Глава 23
26 апреля 2025 г., 13:43
Как люди с этим борются?
Тэхен задает немой вопрос мирозданию уже не в первый раз за сегодняшний день, когда ловит себя на том, что взгляд не в силах оторвать: скользит им по фигуре в форме, мысленно облизываясь; подвисает на чужих повседневных жестах, видел которые сотни раз, однако только сейчас начал искать глубинные смыслы.
Вроде током можно биться, чтобы от нежеланных рефлексов избавиться?
Он задерживается на шевелящихся губах, пока Чонгук что-то говорит, и кисло морщится от элемента недосказанности, коей до сих пор фонит вопреки тому, что они уже видели друг друга в самом открытом виде. Тэхену адски не хватило яркости, и сей печальный факт лишь оживляет воображение, предвкушающее, как может ощущаться момент единения, если он полноценный.
Говорят, еще резинки на запястья цепляют, чтобы щелкать себя каждый раз, когда неверное поведение проявляется?
Тэхен ныряет в воспоминания, проигрывает их по кругу и под нос матерится, потому что физиология — предательница поганая — дает о себе знать тут же, давя стояком на ширинку. Он заходит за спину Джихена, позади которого, на стуле сидящего, возвышается, чтобы всей следственной группе воочию не демонстрировать плотскую одержимость одним-единственным детективом, что смеяться тихо начинает над какими-то словами Мару, в плечо его толкающей.
Это вообще нормально?
Сей вопрос становится вторым по навязчивости. Тэхену кажется, что с ним творится что-то, неплохо так напоминающее увлечение нездоровое. Похожее на знакомую ему наркотическую зависимость, потому что необходимость беспрестанно касаться зудит на трясущихся кончиках пальцев так же мучительно, как ломка лупит по вискам в худшие дни и скручивает каждую клетку организма адской болью.
Не может адекватное раззадоривать мысли до желания начать хвостом вилять подобно преданному псу и заставлять моментально забывать об окружающем мире. О сидящем перед ним Джихене, например, кому внимание привлечь удается не сразу — Тэхен пропускает его слова мимо ушей, наблюдая за происходящим у окна. Он замечает, что его зовут, только когда их компьютерный гений громко прокашливается.
Тэхен лицом к нему поворачивается, смотрит сверху, упираясь ладонью в спинку стула позади мужчины, и бровь вскидывает, обозначая, что готов слушать.
— Я сделал все, что мог, — Джихен кивает на монитор, где по десятому кругу проигрывается видео с камер наблюдения в доме Бенчхоля. — Еще улучшить качество не получится. Идиоты безмозглые, — он языком цокает недовольно и ерошит волосы сальные, о чистоте которых из-за круглосуточной работы в очередной раз забыл. — Элитный жилищный комплекс вроде, а на системах безопасности миллионы сэкономили.
— Застройщик спер бюджет под шумок, скорее всего, — комментирует Тэхен его замечание равнодушной очевидностью.
Он брови к переносице сводит, оценивая четыре окошка на большом экране, отражающие те части здания, где Киен засветился: наземная парковка, первый этаж, лифт и коридор, ведущий к квартире убитого. Как ожидалось, одежда Двойки скрыла любые отличительные черты: бейсболка и накинутый поверх капюшон спрятали оттенок волос, свободные брюки и черная толстовка размазали контуры фигуры, оставив для понимания исключительно базовые характеристики: высокий рост, хорошее телосложение — явно не брезгует физическими нагрузками.
Лицо преступник тоже утаил: не только маску до самых глаз натянул, но и камер избегал, словно точно знал расположение — возможно, имеет доступ к архитектурным планам зданий. На руках глухие перчатки — предполагал, что убьет; на ногах массивные ботинки на тугой шнуровке, напоминающие те, которые не устает ежедневно носить Чонгук — вероятно, может скрывать истинный размер ноги, предвидя, что по кровавым лужам отпечатки оставит. За плечами обычный черный рюкзак — быть может, орудие убийства притащил с собой, а не позаимствовал в квартире у жертвы, не зря ведь отпечатков никаких на рукояти не обнаружили. Выглядит при этом спокойным и уравновешенным — не трясется, к лихорадочным жестам не обращается, что противоречит характеру совершенного убийства.
Приходил просто поговорить, но что-то пошло не по плану?
К сожалению, дверь в жилище Бенчхоля в поле зрения оптики не попала. На преступнике нет формы доставки, да и коробок, за посылку которые можно выдать, тоже незаметно. Так что понять, почему его пустили, без беседы с самим Двойкой нереально.
Тэхен голову к плечу склоняет, изучая кадр, где Киен в лифте поднимается: стоит, опираясь ягодицами о перила, скрестив ноги и опустив лицо так, чтобы не только в объективе не мелькнуть, но и в зеркале на одной из стен не отразиться; руки спрятаны в карманы спортивных балахонистых штанов. Вся одежда черная, что, вопреки отсутствию смеси оттенков, должно было привлечь внимание прохожих или удачливых на встречу с ним соседей, ведь воспринимается жутковато. Однако опросы возможных свидетелей уполномоченными ничего не дали — Киена заметила только одна женщина, выдавшая что-то вроде: «обычный парень». Она даже цвет глаз, среди корейцев встречающийся крайне редко, не заметила.
Обычный. Ничего в нем, нахрен, обычного нет. Просто наторел в том, чтобы оставаться незаметным в толпе.
Что еще ждать от человека, который после Кукловода десять лет по углам ныкался?
Тэхен прикрывает глаза на пару секунд, делает несколько вдохов и выдохов, собираясь с мыслями, и просит Джихена проиграть видео еще разок, даже если уверен — очередной тупик, по камерам они ничегошеньки не узнают. Он дожидается, пока цифры в правых углах каждой сцены отмотаются назад на минуту, а после склоняется к экрану ближе, припадая локтем на стол. Его отвлекает шумное дыхание сидящего рядом мужчины, но гораздо меньше, чем бормотание мужчины другого — что все еще с Мару какие-то детали выясняет, греясь в лучах солнца, через окна проникающих.
Концентрация сдается Тэхену в кровопролитной бойне.
Он пробегается взглядом по кадрам видеозаписей без особого интереса, уже собираясь бросить беспонтовую идею, однако… Он дыхание задерживает, замечая в лифте секундный момент, который, впрочем, несмотря на крайнюю непродолжительность, холодным потом струится по позвоночнику сразу же, играясь на струнах паники.
Да ну нет.
— Можешь мне кофе сделать? — бормочет он тихо Джихену. — Подыхаю как спать хочется.
— Ладно, — беззаботно плечами пожимает тот и поднимается, позволяя немного расслабиться — не обратил внимания.
— Четыре ложки сахара, — бросает Тэхен вдогонку.
Он усаживается на чужой стул, дожидается, когда мужчина отойдет к чайнику и банке растворимого кофе, который тут пьют все редко из-за кофейни восемью этажами ниже, и, ухватив мышку, отматывает фрагмент в лифте чуть назад. Затаив дыхание, он следит за тем, как Киен ладонь из кармана достает, чтобы одернуть капюшон и лицо лучше прикрыть, и в этот самый момент рукав приподнимается над границей перчатки — буквально на пару сантиметров, что при плохом качестве мало что дает понять, однако очень да, если знаешь, с чем сравнивать.
Бинго.
Вот и причина выбора в жертвы Юн Еджин, и срок ее пребывания у преступника до убийства. У каждого поступка, даже совершенного психом с диагнозом, всегда есть логика — часто извращенная, мудреная, опирающаяся на травмы менталки, но существует в любом случае.
Главное ее понять.
Тэхен проматывает видео дальше, скрывая от коллег замеченное — вряд ли кроме него кто-то будет пересматривать записи снова, он только за сегодня сделал это десятки раз, а они и в предыдущие дни успели их поочередно изучить бесчисленное количество прогонов. Дождавшись, пока Джихен притащит ему запрошенное, он улыбается натянуто, благодаря, и распоряжается занести видеозаписи в список отработанных улик.
Тэхен возвращается к своему столу, опирается на него ягодицами и, пригубив кофе, сверлит профиль Чонгука взглядом, дожидаясь, пока тот обратит внимание. Но тот так увлеченно улыбается Мару, какие-то байки ей травя, что реагирует только тогда, когда кружка опустошается наполовину, а челюсти Тэхена от стискивания ныть начинают.
Чонгук быстро от Мару избавляется, когда ему, повернувшемуся к напарнику, кивком в сторону выхода указывают. Тэхен покидает общий кабинет сразу после него, и не сговариваясь они направляются в комнату отдыха. Оказавшись внутри, Чонгук быстро «выгоняет» двух молодых парней из стажеров, козырнув званием, и они остаются наедине.
