Свидетель

Допускаю, со стороны всё кажется крайне возмутительным. Как мог «легендарный» Командир столь вопиюще нарушить технику безопасности? Возможно ли, тот кто, считался «главным» оружием Союза, фактически проваливает работу Куратора даже не приступив к ней? Так опозориться перед существом, старше самой жизни! Может быть, ответ прост, и перед вами просто выживший из ума старик, не стоящий никакого внимания? Если он готов так легко отдать свою жизнь. Люди, к сожалению, сильно переменчивы, бывает, вначале говоришь с другом и товарищем, а под конец — с врагом народа. Со временем мы, увы, не молодеем, и если когда-то позволяли себе осуждать наших родителей и стариков, то, приблизившись к их возрасту, понимаем, насколько похожи. А возможности спросить уже и нет… Мне не за что извиняться перед тобой, неизвестный читатель, как нет смысла просить прощения за то, что было совершено когда-то в прошлом. Всё, о чём прошу, это терпение. Не понимание, но терпение. «Легенды» лучше держать на расстоянии, а ещё лучше, когда они мертвы. Мертвецам проблемы и мнения живых неинтересны, свою работу они выполнили. «Мёртвые легенды», навеки записанные в историю нашего вида, как маяки, освещающие путь в океане вечности. Или как те самые очерченные границы действий, за которыми мы теряем свою человечность. Если же ты допустил ошибку, подойдя к «мифу» слишком близко, немедля магия пропадает, Fata Morgana развеивается, обнажая человека, в определённых обстоятельствах поступившего так и никак иначе. Мой путь, мои обстоятельства привели за простенький стол конспиративной квартиры, которую делю с Малине. Она сейчас в другой комнате предаётся неясным размышлениям после недавних событий, до которых нам следует ещё дойти. «Отмашка» на начало операции не пришла, остаётся ожидание, ожидание и ещё раз ожидание. С иной стороны, я могу посвятить время этим записям. Тому, что, как я надеюсь, никто никогда не прочитает за ненадобностью. Я молюсь всем известным богам, в которых никогда не верил, чтобы в итоге эти бумаги не потребовались. Не из страха за свою жизнь, но из страха перед неизвестностью. Не знаю, при каких обстоятельствах ты, мой неизвестный читатель, сейчас знакомишься с написанным. Но заклинаю тебя не делать никаких поспешных выводов. Пусть только в этих бессмысленных записях будет то, что Объект держала мою еле сопротивляющуюся тушку ровно до момента, пока звуковой сигнал костюма не объявил, о скором истощении запасов воздуха. Или о том как она не проронив ни слова, просто смотрела в глаза. Достаточно невмешательства, чтобы Командир ставший Куратором умер. Если не от отсутствия воздуха, то от турелей. Однако Малине зорко следила, не пытаясь совершить каких-либо предрассудительных действий. Не стоить думать о долге или рисках, никто не запрещал не вмешиваться в попытки умереть. Мы ещё не раз вернёмся к подобным странностям в контексте произошедших и будущих событий. В любом случае после инцидента меня поместили на карантин. Это одно из требований комплекса: любой, кто взаимодействовал с Объектом, обязан пройти карантинные мероприятия с целью выявления вероятного заражения. Скажете, излишне? Однако помните, с чем мы имеем дело. В вопросах подобного плана нет понятия «излишне». Только «необходимо». Еда и вода по расписанию, турели, изоляция, кровать, стол, да и монитор для связи с Объектом. Куратор в конце концов. На фоне последних дел хотелось немного отдохнуть, поэтому, недолго думая, прилёг на кровать и тут же вырубился. Чтобы спустя неопределённое время проснуться от странного ощущения в руке, и с трудом разлепив глаза, увидеть фигуру в скафандре аналогичным моему, с поправкой на матовое стекло, скрывающее личность, да небольшой докторский саквояж. — Переживаете, что резко станет хуже или пропаду куда-то? К чему такие сложности? С трудом соображая, что происходит, попытался пошевелиться, но вышло ровно никак, тело не слушалось. — Не могу знать, товарищ Командир, мне приказано сделать инъекцию препарата-ингибитора. — Простите? Предрекая твои вопросы, сообщу. Ни