы находитесь во времени, в которое вас отправили.              Могло ли быть так, что именно Волан-де-Морт применил заклинание Темpus, чтобы отправить их назад во времени? Может ли быть так, что вопрос был не в том, куда ушла Гермиона, а в том, когда ушла Гермиона?              После ее убийства Томом… вернулась ли она в 1997 год?              Голосок Гермионы в его голове нежно погладил его и сказал: Молодец, Гарри. Теперь присоединяйся ко мне в будущем.              Пришло время для одного заключительного акта.              — Убей меня, — прошептал Гарри, поднимая пальцы и уставившись на них остекленевшими глазами.              — Что? — спросил Том. Он делал детские шаги навстречу Гарри, медленно, но постепенное продвижение.              — Убей меня, — повторил Гарри, его руки безвольно упали по бокам. Он поднял голову и встретился взглядом с Томом. Зрачки больше не были расширены, черты лица не были искажены уродливой яростью. — Я больше не могу этого делать, Том. Я не могу.              — Я не собираюсь убивать тебя, Гарри. — Том криво улыбнулся. — Не важно, что ты лгал снова и снова. Не важно, что я даже не знаю тебя настоящего. Я никогда не смог бы убить тебя.              — Понятно, — глухо сказал Гарри, поднял палочку и сотворил кинжал из воздуха. Том резко вдохнул. Позади него Лестрейндж издал негромкое восклицание.              Рукоять легла в ладонь Гарри, и он обхватил ее пальцами, поднимая, чтобы рассмотреть. Лезвие было зазубренным, острым. Оно должно сработать.              — Положи нож, Гарри, — приказал Том, его глаза стали круглыми, как блюдца.              Гарри слегка обиженно улыбнулся ему. — Если ты не можешь найти в себе силы совершить этот поступок, я сделаю это сам.              — Ты ведешь себя нелепо. — Том настороженно подошел ближе. Он протянул руку. — Ты не убъешь себя. Пожалуйста, передай клинок мне.              Гарри слабо пожал плечами. — В чем смысл? Я нужен тебе только как инструмент. Единственный человек, который любил меня таким, какой я есть, ушел. Я... совершенно одинок.              По его лицу скатилась слеза. Эта единственная слеза была настоящей.              Том опустился до уровня Гарри. Это было так, как будто сумасшедшего лунатика из прошлых минут никогда не существовало. Это было так, как будто он никогда не совершал убийства.              Глаза Тома были нежными, когда он большим пальцем смахнул слезу. — Ты сломлен, — сказал он. — С тех пор, как умер Пул, ты всегда был сломлен. Но я обещаю исправить тебя. Позволь мне наложить на тебя Чары Ложной памяти, Гарри, на этот раз по-настоящему, и вся эта боль уйдет.              Он осторожно вытащил кинжал из руки Гарри.              Гарри сидел, недоверчиво уставившись на свою пустую ладонь, не в силах осознать происходящее. Его глаза затуманились.              — Все будет хорошо, — успокаивающе сказал Том, убирая кинжал подальше от Гарри. — Все будет хорошо.              Гарри неподвижно опустился на колени, а затем обнял Тома, уткнувшись лицом в плечо Тома и безутешно рыдая.              Он не мог видеть улыбку Тома, но чувствовал ее. Это была улыбка, которая говорила: «Я победил».              Это была победная улыбка.              Ливень наконец прекратился, и воздух был свеж от дождя.              Лестрейндж на цыпочках вошел в комнату. Он робко спросил: «Что мы скажем профессорам? Что мы скажем им, что случилось с Делакур?»              Гарри оторвал лицо от плеча Тома, остановив взгляд на Лестрейндж. Они больше не были полными слез, опухшими. Это были свирепые глаза человека, который больше не был потерян и, наконец, заново открыл путь. — Что случилось с Делакурами, — поправил он.              Том и Лестрейндж озадаченно посмотрели на Гарри.              Они больше не были сбиты с толку, когда Гарри сомкнул руку на запястье Тома и вонзил кинжал себе в грудь.              Том взвыл от ярости, выдергивая кинжал. — ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ГАРРИ!              Неподдельная агония захлестнула чувства Гарри, и он задыхался, кашляя кровью и слюной. Но эта боль была ничем. Когда умер Сириус, когда умер Дамблдор, когда умерла Гермиона , Гарри смотрел прямо сквозь врата ада, и он выжил, чтобы рассказать эту историю.              Это… он повторил бы это десять раз, если бы это означало, что он может вернуться к самому верному товарищу, которого он когда-либо знал.              Он слишком долго убегал от Второй войны волшебников. Пришло время возвращаться домой.              Теперь его зрение было усеяно черными точками, сознание отключалось каждые несколько секунд. Вздрогнув, Гарри понял, что Том уложил его на спину и зажимает рану пальцами, пытаясь остановить кровотечение.              Лестрейндж наконец-то откланялся.              — Т-т-ты... — Слова отказывались слетать с губ Гарри. Они дрожали, деформировались, и Том яростно дышал. Он взял свою волшебную палочку и попытался залечить повреждения, но это было бесполезно.              В конце концов, ты не специализируешься на исцелении. Мысль пронеслась в голове Гарри, как мечта наяву. Ты специализируешься на убийстве.              Мир вращался, кружась черными пятнами.              Подожди. Еще так много всего нужно сказать.              Гарри сделал небольшой вдох, но внезапно подавился им. Из уголка его рта потекла кровь.              Том повторял «Гарри» снова и снова, превратив это в свою мантру.              — Т-Т-Т– — Гарри запнулся, и его возлюбленный, его враг заткнулся, узнав начало его имени.              — Что ты наделал? — сокрушенно спросил Том, глядя на Гарри сверху вниз, и Гарри позволил себе потеряться в этом море глубокой-глубокой синевы.              — О-однажды, — начал Гарри, и слова отказывались слетать с его губ. Он попробовал снова. — Когда-то я-я-я... я-я-лю-лю-б-любил тебя.              Он дрожал от усилий, его зрение расфокусировалось. Он заставил себя вернуться в настоящее, каким бы болезненным это ни было.              — Б-б-б– — кровь выступила пузырями на его губах. — Но т-ты... н-н-никогда не п-п-любил м-м-м–              —Нет. — Том прервал его шепотом, целуя в лоб. Он отбросил палочку в сторону и теперь сжимал пальцы Гарри, как спасательный круг. — Это неправда. Я люблю тебя больше самой жизни.              Кровавая улыбка скользнула по губам Гарри. Его время почти истекло, и он больше не боялся неизвестности, которая лежала перед ним. — Т-тебе н-нр-нравится эта идея, — сказал он, пытаясь отдышаться, борясь с этими проклятыми черными точками, которые занимали большую часть его зрения. Теперь он не мог сосредоточиться ни на чем, кроме этих глаз, парящих над ним. — Ты лю-любишь ч-ч-то, кем я мог бы... стать.              Эти прекрасные голубые глаза наполнились болью. — Не смей умирать!              Кто говорит? Было так трудно сосредоточиться. Были только точки, кружащиеся в воздухе, как циклон.              Конечно... конечно, голос принадлежал человеку, которого он когда-то любил. Человеку, который когда-то любил его.              Было время для последнего прощания.              Он сотворил последний вздох, последний магический трюк и пробормотал: «Прости. Но сейчас я должен идти».              Мир канул в лету.