Прежде чем завести разговор, Тэхен бегло изучает фотографии на стенах и цыкает недовольно — ну почему желаемое всегда получить так сложно? Разворошить прошлое Чонгука хочется до навязчивого зуда по коре головного мозга, однако, несмотря на то, что ему ручные разведчики отца подогнали информации целую папку, все важное достается по крохам.
— Тик-так, — дает знать о себе Чонгук, когда молчание затягивается.
Тэхен к нему оборачивается, щурится от яркого солнца, что в комнату заглядывает через окно, у которого напарник остановился, вальяжно опершись бедрами и отставленными назад ладонями о подоконник.
— Когда ты собирался мне рассказать? — вкрадчиво интересуется он, отчего Чонгук сразу же напрягается.
Правильно делает. Информация из разряда «охуеть как важна для расследования, дайте две».
— Рассказать что? — Чонгук старается выглядеть равнодушным, однако приподнявшиеся плечи и натянувшаяся на груди форменная рубашка — лучшие свидетели фальши.
Надо же, Тэхен учится этого человека понимать.
Он сохраняет молчание, лениво двигаясь навстречу. Чем ближе он подходит, тем сильнее линия челюсти замершего у стекла мужчины заостряется, и эта реакция одновременно и раздражает, и эго умасливает, ведь если Чонгук нервничает, значит, далеко не так к Тэхену равнодушен, как показать пытается.
Чонгук полностью застывает, когда к нему вплотную становятся, в глаза смотря пристально. Тэхен не опасается негатива в чужих радужках совсем, он руку протягивает, чтобы коснуться чужого голого предплечья из-за закатанных рукавов рубашки. Опустившись и чуть сдвинув края кожаных перчаток, он надавливает пальцами в ту точку, где явственно пульс ощущается.
Тук-тук-тук.
Сердце Чонгука выдает нервозность с потрохами. Тэхен же предпочитает назвать эмоцию более приятной — волнением.
— Подражание — высшая форма лести, — цитирует Тэхен чьи-то слова, совершенно не помня авторства. — Он скопировал каждую твою татуировку?
Веки Чонгука широко распахиваются с последним словом. Он бросает секундный взгляд Тэхену за плечо — убеждается, что дверь заперта, — а потом пытается руку отдернуть. Но его за запястье перехватывают, предвидя — сам ведь выдал причины своей «гаптофобии».
Тэхен голову к плечу склоняет, уже видя в чужой мимике ответ, но дожидается и словесного сопровождения, потому что утаенная информация — огромный скачок в понимании убийцы. За такое замалчивание Чонгуку светит настоящий срок. Это уже не просто характеристики внешности, это часть мотива.
И нет, Тэхен в жизни не напишет на напарника рапорт, ведь у них договоренность. Да и… если быть откровенным хотя бы с собой, «Чонгук за решеткой» не просто отсутствует в списке его желаний, оно одно из первых в тех событиях, которые он попытается предотвратить, возникни такой риск.
Но все же недовольство точит клыками по ребрам, потому что в доверии стоящего напротив мужчины он нуждается так сильно, что Тэхену больно физически.
— Он засветил татуировки на камеры? — Чонгук уточняет совершенно ровным, крайне тихим тоном, но лицо профилем поворачивает, не выдерживая твердого взгляда.
И это тоже неприятно на уровне физики.
— Всего на секунду, — отвечает Тэхен, переставая окольцовывать чужое запястье. Однако руку не убирает, поглаживает легко над краями перчаток. — Никто, кроме меня, внимания не обратил. Я велел убрать улику в отработанные, — поясняет подробности и, натянуто улыбнувшись, обещает: — Если не проболтаемся, проблем не возникнет.
Тэхен тоже подписывает себе путевку за решетку на пару лет за вот такие вот безалаберные решения, но у него на душе есть грехи и повесомее, так что…
Мелочи жизни в сравнении с тем, как благодарно смотрит Чонгук после сказанного, расслабляясь — у него даже плечи опускаются глазу заметно, вот настолько яркое облегчение его накрывает.
— Почему ты об этом молчишь? — задает Тэхен логичный вопрос.
Чонгук вздыхает тяжело и, извернувшись из ласковой хватки, отстраняется. Он отходит от окна к стене с фотографиями, но вряд ли действительно хочет изучить их по новому кругу — двигается хаотично, волосы, до этого уложенные волосок к волоску, ерошит.
И выпаливает, руками всплеснув:
— Ты как это себе вообще представляешь?
Чонгук оборачивается, и, когда их взгляды пересекаются, Тэхен бровь изгибает вопросительно, бедром о подоконник опираясь и руки на груди скрещивая.
Нет, он понимает часть мотивации молчания. Но ему нужно знать всю.
— Он со мной не просто соперничает. Не просто посчитал меня достойным и потому провоцирует на прямое противостояние, — говорит Чонгук с такой экспрессией в тоне, коей даже в момент юморных этюдов не отличается. — Он меня копирует, буквально отождествляет свою личность с моей. У него нет собственного «я», он пытается его построить с нуля и в образцы выбрал, блядь, меня, — он дыхание переводит, потратив весь запас легких на важные слова. — Это моментальное отстранение от дела и внутреннее разбирательство на сопричастие.
— Всех твоих близких начнут шерстить, — понимающе высказывает Тэхен. — И тебя не допустят, пока не будет железных доказательств случайности такого расклада.
Первое логичное предположение, которое, вероятно, возникнет у внутренних расследований, услышь они сей мелкий, но очень опасный факт — Двойка кто-то из родственников или друзей. Только близкий круг способен узнать человека настолько хорошо, чтобы начать восхищаться аж до подражания.
В случае Чонгука это даже почти так — Киен общался с Хосоком, а последний был самым что ни на есть ближайшим. Но как все уже поняли — Хосока никто и никогда не толкнет под траекторию косы правосудия.
— Скольких он успеет завалить до тех пор, пока я буду вынужденно сидеть на скамейке запасных? — риторически спрашивает Чонгук вещь, которой, вопреки всей морали, задаются не так уж много людей.
Для ублюдков из внутренних расследований жизнь случайных и не очень жертв не имеет никакого значения. Важна репутация бюро и звездочки за заслуги, которые они носят с гордостью, предав кого-то из своих же анафеме. Сам факт «интереса» Киена к Чонгуку удерживает его на грани постоянно, а то, что преступник настолько прикипел к старшему инспектору, что буквально ему подражает, — это полный крах карьеры.
Никто не станет искать причины в такой сложной переменной, как психика преступника.
Ее найдут в Чонгуке, лишь бы обезопасить систему.
— Хосок? — интересуется Тэхен.
Он полностью оборачивается, чтобы хорошо напарника видеть, усаживается на подоконник и беглым взглядом перепроверяет, насколько плотно дверь закрыта. К счастью, звукоизоляция в помещении отличная, так что подслушать их сложновато.
— Что Хосок? — не догоняет Чонгук.
— Я вижу в причинах подобного подражания романтическую привязанность, — жмет плечами Тэхен, стараясь казаться невозмутимым, хотя от одной мысли о том, что Киен может чувствовать к Чонгуку, его всего корежит, как металлическую арматуру под электродуговой плавкой. — Пообщавшись с Хосоком о тебе, он мог перенять чужие эмоции. Они были близки, так что твой бывший в какой-то степени тоже фундаментальная единица для примера, — а вот здесь уже не просто корежит, немного хочется убивать. — Самая простая логика.
Чонгук усмехается как-то странно — будто Тэхен глупость какую сморозил. Он делает пару шагов вбок и приваливается к стене там, где рамки фотографий отсутствуют и где между ним и вторым мужчиной остается расстояние не больше метра. Он макушкой бьется о серую преграду несильно и ладони в карманы брюк прячет.
Когда он начинает говорить, его тон звучит почти шепотом и крайне сухо, однако в равнодушие совсем не верится:
— Все немного сложнее, Тэхен, — Чонгук под нос едва слышно хмыкает. — У меня потрясающая семья. А ты все еще помнишь, кто его сдал в соцопеку? — Вместо ответа ему просто кивают. — За исключением некоторых моментов у меня отличная жизнь, карьера и уважение. У меня были, за рядом оговорок, потрясающие отношения, и у меня остались потрясающие друзья, — продолжает он сыпать голыми фактами. — У меня есть все, у него нет ничего.
— Он же не считает, что твой отец должен был взять его себе? — предполагает Тэхен ошарашенно, потому что звучит глупо.
Увы, глупо лишь для взрослого адекватного человека, не привыкшего инфантильно скидывать свои проблемы на окружение, на что Чонгук его внимание и обращает:
— Он даже для ритуала находит оправдание, — вкрадчиво напоминает он. — Он болен. Он притянет к ответственности любого, чтобы не навешивать ее на себя и окончательно себе психику не разворошить, — продолжает, заговорив еще тише. — Отец значимая для него фигура. Он понятия не имеет о своих родителях, по документам он в качестве первого взрослого в жизни знает только Чон Совона, у сына которого, насколько ему известно по рассказам, великолепная жизнь и есть все, чего его детский дом, а потом и Кукловод лишили. Вот самая простая логика, а не абстрактная влюбленность.