начальник комплекса, ни какой-либо отчёт не сообщили об ингибиторе. — Средство абсолютно безопасное для человека, но смертельное для Them-16. Спокойно, без шума, пыли или суеты неизвестный гость наблюдал, как жидкость из ёмкости плавно перетекает в мою вену. Моё лицо в тот момент передало всю гамму сомнений, мгновенно посетивших голову: неизвестный человек, неизвестная ведомственная принадлежность в комплексе исключительного уровня секретности, скрывающий лицо и предлагающий средство, о котором никто не сказал, но представляющее экзистенциальную угрозу для холодца на ножках? — Товарищ, вы, конечно же, были вольны отказаться от приёма препарата, если посчитали нужным. Однако вы никак не просыпались, а ждать, пока наконец очнётесь, совершенно не с руки, время, сами понимаете, вещь дефицитная. Поэтому делаю именно так, а не иначе. Не волнуйтесь, карантинные мероприятия никто не отменит. Голос гостя был спокоен, почти скучающий, будто он не нарушает все возможные и невозможные правила, а просто вышел покурить. К сожалению, расспросить больше не смог, глаза закрылись сами собой, а сознание выключилось. После пробуждения убедился, что гость пропал, очевидно, не оставив никаких следов, кроме следа в моей памяти и этих строчек. В скором времени и Малине вышла на «прямую линию», соскучилась вероятно. Первые минуты она просто молчала, сохраняя человеческий облик, неотрывно играя в гляделки, восседая в знакомом кресле. Какие мысли крутились в её нечеловеческом сознании? Обо мне и моих внутренних демонах? О страхе? О ней самой? О будущем? По непроницаемому лицу невозможно что-либо угадать, а неморгающие чёрные глаза чем-то напоминали стеклянные. — Я думала, ты иной. — насмотревшись и придя к каким-то выводам начала девушка, или просто надоел мой игнор, поэтому взяла вопрос в свои опытные щупальца. — Действительно? Что ж, поздравляю, не первая. Европейцы во время войны считали, что киборг, такой же, как Волков, слишком уж эффективно выполнял задания. Некоторые наши товарищи полагали, что у меня некий «супермозг», оттого знаю будущее и даже больше, могу на него влиять. Помнится, даже кто-то выдвинул гипотезу, что ни много ни мало, а пришелец из будущего, использующий секретную советскую машину времени, и своими действиями меняющий ход истории. Мол, в крайне мрачном будущем мы не просто проиграли, а проиграли с треском, и единственный шанс спасти нашу страну — это изменить само время. Меня, помнится, даже спрашивали, где же эта самая машина времени запрятана. Увы, мой спич не произвёл никакого впечатления, по крайней мере, видимого. — Ожидала, что ты будешь соответствовать делам, которые совершил. Тебя превозносят и ненавидят. Видела одного из главных оппонентов. Сосуществование требует согласованности. Оппонентов надо убедить или поглотить. Но ты… Ты другой. — Спасибо, конечно, за откровенность, особенно в части «поглотить», понимаешь ведь, каким рискам подвергаешь себя? — Я никогда не лгу, — решительно сверкнула всеми открывшимися глазами собеседница. — Никогда. Не так давно осознав себя, я не хочу терять свою кормовую базу и возможность симбиоза. Прошлый Куратор этого не понимал, глупый и недальновидный, боящийся собственной тени и цепляющийся за все возможности сбежать. Но ты иной. — ситуация повторилась, много-много глаз смотрели исключительно на меня, пытаясь то ли в чём-то убедить, то ли оценить мысли. — Мы похожи. Ничто и Нечто. Но я не могу понять тебя. Вы не можете жить без имени, без сути, без определения. Поэтому попытались себя убить? Я не могла такого позволить. Может попросите о поглощении? Я могу сделать это безболезненно. Или хотите просто быстро умереть? Могу помочь. Как я говорил, обращая твоё внимание на фундаментальную разницу в наших мировоззрениях вкупе с попытками Малине мимикрировать. Как и говорил нач. объекта, для неё мы просто кормовая база. Но вследствие взаимодействия с нашими мозгами наш агрессивный холодец на ножках стал разумно агрессивным, не обязательно жевать всё, что под рукой, так можно и самого себя уничтожить. Симбиоз