— Сам сын человек тоже великолепный, — задумчиво бормочет Тэхен. — И он в этом при личной встрече убедился, когда ты не пошел у него на поводу даже после пыток, — на последних словах он не может сдержаться — его тон сочится горечью. — Да, звучит правдоподобнее.
Чонгук вздрагивает — это заметно. А потом смотрит на Тэхена так осуждающе, будто тот не комплимент ему сделал, а в помоях извалял. И не только словесно.
— Завязывай с этой херней, — требует Чонгук твердо, но что-то подсказывает, что претензия звучит вовсе не потому, что кое-кому тут неприятно.
— С какой? — спрашивает Тэхен, ресницами пушистыми невинно хлопая. — С честностью?
Чонгук вздыхает тяжело. Макушкой к стене прижимается и смотрит исподлобья — ну хоть взгляд не отводит, уже какой-никакой прогресс.
Быть может, если с его губ почаще стоны срывать, он начнет наконец признавать?
— Тебя это смущает, — констатирует Тэхен, не боясь предать чужие реакции «огласке». — Когда я делаю тебе комплименты, тебя это смущает.
— Злит, — поправляет Чонгук, говоря сквозь зубы.
И, наверное, в этом даже есть доля правды, однако опять же — просто так ярость на доброту никогда не возникает.
— Ты не ответил, — Тэхен же решает, что в эту секунду лучше отступить, не перегибая.
Давление, тем более навязчивое, срабатывает с теми людьми, которые не уверены — в себе, в другом человеке, в обстоятельствах, тут как карта ляжет. Чонгук же не робкий далеко, он просто замороченный, ему в прошлой привязанности сердце в крошку размолотили. Тут давление лишь оттолкнет.
А Тэхен, может, и ловит себя порой на мысли, что отшатнуться подальше как физически, так и эмоционально — разумный выбор конкретно в этой ситуации. В контексте здравого смысла они двое при сближении как те два реактива, что от контакта могут рвануть сильным взрывом, однако следовать за правильной идеей ему совсем не хочется.
По крайней мере, пока не почувствует себя сытым.
Да и… Ну где Тэхен и где здравый смысл?
— Он повторил все? — задает он наводящий вопрос, когда ему так и не отвечают. Тэхен взглядом указывает на голые предплечья, где татуировки расползаются витиеватыми узорами, чей изгиб он не так уж давно проследил языком. — Каждую татуировку?
Чонгук веки опускает, и в этом чувствуется безмерная усталость. Как он вообще справляется с подобной зацикленностью человека, который убил десятки невинных?
— Я не видел его голым, но предполагаю, что все, кроме этой, — Чонгук указывает на бок, где одна из росписей по коже отличается, по скромному мнению Тэхена, от остальных, ведь напоминает то, как что-то цельное на зубчатых мышцах осыпается пеплом к косым. — В теории он до сих пор о ней не знает, я не перед таким уж большим количеством людей ее светил. Ее я сделал уже после и не у Еджин.
На упоминании погибшей девушки Чонгук запинается и кривится горько, что вновь рождает множество вопросов.
— Как ты с этим справляешься? — едва слышно спрашивает Тэхен тот, что волнует сильнее всего.
Чонгук усмехается безрадостно. Вновь смотрит прямо в глаза и выглядит откровенно больным — когда он перестает прятаться в ужимках и широкой улыбке, наружу выбираются усталость, недосып и отчаяние.
— А как ты думаешь? — отвечает он вопросом на вопрос.
Тэхен думает, что паршиво. И вновь вспоминает про плед, какао и нежные объятия.
Теперь к списку добавляется еще и метафорический напильник, способный справиться с цепями на руках Чонгука, которые ему навесил Киен извращенной привязанностью, ведь каждый поступок в таких условиях приходится выстраивать не только так, чтобы он на благо дела пошел, но и так, чтобы не спровоцировал убийцу.
Преступники с психическими заебами — в целом ситуация для следствия отвратительная. Преступники, настолько поглощенные детективом, — это то, что врагу не пожелаешь.
А Чонгук Тэхену совсем не враг.
Да и… если опять позволить себе откровенность, никогда им и не был.
* * *
Чонгук натужно вздыхает, нервно ослабляя галстук на горле, душащий его вообще не фигурально — дышать становится тяжелее вместе с тем, как журналисты задают все больше вопросов. Он прячется в дальнем углу, откуда открывается отличный обзор как на стоящего за трибуной Тэхена, так и на лица акул пера, что пялятся на красивого детектива так, будто готовы вот-вот броситься и глотку ему перегрызть. Лицемерные ублюдки. Стоит отдать Тэхену должное, справляется с атаками писак он превосходно: уместно улыбается и выдает не сильно черные шутки, призванные разрядить атмосферу; своевременно становится серьезным, когда звучат те вопросы, осветить которые необходимо, даже если не хочется; не ведется на заурядные провокации, ловко выруливая каждый диалог так, что прикопаться даже у самых притязательных ублюдков из числа выряженных представителей желтых журнальчиков не выходит. Чонгук мог бы расслабиться и довериться явному профессионалу, умеющему взаимодействовать со специфическим контингентом, если бы не притаившаяся в третьем ряду Юки, которая до сих пор не проронила ни слова — она вальяжно сидит рядом с коллегой, удерживающим камеру с эмблемой одного из телеканалов, и кончик ручки алыми губами покусывает, то и дело улыбки довольные давя. Пусть во время последнего разговора с Марком Чонгук и высказал бескомпромиссное требование не лезть национальной безопасности в дела бюро, а следовать плану и при необходимости лишь переключить внимание на нужные факты для того, чтобы обществу пыли побольше в глаза пустить, все же… После кадров с «матерью» и рассказа про контейнеры он условия еще раз не повторил. И сейчас безмерно корит себя за это, предчувствуя, что вот-вот «бомба» рванет. Более того — у него еще ряд проблем. Забыв о главных целях нынешнего этапа своей жизни, он сотворил столько глупостей, что страшно представить. Сейчас он не может гарантировать, что Марк о горизонтальном сближении с Тэхеном не в курсе — Чонгук абсолютно не уверен, что за ним, вслед за обвинениями в том, что он «проникся подозреваемым», сразу же не установили постоянную слежку. Если установили, Марку уже доложили, что Тэхен ночевал у него. И тогда… Все плохо. Наверное. Впрочем, все было плохо, даже когда Тэхен еще не начал мелькать ежедневно на горизонте. Сейчас все… чутье подсказывает, что очень скоро все пойдет по пизде. Будь Чонгук помладше — где-нибудь в периоде неадекватного на жажду приключений пубертата, — то, как развиваются события, его бы даже прикалывало. Такая себе игра на грани, напоминающая книжки для подростков, где герой наслаждается бьющим по вискам адреналином, выползая время от времени на обе стороны, а потом, когда вопрос все же становится ребром, выбирает согласно сердцу и обязательно побеждает, ведь, ведомые пером автора, от него рикошетят любые опасности. Идеальная история для пятнадцатилетней девчонки, обожающей потрепать нервишки под чашку какао выдуманными сложными выборами и неожиданными сюжетными поворотами. Но Чонгук достаточно вырос, чтобы понимать — жизнь всегда приводит к тем паршивым итогам, предсказать которые даже самому талантливому воображению не дано, потому что реальность всегда хуже фантазии. За погаными мыслями он пропускает, как Тэхен во всеуслышание заявляет о том, что позабытый в обществе Художник — не кто иной, как родной папаша Двойки. Он включается только тогда, когда по рядам журналистов проносится громкий гул. Он хмурится, изучая взметнувшийся десяток рук, и еще сильнее сдвигает брови к переносице, прислушиваясь к ответам Тэхена на вопросы, что сыпаться начинают бурным потоком. На одном из преступлений нашли фрагменты ДНК. Совпадение доказано. Изучен вероятный путь взросления преступника. Уточнены данные о мотивах и сужен круг подозреваемых. Остальное засекречено во имя безопасности расследования. Все как договаривались, вот только нервозность все равно не отпускает. Чонгук рот приоткрывает, втягивая в легкие побольше разгоряченного из-за количества людей в маленьком помещении воздуха, и опять устремляет пристальный взор к Юки. Однако та продолжает сохранять интригу, лишь лыбиться начинает радостнее, будто каждый ответ Тэхена вписывается в ее план. Что они с Марком задумали? Чонгук теряет Юки из внимания только тогда, когда от другого журналиста — никакого не фальшивого вроде как — звучит тот вопрос, который они с Тэхеном предсказали и продумали, как раскрутить для провокации связки крота и Двойки: — Если есть такая весомая улика, как ДНК, почему преступник еще не пойман? — спрашивает с последних рядов мужчина лет тридцати пяти, которого Чонгук уже видел несколько раз на подобных конференциях, но имени вспомнить никак не может. — Разве это не дает полиции преимуществ? — Видите ли, господин… — Тэхен выдерживает паузу, позволяя журналисту представиться, и улыбается ему уголками губ, настраивая на доброжелательный лад. — Видите ли, господин Мун, расследование — очень тонкая материя, его эффективность зависит от многих объективных и субъективных факторов. В случае работы с ДНК, если преступник до этого нигде не попадался, поиск усложняется сразу в сотни раз. Численность населения Сеула около десяти миллионов человек. Даже если подогнать характеристики под известные нам, это все еще остаются сотни тысяч возможных вариантов. Проверить всех просто нереально. — Все упирается в доступный бюджет? — вновь интересуется мужчина четко по предсказанному плану. Тэхен складывает руки на трибуне и, чуть вперед подавшись, склоняет голову к плечу, готовясь сказать то, что, вероятно, станет для одного высшего полицейского приговором. — В том числе, — кивает он, озвучивая то, за что комиссар, скорее всего, пропишет ему выговор, но вряд ли Тэхена это волнует. В конце концов, он ведь сам это предложил. — Но существует еще много узлов системы, затрудняющих расследование. Численность полицейских, их законные полномочия, расхождения в видении необходимых мер между полевыми сотрудниками и начальством… — Вы хотите сказать, что высшее руководство мешает расследованию? — Бинго. Юки задает именно тот вопрос, что должен заставить Киена подумать в верном направлении. Чонгук выдыхает протяжно под нос и смотрит на Тэхена, надеясь, что тот о подставе не догадается. Все же они обсудили, как завести диалог в эту сторону, и коллега Марка высказалась ровно тогда, когда ей велели. Тэхен ведется. Добившись одной нужной фразы, он ни единым шелохом мимики довольства не показывает и тут же идет на попятную, чтобы вместе с простенькой провокацией не подписать себе приказ об увольнении: — Я не сказал, что мешает, — с шутливым осуждением говорит он, посмотрев на Юки. — Я хочу донести лишь то, что каждое решение обсуждается на нескольких уровнях. Поимка убийцы всегда очень сложный процесс, его большая часть незаметна рядовому обывателю, но это совершенно не значит, что мы сидим на месте и позволяем преступнику разгуливать на свободе, — он вскользь цитирует положения статьи, и это тоже намек — чтобы добиться нужного эффекта, Киен должен почувствовать себя в опасности. — Огромное количество времени тратится на сбор доказательной базы и определение кадровых решений, наиболее результативных в зависимости от типа преступника, — он выдерживает паузу, чтобы обозначить вишенку на скисшем торте: — Не всегда такие решения оказываются в моменте правильными. Порой расследование затягивается только из-за того, что сверху приходит приказ, вынуждающий низы поступать против собственных инициатив. — Что сейчас делается для расследования? — подает голос другая девушка-журналистка. Она очень молода, явно проработала в этой сфере совсем немного, раз задает подобные вопросы — прожженные писаки, вертящиеся в темах правопорядка, прекрасно уведомлены, что ответа честного на обозрение публики никто в здравом уме не даст. Тэхен не теряет маски профессионализма и на секунду. И комментарий дает ровно такой же — пропитанный знанием дела: — Нынешние мероприятия по расследованию засекречены, — он отрезает бескомпромиссно, но не сильно злоупотребляет сталью в тоне, чтобы против себя не настроить. — Однако спешу успокоить, мы очень близки к поимке Двойки, — врет как дышит. — Но все же у меня есть просьба к каждому жителю города, — он обращается лицом к одной из ближайших камер, чтобы создать эффект личного разговора. — Не бойтесь позвонить в органы, если кто-то кажется вам странным. Вы можете думать, что у вас паранойя, но по статистике большинство убийц либо приходят с повинной, либо на их след полицию наводит ответственный гражданин, посчитавший кого-то подозрительным. В ваших руках спасение множества жизней. — И для чего тогда нужны вы? — раздается писклявый голосок Хван Суна, впервые дающего о себе знать после того, как Тэхен его осадил еще в начале конференции, стоило затронуть тему Чонгука. — Для того, чтобы, когда появится очередной подозреваемый, на основании улик доказать, причастен он или нет, — как само собой разумеющееся заявляет Тэхен, повернувшись к отвратному мужику. — Назначение полиции не только в том, чтобы вычислить преступника, но и в том, чтобы доказать его вину и не ошибиться. Чонгук, не будь вокруг него толпа чужаков, восхищенно бы присвистнул от самообладания детектива за трибуной, потому что он сам вряд ли бы сдержал язвительность сейчас. Даже, вероятнее, сболтнул бы посыл в пешее эротическое — завуалированный, конечно, но с потенциалом на выговор. Если начистоту, Тэхен пока наскреб себе на один с натяжкой, Чонгук к сему моменту точно уже успел бы обзавестись твердой десяткой. И именно в этот момент — будто чует запах гнильцы подобно бешеному псу — молодая женщина из третьего ряда ладонь с зажатой между пальцами покусанной ручкой поднимает, вновь привлекая к себе внимание отвечающего на вопросы детектива. Теперь точно не для того, чтобы расследованию помочь. — Подскажите, пожалуйста, — сладко тянет Юки, когда Тэхен кивком дает ей право говорить, — как рядовому гражданину понять, что перед ним тот, на кого стоит обратить внимание органов? Сердце Чонгука заходится галопом. Ему кажется, что он слышит тиканье стрелки, отсчитывающей секунды до громкого «Бум!». Тэхен же ничего не подозревает. Говорит все так же уравновешенно и по факту: — Чаще всего преступники, имеющие за душой много преступлений, легко сливаются с толпой, — он галстук поправляет, чуть ослабляя, и бледно улыбается, не отрывая взгляда от Юки и совершенно не понимая, что сам себя в ловушку загоняет. — Однако, когда мы слышим: «Он был обычным парнем, неспособным на преступление» — чаще всего это ложь, которой люди оправдываются, причем перед самими собой, — произносит Тэхен тверже. — Человек так устроен, что он чувствует угрозу, даже не зная о ней. Специфическое поведение серийных преступников заставляет насторожиться. Это либо какие-то проявления ОКР, либо странные фразы, либо навязчивое или, напротив, излишне отстраненное поведение. Такие вещи заметны всегда. — А существует какая-то статистика, когда родственники или близкие друзья замечали маркеры поведения, но рассказывали о них уже после поимки преступника? Юки прикусывает кончик ручки отбеленными зубами, ее губы расплываются в приторной улыбке, и в подобном лишь совсем несведущие не увидят намека. Чонгук плечами передергивает, когда вдоль позвоночника колет ледяными мурашками — ну ведь знал же, что так будет. — Статистика довольно печальна, — говорит Тэхен уверенно, смотря женщине прямо в глаза и без капли страха в твердом тоне; он все еще отвечает так, будто методичку по верным ответам вслух зачитывает, и все еще не догадывается, что его ведут петляющим путем в распахнутый острозубый капкан. — Даже если родственники не знают ничего напрямую, очень часто они догадываются, — поясняет банальность на всю гребаную страну, подписывая себе приговор. — Поведение преступников, похожих на Двойку, всегда отличается от обычного человека. Такое не пройдет мимо при постоянном контакте. Тем более если стоит вопрос проживания в одном доме. — Почему они покрывают? — не сдается Юки, тоже выполняя инструкции, которым учат первокурсников полицейских академий, прививая основы ведения допроса. — Ведь речь идет об убийствах тысяч человек, — а вот тут намеренно оговаривается, и еще до того, как следующая фраза прозвучит, Чонгук предсказывает ее практически дословно: — Это почти то же самое, как прикрывать мафиозные кланы. Разве халатность родственников — не одна из причин процветания таких преступных сфер, как, например, работорговля? Юки вновь позволяет себе сладкую улыбку и прямое «глаза в глаза» с Тэхеном, похоже начавшим догонять, что дело вообще не в Двойке. Чонгук мечет обеспокоенный взор в сторону трибуны и дыхание задерживает, считывая крохотные маячки реакции. Тэхен натаскан родителем и жизнью очень хорошо, он практически не выдает, что что-то понял, его замешательство скользит лишь в секундном поджатии губ, которое почти сразу сменяется подозрительным прищуром. — Все достаточно банально, госпожа… — Тэхен многозначительно замолкает, провоцируя Юки назваться