хищника и добычи, их взаимосвязь и взаимозависимость в обитаемой среде есть один из двигателей эволюции. Поэтому хотела того Малине или нет, она зависела от нас не только из-за длинного кнута, но и из-за рисков «потерять» всё и откатиться назад в состояние просто агрессивного голодного и безмозглого киселя. — Хах…спасибо, твоё предложение весьма лестно… Последний раз, мне не давали никакого выбора, ну, до того как стал твоим Куратором меня назначили гробовщиком. Голова Малине чуть наклонилась вбок, демонстрируя непонимание. — Кем? — Тем, кто закапывает в земле умерших, — начал объяснять, собравшись с мыслями. — Хоронит, после на месте захоронения ставят памятник, как символ ушедшего, и в обязанности гробовщика входит уход за этим символом. Показалось или нет, но Малине всем телом содрогнулась, будто током ударили. Пусть это, может быть, обман зрения. — Не понимаю. Зачем бессмысленно растрачивать органику? Разве не правильнее её использовать? Вы же обладаете необходимыми технологиями? Как это связано с твоими действиями? Не понимаю. Ты пытаешься врать? Хотелось её осадить, но, припоминая, как резко реагировала на подозрения во вранье, предпочёл успокоить холодец с челюстями. — Прошу тебя, дай вначале договорить, потом подозревай. Это не для мёртвых, а для живых. Теперь голова была наклонена под идеальные 90 градусов, а глаза, все глаза, которые она выпустила, были сощурены. — Разве у вас достаточно времени, чтобы уделять внимание мертвым? Ничто, обеспокоенное мертвецами? Не понимаю. Если я теряю биомассу, это неприятно, но не более. Обычная реакция на раздражители. Нарастить не составляет труда. Вас несколько миллиардов человек на планете, почему тогда так обеспокоены умершими? Хотелось мне ответить как можно проще, но тут слова застряли в горле, а сердце будто сжалось в тисках. Хорошо собеседница не стала акцентировать внимание. — Знаешь… — вдохнув и с шумом выдохнув, пытаясь пересилить нежелание груди набирать воздух, однажды я прочитал, что, когда мы по-настоящему любим кого-нибудь, то вначале боимся, что он разлюбит нас, но на деле мы боимся, что разлюбим его, когда он умрёт и оставит нас… К сожалению грудь набирала воздух с огромным трудом, вероятно поэтому, от недостатка кислорода, перед глазами начали мелькать тени, которые быстро переросли в силуэты неспешно идущих людей. Людей ушедших когда-то в вечность, моих товарищей. От Тополова до Волкова, вереница ушедших друзей, с которыми мы работаил на благо страны. Спешить им было некуда, спешка осталась в жизни, смерть есть покой. Молчаливо, бесшумно, не оборачиваясь, с пустыми, расплывчатыми, будто старые фотографии лицами они шли и шли, один за одним. — Я не понимаю. — Донеслось откуда-то издалека, но слова не достигли моих ушей, взгляд неотрывно наблюдал за фантомами. Сердце пропускало удар за ударом, казалось, вот-вот откажет, ссылаясь на прошлые раны. Глаза жгло огнём желание закрыть, но не мог, держал широко открытыми. Боялся пропустить кого-то, показать неуважение или того хуже — проигнорировать. Казалось, Тополов, как когда-то в старые-добрые, рявкнет что-то вроде «Ну чего стоишь истуканом, наливай!», а Волков, несмотря на бытность киборгом, будет с серьёзно-каменным лицом говорить, каких успехов добилась его дочь. Последним из процессии шёл молодой лысый парень лет так 20–25, бородка с усиками едва-едва пролезли: «Я буду в ответе за страну, которую вы мне оставили! Не волнуйтесь, товарищ Командир!»