полностью вместе с упоминанием журнала, чьим представителем та якобы является. Чонгук за щелчками не перестающих и на секунду снимать камер слышит фантомный звон осознания, потому что Юки уже представлялась, и повторным акцентом Тэхен, похоже, намекает отцу обратить внимание, чтобы тот после конференции бросился по следу. Когда женщина вновь называет фальшивое имя и такую же фальшивую причастность к известному в Сеуле изданию, Тэхен слабо улыбается, и фантомный звон становится оглушительным. Он вперед подается и произносит, четко выделяя каждое слово: — Чаще всего, госпожа Сато, родственниками руководит банальный страх, — говорит он вкрадчиво. — Чуть реже нежелание верить, свойство психики игнорировать или выжидающая позиция, — он пальцы на трибуне переплетает, и даже издали Чонгуку заметно, что непринужденного в этом жесте ничего нет — странно, что микрофон хруст костяшек не улавливает. — В самых редких ситуациях можно говорить о разделении ответственности. И вроде Тэхен не озвучивает ничего, компрометирующего его лично. Он даже не лукавит ни в одном предложении — это именно то, что является правдой жизни, о которой не принято рассуждать в приличных обществах, потому что под аккомпанемент прогнившей истины о человеческой природе сложно верить в лучшее будущее. Однако вот так, когда ответ на «интерес» Юки звучит с неприкрытым вызовом, распознать который в силах разве что Чонгук да засланные под видом журналистов агенты, щедро сыпанувшие завуалированных фраз между строк простого на первый взгляд вопроса, банальность из уст Тэхена слишком напоминает чистосердечное. — Вы намекаете на пособничество? — подталкивает Юки еще сильнее увязнуть в болоте. Но Тэхен оттормаживается очень вовремя. Он уводит взор к камере и вновь обращается к публике по другую сторону экрана: — Если вы оказались в подобной ситуации, всегда помните о том, что убийца, даже если он самый близкий вам человек, все равно опасен в том числе и для вас. Здесь, к сожалению, статистика тоже неутешительная, — говорит он с нажимом. — Если вы боитесь ответственности, вы всегда можете заявить анонимно. Дальше конференция идет в штатном режиме. Юки, выполнив свою задачу, голос больше не подает, да и остальные журналисты исчерпывают запас вопросов, вписывающихся в протокол, довольно быстро. Чонгук облегченно выдыхает, когда выходит Мару и завершает процесс, отпуская Тэхена отдыхать. Когда фигура детектива, подвергнутого публичной экзекуции, скрывается, нервы Чонгука трещат подобно хрупкому хрусталю. Он и не думал, что перенести всего какой-то час, длящийся очень долго из-за насыщенности, окажется настолько сложно. После того, как в отдельной комнатушке, что примыкает к конференц-залу, собирается вся вторая следственная группа — как выступающий, так и затерявшиеся в толпе зрителей, — их своим присутствуем «радует» комиссар, тоже пристально следящий за процессом. Кегван отводит Тэхена в сторону и недолго с ним общается, за чем пристально наблюдают остальные, не позволяя тишине нарушиться даже громким дыханием. Однако стоит комиссару удалиться, и начинают тут и там звучать хаотичные реплики. Лишь один Чонгук стоит поодаль, спиной к стене прижавшись и руки на груди скрестив, и не лезет с расспросами. Тэхен докладывает Мару, что Кегван «отругал» его за резкие реплики в сторону начальства на камеры, но в остальном признал выступление «подходящим ситуации», так что дает им полное добро на дальнейшее расследование, пока прокурор по делам СМИ не ошарашил общество в очередной раз, выступив с делом о клевете. Это звучит потрясающе, вот только Чонгуку расслабиться все равно не удается, потому что хорошо все лишь звучит, что заметно в том, как Тэхен, когда его оставляют в покое, отходит в дальний угол. Он присаживается на подоконник и резко вытаскивает телефон из брюк, который уже трезвонит — мелодии не слышно, но подсветка горит весьма красноречиво. Чонгук хмыкает, догадываясь, чье имя отпечатывается на экране гаджета новейшей модели. Он от стены отталкивается и лениво идет к Тэхену, наблюдая за тем, как тот хмурится и звонок сбрасывает. Замечая движение в свою сторону, Тэхен прячет телефон в карман, но тот успевает снова загореться. Впрочем, его снова игнорируют. — Все нормально? — интересуется Чонгук, присаживаясь рядом; бедро задевает бедро, и тонким отголоском под тканью проносится вибрация несмолкающего телефона, что почти сразу прекращается. — Вроде, — жмет плечами Тэхен, не прерывая слежки за Мару, общающейся с пресс-службой бюро о том, что можно пустить в печать от лица органов в довесок к вышедшей прямой трансляции. — Но перестрелять их к херам очень хочется. — Все прошло хорошо, — осторожно прощупывает почву Чонгук, пялясь на чужой профиль, по которому рябью пробегается уже знакомое отвращение. — Удовольствие, конечно, такое себе, — констатирует очевидное. — Так что… — он заминается на пару секунд и продолжает лишь тогда, когда ответом взор заинтересованный получает. — Спасибо? — выходит так робко, что аж вопросительно. — Ой да ладно, Чон, — фыркает Тэхен будто бы снисходительно, но по горящим глазам легко читается радость — такая же робкая, что и высказанная благодарность. — Ты бы справился не хуже. — Я бы послал Хвана в первую же минуту, — возражает Чонгук со смешком. — Ну… — Тэхен крайне талантливо имитирует задумчивость, постукивая указательным пальцем по губам. — Будем честны, он этого заслуживает. — Не поспоришь. Чонгук голову поворачивает, заметив периферийным зрением движение. — Ты молодец, — говорит Намджун Тэхену, подойдя ближе. Он окидывает взглядом сначала одного мужчину, потом второго и щурится подозрительно, улыбаясь, на что Чонгук демонстративно языком цокает, срывая с губ начальника смешок. — Мы с Мару решили остаток дня объявить внеплановым выходным, — уведомляет Намджун и указывает рукой себе за спину. — И с остальными подумали, что стоит отметить прекрасно прошедшую конференцию. Чонгук смотрит ему за плечо, где Юнги с Чимином о чем-то спорят. Он хмурится слегка, раздумывая о том, что неплохо было бы понаблюдать за новичком в неформальной обстановке, ведь раньше он как-то не уделял тому особого внимания. Они с Чимином познакомились крайне идиотским способом: впервые встретились в баре недалеко от бюро, где Юнги узнал воочию, что Чонгук вернулся, и застал Пак бывших напарников не в самом лучшем расположении духа: один надрывался, обвиняя собеседника во всех смертных грехах, а второй зеркалил такими же ядовитыми фразами в ответ, чтобы точно не дать повода вновь сблизиться. После той перебранки Чонгук особо новенького в отделе не изучал, ведь и повода не было. Однако теперь… — Я пас, — отвлекает от мысленных решений Тэхен, отвечая Намджуну. — Я с ног валюсь, так что лучше в любимую кроватку и проспать часов двадцать. — Через семнадцать нужно быть на работе, — парирует Намджун, с часами на запястье сверившись, на что Тэхен громко цыкает, имитируя расстройство. — Ну а ты? — спрашивают уже у Чонгука. И тот не задумываясь выдает: — Кот некормленный и три дня отвратительного сна, — Чонгук плечами жмет. — Так что я тоже предпочту отоспаться, раз наши церберы сегодня такие великодушные. — Восприму оскорблением, — легко принимает ответы Намджун и, отвернувшись и рукой махнув, прощается: — До завтра. Пока он отходит, Тэхен склоняется к Чонгуку и спрашивает полушепотом: — У тебя кот — отмазка на все случаи жизни? — Пусть отрабатывает свой корм, — со смешком отвечает тот. — Он и так живет на полном обеспечении без каких-либо обязательств. — Еще и лицо твое жрет… — Сечешь. В бедро вновь ударяется вибрацией чужого телефона, и, отодвинувшись, Тэхен громко языком цокает, прежде чем выудить трезвонящий гаджет из кармана. Чонгук косится и, заметив опять очень красноречивое «Инсон» вместо того, как обычно дети подписывают родителей, хмыкает. Выдержав пару секунд, Тэхен все же сбрасывает звонок снова. А после и вовсе отключает телефон. — Проблемы? — любопытствует Чонгук будто бы незаинтересованно совсем. — Не-а, — качает головой Тэхен, закидывая телефон в карман. — Отец знал, что сегодня эфир. Скорее всего, очень хочет донести до меня в очередной раз, как я паршиво с камерой взаимодействую, — он смотрит Чонгуку в глаза и улыбается вроде бы даже искренне. Если проигнорировать тонущую в темноте зрачков горечь, что стала очень знакома после черноты одной на двоих ночи. — Я его главный невыстреливший проект. Увы. Тэхен жмет плечами так равнодушно, что у Чонгука пропадает последнее понимание того, что делать дальше. У него все еще есть фундаментальный план того, как привести Киена в нужное время в нужное место и прекратить существование Двойки, однако, как разгребать остальное, у него ни единого представления. Судьба Тэхена — слишком весомая для его потрепанного хребта ответственность. Но скинуть ее с себя и вручить другим людям, которые ее жаждут и точно ей распорядятся грамотнее, он все еще не может. Чонгук успокаивается тем, что у него все еще есть время на маневры. И отмахивается от того, что в голове его вовсе не те мысли, которым там быть дóлжно. Когда дверь за последним лишним свидетелем захлопывается, Тэхен отстраняется от подоконника и, развернувшись, оказывается лицом к лицу с Чонгуком. Наматывает на кисть ослабленный галстук, другой рукой «шагая» пальцами вдоль застегнутых пуговиц. И тянет соблазнительно: — Я хочу стрелять, напиться и тебя. Тэхен выдергивает рубашку из-за пояса брюк Чонгука и проводит костяшками по вмиг напрягшемуся прессу, с удовольствием втягивая ртом чужой горячий выдох, через секунду последовавший. Он улыбается лукаво и, вперед подавшись, носом к скуле прижимается, жадно яркие ароматы вдыхая. И шепчет горячо: — Как тебе идея? — Ты собирался в любимую кроватку. — Ну… — отодвигаясь, Тэхен невинно плечами жмет. — Туда мы тоже доберемся. И поверьте Чонгуку на слово — когда эти глаза горят так, им отказать невозможно.* * *
Ствол лежит в руке идеально тяжело. Каждая пуля поражает цель в форме силуэта человека четко в десятку — между глаз, в сердце, между глаз, в сердце, снова между глаз. Обоняние щекочет приятный аромат жженого пороха, даже сквозь наушники по барабанным перепонкам бьют звуки выстрелов аккурат в темп размеренному сердцебиению и умиротворенному дыханию. Все как всегда. Но не работает. Нихера не работает. Ни-хе-ра. Когда вылетает последняя пуля, Тэхен даже не дожидается поражения мишени, уверенный в итоге. Он опускает дуло в безопасное положение и жмет кнопку до щелчка выброшенного магазина. Перехватив его в полете, Тэхен кладет пустую обойму на стойку перед собой и сменяет полной, сбрасывает затворную задержку и вновь стреляет. Но мысли так и не вылетают из черепной коробки подобно металлическим колбам, заполненным горючим порошком. Тэхен никак не может перестать ощущать тяжесть выключенного телефона в кармане, на который придут сотни оповещений о неотвеченных звонках, стоит позволить гаджету поймать сигнал. Он прекрасно знает, чего хочет Инсон. Нет гарантий, что наглющая девчонка из журналистов действовала умышленно, а не просто попала пальцем в небо, однако старший Ким, учитывая вскрытый сейф, не станет полагаться на удачу — он перестрахуется по всем фронтам. И сейчас он названивает только для того, чтобы в очередной раз начать настаивать на немедленном бегстве из страны. Если Сато Юки — вряд ли имя настоящее — действительно как-то причастна к тем, кто влез в резиденцию семьи Ким, то, вероятно, если Инсон не успеет принять нужных мер, очень скоро общество удостоится не просто выступлением Тэхена перед камерами на тему поиска Двойки, он станет объектом нового расследования — посвященного тому перфомансу по прострелу головы молоденького полицейского, которому уже почти исполнилось пятнадцать лет. Как жаль, что сроки давности на убийства отменили. Как жаль, что Тэхен был настолько глуп, чтобы под кайфом и назло манипуляциям отца пристрелить легавого. За такое светит смертная казнь. И пусть его точно не повесят из-за официального-неофициального моратория, да и вряд ли расследованию вообще позволят хоть куда-то зайти с его-то родителем… Все же лучше бы в дела Инсона нос сунули его конкуренты, а не СМИ. Эти для репутации Тэхена гораздо опаснее, чем просто головорезы, пытающиеся отвоевать титул «Короля теневой деятельности Пусана». Журналисты — люди, не имеющие и минимального намека на инстинкт самосохранения. Хуже полицейских, ей-богу. Тэхен выстреливает еще шесть магазинов, прежде чем его немного отпускает и приходит понимание того, что лучшего эффекта, как бы он ни старался, добиться уже не удастся. Он вытаскивает из пистолета опустошенную обойму, проверяет отсутствие патрона в патроннике и лишь тогда, отложив оружие, снимает наушники. Жмет на кнопку приближения мишени и поворачивается к Чонгуку, который, прижавшись плечом к балке-преграде меж персональными стрелковыми зонами, все это время молча наблюдал, отстреляв два стандартных боезапаса. Чонгук присвистывает, когда нарисованный «противник» Тэхена оказывается на расстоянии зрительного контакта — там два практически ровных отверстия вопреки почти сотне выпущенных снарядов. — Неплохо, Ким, — разоряется он на хилую похвалу, которая, впрочем, становится чуть ли не самым значимым событием сегодняшнего дня. Почти таким же, как скупое «спасибо», которому отлично подошли бы покрасневшие щеки, если бы Чонгук, конечно, умел от смущения краснеть. Тэхену кажется, что у него такая прекрасная телесная реакция в генетическом коде просто не прописана. — Теперь по плану бар, — уведомляет он и, отбросив защитные очки к пистолету, хлещет ладонями по бедрам, отряхивая ненавистные форменные брюки — чертов наряд клонов — от мелких пылинок пороха. — Хороший тамада и конкурсы интересные, — бормочет Чонгук под нос и, бросив взгляд через плечо Тэхену, кивает администратору тренировочной базы, показывая, что они закончили. Он вновь смотрит на напарника и корректирует ближайшие события: — Перед бухлом мне нужен кофе. Иначе я вырублюсь после первой же стопки. Будто по щелчку, где-то внутри начинает зудеть предложение сразу поехать домой — похер к кому, главное вместе, — однако Тэхен легко его задавливает, потакая эгоизму, ибо если он не отвлечется всеми возможными способами от надвигающейся катастрофы, то это чревато срывом не на того человека. Чонгук на нынешнем этапе его жизни — последний, с кем хочется ссориться. С головой топят желания совершенно иные — которые про обнаженную откровенность и хриплые стоны. — Опять твой убогий? — спрашивает Тэхен иронично, когда местный администратор проверяет оружие и позволяет им покинуть крытое стрельбище. — Хуже, — Чонгук сладко улыбается и, пожав руку тощему мужчине и поблагодарив за гостеприимство, проходит мимо Тэхена, слегка задевая его плечом. И продолжает, когда его нагоняют и под неторопливый шаг подстраиваются: — Из местного автомата. — О нет, — стонет Тэхен с напускным страданием и тут же в улыбке расплывается, когда ответом служит жизнерадостный смех. — Здесь у тебя тоже какие-то экстравагантные связи? — интересуется он, когда они выходят в подвальный коридор одного из полицейских участков на отшибе. Чонгук вытащил его сюда, обещая «лучшее стрельбище в городе», и ни капли не соврал — местечко оказалось гораздо презентабельнее того, которое под отделом судмедэкспертизы в бюро организовано. Да и народу на порядок меньше. — Местный босс отцовский друг, — поясняет Чонгук, кивая идущим навстречу патрульным; те его тоже узнают, что, впрочем, вообще не удивляет. Тэхен в целом зарекся недооценивать напарника. — Круто, наверное, когда отец на такой высокой должности в госорганах, — задумчиво бормочет он. — Сказал сын аж целого мэра, — парирует Чонгук со смешком, а Тэхену вот вообще не до веселья становится. Особенно когда припечатывают следующей фразой: — Как часто тебя шантажируют угрозой разослать ориентировку на твой суперкар? — Ни разу, — отвечает честно Тэхен. — Везет. А вот на это уже совершенно не честно помалкивает. Уж лучше ориентировки и нескончаемый гемор с транспортной полицией, чем врученный пистолет и живая мишень со связанными за спиной руками. Через посещение простенького автомата с горячими напитками Чонгук уводит его в глухой отдаленный коридор, где из лишнего разве что толстый слой пыли на широких и крайне низких подоконниках, который Тэхен, отчего-то забив на природную брезгливость, не гнушается стереть собственной задницей, вальяжно рассевшись. Он опирается лопатками о боковой выступ, косится на разводы на стекле, упущенные уборщицами, являющимися сюда явно редко, и хмыкает под нос. Еще пару недель назад его бы скривило. Сейчас отчего-то совершенно похер. Жизнь катится в какой-то ад, а он и рад усугубить — несется навстречу краху, подкидывает бревен в ждущий на финише котел да бешено от восторга кричит. Если выражаться фигурально. Чонгук — вот кто не боится контакта с любой мерзостью, и это