… — Командир! Утробный, многогранный, слишком разный и одновременно звучащий в унисон голос был словно гром, выведший меня из анабиоза, сердце наконец начало гонять кровь по венам, а процессия растворилась иллюзией. Кряхтя, хватаясь за грудь, пытаясь вдохнуть побольше воздуха и вытереть слезящиеся глаза, пытался взять себя в руки, выходило из рук вон плохо. Будто смерть, показав товарищей, предъявила давно требующий оплаты счёт и теперь хочет забрать туда, по ту сторону. Но голос существа из недр планеты спугнул даже её. — Порядок… Всё в полном порядке… Полнейшем… — Пытаясь убедить скорее себя, чем её, говорил я, не видя практически ничего перед собой, но понимая, что Объект наблюдает. — Жизнь она… как коробка конфет, дешёвых, бездумных, небрежных, подарок, о котором никто не просит, который невозможно вернуть, потому что всё, что получишь взамен… это ещё одна коробка… Ты знаешь, что сделала Партия, когда получила в свои руки мою переломанную тушку? Конечно вначале вылечила, а потом в своей бесконечной благодарности назначила гробовщиком на кладбище, где хоронили моих друзей. — Командир. Меня к сожалению снова несло, было все-равно и на то, что едва не ушёл к богу босиком, и на то что единственная кто может мне помочь, это агрессивная субстанция неясного происхождения. И то, только словами. — Нет, ты можешь это представить своим желейным мозгом или что там у тебя вместо него? Каждый день. Каждый божий день. Ровно в 8:00 привозили новый гроб с моим товарищем. Вначале были «радикалы», конечно, «предатели» в глазах Партии, в военное время могли быть только расстреляны. Потом не переживший мою «награду» старик Тополов. Не забыли об остатках Волкова, покончившего с собой, не дав европейцам поймать себя. Последним был Юра… Ха… Молодой пацан, когда-то обещавший нам, «старикам», быть достойным страны которую мы ему оставим… — Командир… — 20–25 лет, как сейчас помню, шкет, чтоб мне на месте провалиться, юный талант с удивительной способностью влиять на чужой разум, знающий такие вещи, которые не знала ни одна энциклопедия. Мы его в шутку звали психиатром. А его, этот неогранённый алмаз, никто не хотел себе брать. Молод ишо. Неопытен. Способности странные. Напутает чего. И вот это юное чудо мы взяли к себе на работу и считай воспитание. Какая разница, что молод? Время проблему молодости решит, опыт нарабатывается жизнью, вопрос в готовности тратить первое и зарабатывать второе. У нашего пацана было и того, и того в избытке. И, клянусь всеми богами, если бы не Европейская война, если бы все сложилось хотя бы немного иначе в будущем, этот парниша действительно заменил бы нас всех. Гений вкупе с психиатрическими способностями мог стать козырной картой для нашей страны в будущем… Мог… Бы… Перед глазами снова встал гроб с его телом, последний в длинной череде похорон. Никто так и не сказал, что же убило пацана, максимум обмолвились о «неприживаемости гипермозга». Но я знаю. Вся вина лежит на мне. Не оказался рядом, когда был нужен больше всего на свете. Не помог советом. Не проконтролировал. Не дал по шее за спешку в нарушение техники безопасности. Мне не за что стыдиться в моей жизни, всё, что совершено, всё моё, ошибка ли, правильное решение ли, всё… Но не это. Я… — КОМАНДИР! — В этот раз она не просто кричала, а ещё как следует вдарила по своей секции, буквально. Как мне потом расскажут, она согнала имеющуюся биомассу в руку, напоминая всем присутствующим о законе сохранения массы. И о том, насколько по факту опасна и сильна Объект. Потому что меня буквально тряхнуло, как от хорошего такого подземного толчка. А в очередной раз пытающееся «встать» сердце снова заработало, ну или попыталось заработать. — Не смейте умирать у меня на глазах! Не смейте! — кряхтела, ревела, рычала, шипела, и всё это одновременно — огромная копна щупалец, ртов и глаз, извивающиеся за «человеческим» телом, вцепившемся в экран, неотрывно следя за моими потугами жить. — Живите! Живите! ЖИВИТЕ! Это прозвучит глупо, учитывая всё то, что я говорил, говорю и скажу о своей подопечной, но я не собираюсь кривить душой и врать. Тогда она спасла мою жизнь. Не знаю, по каким причинам, но моё сердце дважды «едва не встало» от нервного перенапряжения. Врачи расскажут об этом после того, как залетят в мою ячейку всей толпой вместе с оборудованием для реанимации. Как и то, что по неизвестным им причинам этот самый мотор работал со сбоями, порой буквально останавливаясь на секунду-другую, после продолжая работать, пока эта секунда не стала удлиняться в связи с неустойчивостью моего психического состояния. На мои вопросы о странном госте и инъекции ингибитора никто так и не ответил.