уже не фигурально — падает прямо на пол рядом, опирается спиной о выступ подоконника на уровне согнутых колен Тэхена и изучает пустым взглядом обшарпанную стену. Он делает маленький глоток двойного эспрессо из автомата, от чьего аромата выбравшего горячий шоколад Тэхена подташнивает. Или, быть может, это все еще аура журналистов по пищеводу тугим комом желчи поднимается. — Тебя правда это расслабляет? — спрашивает Чонгук тихо, но в пустынном узком коридоре его потрясающе слышно — слова эхом отскакивают от стен. Когда Тэхен взгляд от стекла уводит и застывает на чужом профиле, он замечает, как Чонгук пальцы на левой руке кривовато сгибает в попытке размять суставы. Странно — стрелял-то он с правой. — Тебя нет? — спрашивает Тэхен взаимно. — Не особо. — Грушу лупить прикольнее? — со смешком интересуется, и в ответ звучит лишь едва слышное мычание, которое вполне можно принять за согласие. Тэхен сразу же ловит себя на том, что такая простенькая ремарка становится целой канистрой бензина для любопытства в отношении любой мелочи жизни напарника. — Во сколько, говоришь, ты на бокс пошел? Чонгук хмурится на пару секунд, похоже стараясь припомнить точные даты, хотя не то чтобы это прямо обязательно. — В тринадцать, — озвучивает он в итоге и вновь к губам картон стакана прижимает, чтобы жадно глотнуть горечи. Будто Чонгуку ее в жизни не хватает. — Вот и я где-то там впервые ствол в руки взял, — решив, что информация достаточно безопасна, рассказывает Тэхен. Этот факт уж точно гораздо менее рискованный, чем те, что он уже умудрился под впечатлением близости выболтать. Впрочем, он ни на секунду не пожалел, потому что реакцию ему дали именно ту, которая не заставила все внутри брыкаться. Он просто поведал то, что давно зудело на языке невыплеснутым. Его просто выслушали без лишних комментариев. Идеально. Даже если крайне аморально со стороны человека, которому сообщают что-то подобное. Но аморально Тэхену привычно. Оттого, наверное, и хорошо так внутри после короткого фрагмента честности ему стало. — Ты учился стрелять в тринадцать? — спрашивает Чонгук слегка ошеломленно. Он лицом поворачивается, чтобы в глаза посмотреть. Тэхен вместо ответа лишь плечами жмет, не уточняя, что на самом деле даже чуть пораньше. Все его тренировки стартовали именно с этого — меткая стрельба в среде Инсона и по сей день считается базовым умением, буквально пропуском на самый низкий уровень в системе, без которого ты никакой карьеры в теневой деятельности не сделаешь, даже если в других навыках первоклассный специалист. Увы, но убивать там, где отец Тэхена обитает на постоянке, приходится гораздо чаще, чем думать. — Еще бы ты не был охуенным, — отворачиваясь, умасливает Чонгук чужое самолюбие; Тэхен уверен, что от последних слов сияет ярче любой светодиодной лампы. — Но это все еще не оправдывает то, что стрельба по мишеням для тебя аутотренинг. — Для меня стрельба лучше секса, — с улыбкой говорит Тэхен, сильнее спиной в откос окна вжимаясь. И, когда слышит тихий хмык Чонгука, уточняет, уверенный, что поправку точно примут на свой счет: — Лучше почти любого секса. Чонгук тут же мрачнеет. Задерживает ответ на пару секунд, затраченных на очередной глоток, а потом требует: — Завязывай, Ким, — вот только тон совсем на приказной не тянет — он едва заметно дрожит, что сложно было бы заметить, не слышь его Тэхен в последние месяцы практически ежедневно в самых разных состояниях. — Почему? — невинно спрашивает он, ведя кончиком указательного пальца по ободу стакана. — Ты уже меня трахнул, — напоминает Чонгук как бы между делом, будто суть действительно только в сексе. — Смысл дальше меня обрабатывать? — а вот это уже звучит риторически. Тэхен тихо усмехается, размазывая шоколад по картону и после слизывая разводы с кожи. Надо же, они теперь об этом говорят — что-то новенькое. Каждый диалог с Чонгуком, который затрагивает не расследование, напоминает попытку обезвредить бомбу с истекающим часовым механизмом — перед глазами сотни разноцветных проводков, а верного как будто бы вообще нет. Красный — расквашенный нос. Синий — саркастичный комментарий. Изумрудный — молчаливый уход. Тэхен не может припомнить в своей жизни человека, которого было так просто и сложно понять. Что с него взять, на его пути много лет в плане каких-никаких взаимоотношений всегда встречались мужчины одного типа. Им хватало парочки комплиментов, лукавых улыбок, красивой мордашки и вида на наполненный сигналами достатка образ, чтобы повестись, даже если речь не о чем-то долговременном. Найти развлечение на ночь никогда не превращалось в хоть минимально сложный квест. Если рассуждать цинично, Тэхен искал похотливый досуг там, где условная «жертва» изначально готовилась к тому, что на нее объявят «охоту», — такой себе импровизированный мир дикой природы в социуме, где каждому известны роли, которые все отыгрывают, потому что это тоже элемент прелюдии. Чонгук человек совершенно другого плана, да и дело не только в паре часов, вместе проведенных голыми, оттого… ну, Тэхен мало представляет, как себя вести, чтобы любое слово и действие поражало метафорическую цель в десятку. Пока он нащупал лишь единственное правило, потому и озвучивает следующее предельно честно: — Кто сказал, что мне достаточно того, что уже было? — Я уже согласился повторить, — впрочем, Чонгук почти всегда филигранно выруливает ситуацию в выгодную ему сторону, что делает и сейчас, сводя все лишь к сексу опять. — Мне все еще не нужны твои реверансы. Ты меня заводишь и без распушившегося павлиньего хвоста. Тэхен прыскает. Какая ирония, он ведь еще ни разу даже не попытался «распушить павлиний хвост», потому что заведомо уверен — бессмысленно. — Дурак ты, Чон, — говорит он лениво, но тему все же не продолжает, а акцентируется на странном: — Ты вроде хорошо стреляешь… Пусть девятый круг в мишени один из самых мелких и повествует о высокой меткости, но, судя по табелям студенческих времен, которых он изучил целую пачку, не попасть в десятку для Чонгука куда сложнее, чем попасть. Когда тот задирает лицо, чтобы взгляд Тэхена перехватить, он тут же мысленно клянет себя за необдуманные слова. Чонгук смотрит именно с той степенью подозрительности, с которой обычно воспринимают вот такие вот вбросы, не имеющие под собой доказательной базы. Если не пользуешься привилегиями родственника типа Ким Инсона, конечно. — По коридорам много всяких слухов ходит, — быстро находит Тэхен оправдание, звучащее вполне логично. Он плечами пожимает с видимым равнодушием и на пару секунд уводит взгляд за стекло, где едва ли вид красивый открывается — сплошь обшарпанные здания и дети в обносках, традиционных для гетто. Вновь посмотрев на напарника, он ртом припадает к сладкому ободу стакана и, губы облизнув после щедрого глотка, дополняет: — Я слышал как-то, что тебе равных в стрельбе в бюро нет, — придумывает Тэхен на ходу хоть что-то верибельное. Пусть он ни разу не слышал от коллег о таланте напарника в стрельбе, но в теории мог бы, потому что о полицейском с громким погонялом «Кангал» чего только занимательного ни говорят. — Подобная репутация просто так не рождается. Чонгук, кажется, верит, потому что перестает взглядом сканировать. Когда он пригубляет кофе, Тэхен задерживается взглядом на том, как кадык дергается, и сам тяжело сглатывает копящуюся во рту слюну. Ну точно помешался. — Я был лучшим, когда стрелял с левой руки, — поясняет Чонгук и, отставив стакан на пол рядом, демонстрирует упомянутую кисть, загнув большой и указательный пальцы. — Пять сломанных фаланг и разодранные сухожилия разгибателей, — он шевелит средним, безымянным и мизинцем, уточняя, куда именно пришлись травмы. — Они вроде не особо в нажатии на спусковой крючок участвуют… — Не особо, — соглашается Чонгук, растрепывая той же рукой зализанные для официального мероприятия волосы, которые и так уже выглядят достаточно несвежими после тугого обода наушников для стрельбы. — Меня первоклассно починили, но это все равно не помогло избежать онемения в этих пальцах и небольшого дискомфорта как в левой руке, так и в ногах из-за ахилловых, — он плечами жмет будто бы равнодушно, однако тон становится суше. Он сглатывает тяжело, как если бы комок плотный поперек глотки встал. — Я просто физически пистолет плохо чувствую. От этого страдает точность. Так что теперь лучший ты. — Я бы и в прежнем состоянии тебя сделал, — Тэхен не сдерживает бахвальства, на что Чонгук смеется — и это вновь звучит искренне. — Да, вероятно, сделал бы, — произносит он весело. Однако потом как-то быстро мрачнеет. Осекается, губы облизывает лихорадочно и за стакан кофе хватается так, будто за якорь последний. Это моментально настораживает. Что Тэхен не боится высказать: — Ты какой-то очень загруженный. Чонгук голову на подоконник откидывает, но тут же морщится, потому что изгиб шеи выходит слишком. Тэхен подвигает ногу, упираясь голенью в чужую макушку, и, застыв на пару секунд, его услугой все же пользуются — Чонгук опирается удобно и глаза прикрывает, прежде чем выдать задумчивое: — Никак не могу перестать крутить твое заявление о прикрытии преступников близкими… И вот только в этот момент Тэхен четко понимает, почему стрельба не помогла отвлечься. На мнение Инсона о себе ему уже очень давно наплевать. На репутацию — в целом тоже, он за нее не держится. Он даже о сроке, если тот ему все же впаяют, сильно горевать не будет, потому что где-то в глубине души прекрасно знает, что закономерной кары за молчание заслуживает. Однако… Однако в пирамиде ценностей внезапно вместе с «узнать судьбу Сохи» рядом нарисовалось «не разочаровать Чонгука». И, как водится в жизни Тэхена, оба варианта — практически утопия. — И что с ним не так? — осторожно спрашивает он, с неудовольствием отмечая дрожь собственного голоса. — Да нет, все так. Четко по учебнику, — Чонгук тяжело вздыхает. — Но… Его лоб расчерчивают неглубокие морщины, когда он хмурится. — Загнался из-за Хосока? — предполагает Тэхен, ставя на личные переживания. В ответ опять раздается лишь мычание, что вкупе с опущенными уголками губ рассказывает гораздо больше, чем способны слова. — Как ты почувствуешь себя, если позволишь ему сесть? — любопытствует он, понизив тон до едва слышного, чтобы уж точно никто не различил, даже если случайно рядом оказался. Чонгук раздумывает лишь секунду, прежде чем так же тихо ответить: — Предателем. — Он предал тебя, — напоминает Тэхен цинично, и яда в его тоне столько, что он вполне может сам же им и отравиться. — Расплата была бы равнозначной. — Нет, ты неправильно понял, — Чонгук приподнимается и головой мотает в отрицании. Он наклоняется вперед, упирается руками в согнутые колени и снова смотрит четко перед собой. Тэхену же остро хочется, чтобы он и дальше использовал его подушкой. Но вслух он, естественно, об этом не упоминает. — Предателем самого себя, — спустя недолгую паузу уточняет Чонгук. — Это не ради него. Так я лучше сплю. — Ты отвратительно спишь, — с осуждением говорит Тэхен. Ему то сострадание, с которым относятся к Хосоку, совершенно непонятно. Ему и так хочется пройтись по холеной мордашке бывшего Чонгука содранными от ударов костяшками, а окажись он на месте непосредственного преданного, Хосок никогда бы так просто не отделался. — Я хотя бы могу спать в принципе, — более твердо говорит Чонгук. Он лицом к собеседнику поворачивается и бровь, где опять не достает пирсинга, вскидывает. — Ты поступил бы иначе? — Я бы отомстил, — Тэхен не дает себе и секунды на размышления, потому что у него нет вариантов для сомнений. Ни одного, кроме заслуженного. — Я не такой, как ты, Чонгук. Ты сострадаешь всем кому не лень, а я простой человек, любящий упорядоченные системы. Я предпочитаю отстраняться от всего, что не могу проконтролировать. — Но почему-то прямо сейчас отчаянно тянусь к хаосу. — Потому и брать на себя ответственность за других людей, за редким исключением, я отказываюсь. — Что ты тогда вообще делаешь в полиции? — вопрос звучит закономерно. Тэхен дает такой же ответ — логичный до зубовного скрежета: — Я пошел в полицию только ради Сохи. И назло отцу. Он делает глоток паршивенького шоколада, который, впрочем, с течением разговора даже почти не приносит ему дискомфорта. Занятно, как на некоторые вещи влияют обстоятельства. Кажется, он начинает понимать, почему Чонгук хлещет свой убогий кофе ежедневно. И не то чтобы это понимание приятное. — Твой отец хотел для тебя другого будущего? — Чонгук повторяет за ним — прикладывается к стакану, который одним глотком опустошает, и кривится то ли из-за привкуса горького, то ли из-за дозировки маленькой. — У нас непростые отношения, — жмет плечами Тэхен. — Я уже говорил сегодня: я не сын, я проект. Который, увы, несмотря на вложения, не выстрелил так, как ему бы хотелось. — Он хотел, чтобы ты стал политиком? — Коммерческим задротом, — поправляет Тэхен. — Моей семье все еще принадлежит куча туристической недвижки, и, помимо этого, мы акционеры в огромном количестве компаний. А мне это все на хер не сдалось, так что я послал его и подал документы в полицейскую академию, — он цыкает и плечами жмет, пряча за ужимками то, что до сих пор слегка свербит за ребрами. — Когда он пытался меня отговорить, я сломал ему нос. На том и порешили. Чонгук недолго молчит — мнет в руке стакан с таким остервенением, будто разговор о его несчастном детстве, а не наоборот. И тихо говорит, вопреки предупреждениям, звучащим не так давно: — Мне жаль. — Да пофиг вообще, — отмахивается Тэхен, как ни странно, не замечая внутри бунта против чужого сочувствия. Он торопится увести тему от отца к той, что тоже не сахар, но все же менее травматична: — Все, что я расследовал до Кукловода, было лишь спортивным интересом. Мне абсолютно похер на людей. Так что я считаю, что правильных решений не существует. Есть лишь выборы и последствия. Я делаю только те выборы, за которые готов нести ответственность. — Не самая плохая позиция. — Ой да брось, — Тэхен возмущается даже натурально. — Это вообще не про тебя. Чонгук как-то странно хмыкает. Взгляд переводит на Тэхена, и от него фонит такой холодной сталью, что по плечам натурально мурашки бегут взбесившиеся. Да сколько граней у этого человека? — Я ведь предупредил, что лицемерней меня ты человека еще не встречал, — произносит Чонгук вкрадчиво. — Все обманываются тем, что я сострадаю всем без исключения, но на самом деле я поступаю только так, как мне велит сердце. Мне точно так же абсолютно похер на людей. За редким исключением. Горло безбожно сохнет, потому что есть что-то за сказанными словами, что взывает к инстинкту самосохранения, и это совсем не так, как было еще до сближения. Раньше Тэхен чуял опасность Чонгука просто на каком-то животном уровне — как имеющийся факт, с которым нужно считаться. Сейчас это что-то личное. Боязнь за себя самого. Но опять же — где Тэхен и где здравый смысл? Так что он в очередной раз от внутреннего чутья отмахивается, припечатывая с улыбкой: — Миру очень повезло, что твое сердце выбирает гуманные вещи. Чонгук вздыхает тяжело. Смотрит прямо в глаза еще недолго, будто одними мыслями что-то донести пытается. И бубнит тихо, отворачиваясь: — А вот это вряд ли. Разрыв зрительного контакта ощущается как-то болезненно, чему Тэхен не может найти объяснения. Это так, как если бы преграда металлическая между ними с громким лязгом рухнула, перерубая все нити честности. И здравый смысл — снова — не срабатывает. Тэхен опустошает стакан, ставит его рядом с собой и вперед наклоняется. Протягивает руку и проводит ласково костяшками пальцев по скуле, где сквозь подстершийся для «посетителей» бюро из СМИ тональник начали просвечивать царапины от колец Бомгю, все еще злящие неимоверно. Чонгук взгляд мечет навстречу другому — более мягкому — и кажется откровенно напуганным опять. — Есть хочешь? — спрашивает Тэхен едва слышно. — Не особо, — качает головой Чонгук, возможно так пытаясь лишь уйти от телесного контакта, но Тэхен его возвращает, стоит тому замереть. Словам противореча, желудок одного упрямого старшего инспектора громко и очень честно урчит. — Хочешь, — со смешком поправляет Тэхен. — Покажешь мне еще какое-нибудь классное место в Сеуле? — он улыбается невинно, делая вид, что никакой подоплеки между строк приглашения на банальный обед нет. Даже если оба понимают, что не так это совсем. — Для общего развития. Спустя затяжную минуту Чонгук все же кивает и, поднявшись, метко бросает стакан в урну неподалеку. Он прячет ладони в карманы брюк и идет в сторону общего коридора, не дожидаясь слезающего с подоконника Тэхена. Ну хотя бы трусливо в раковину не попытался сразу же забраться после опасного предложения, и это уже прогресс, рождающий множество новых вопросов, ответы на которые Тэхену найти хочется всенепременно. Например: Насколько все меняется, когда становишься для Чонгука тем самым редким исключением?
