Пароксизм ненависти

Ритмично приподнимающиеся бедра под подушечками пальцев ощущаются горячими — настолько раскаленными, будто по телу не кровь кислород гоняет, а течет жидкая лава. Перекатывающиеся от каждого волнообразного движения мышцы пресса влекут к себе взгляд, улавливающий мерцание испарины, бликующей от тусклого лунного света, наблюдающего за пороками сквозь незашторенные окна. Опираясь одной ладонью позади себя в безбожно смятые простыни, другой Тэхен несильно давит, большим пальцем ощущая края подвздошной кости Чонгука, пока маниакально жадный взор впитывает хорошо сложенный облик, объезжающий его член. Он почти ничего не делает, не позволяет себе даже тазом навстречу податься, предпочитая окунуться с головой в эстетику. Это отдает слабым компромиссом с самим собой. В прошлый раз Тэхен навязчиво жалел, что не позволил Чонгуку и капли полноценной инициативы, и планировал в ближайшее время это исправить. Однако сегодняшнее настроение совершенно не подходит для того, чтобы передать контроль полностью — одна мысль, пока он был в душе, отозвалась по позвоночнику холодком совсем уж не легкой паники. Но любопытство тоже никуда не делось, оттого… Оттого Тэхен и довольствуется наблюдением, гася любой порыв перевернуться и сделать все по-своему, пусть ввиду нестабильного состояния этого и хочется крайне. Он губу прикусывает, поднимаясь свободной рукой выше и оглаживая кончиками пальцев контура черной татуировки на косых. Дышит жарко, взглядом скользя к мощной шее, где кадык перекатывается. Он чуть вперед корпусом подается и царапает зубами край челюсти Чонгука, улыбаясь на тихий стон и впившиеся в плечи ногти, острота которых едва ощущается из-за короткости. Опускаясь на член глубже, Чонгук вплетает пальцы во влажные волосы Тэхена и дергает несильно, вынуждая голову запрокинуть. Он двигается с кошачьей грацией — медленно, тягуче, пока смотрит в глаза пристально и жарит страстью, полыхающей по краям расширенных до предела зрачков. Он обжигает губы обоих горячим выдохом, выдерживая едва ли сантиметр между приоткрытыми ртами. Но, продолжая неторопливо на член насаживаться, расстояние между лицами окончательно не сокращает, и Тэхен готов поклясться, что сейчас и убил бы любого по его наводке, если бы Чонгук выставил это условием за обратное. А тот будто бы мысли читает, практически касается, задевая лишь пирсингом, но сразу же отстраняется, стоит инстинктивно податься навстречу. Пусть Тэхен и решил, что первым никогда этот шаг не сделает, тормозить порывы, когда его умело объезжают, — что-то из невозможного. Видимо, по чертам Тэхена даже под тонкой пленкой возбуждения легко читается разочарование, потому что Чонгук, замедляясь до совсем уж мучительного и бедрами к бедрам притираясь круговыми движениями, смеется, сильнее сжимая руку в чужих прядях. Он проводит пальцами другой по щеке Тэхена, едва задевая уголок рта, и стонет сипло и коротко, стоит хватке недовольно усилиться. — Забавляешься? — спрашивает Тэхен безбожно хрипло и наслаждается тем, как от его тембра по телу Чонгука стремительно разносятся мурашки — он ощущает их ладонью и улавливает краем глаза на шее. Уперевшись пятками в постель, он бедрами вверх подается резко, на что Чонгук губу прикусывает до побелевших следов под зубами. Но затянутые поволокой радужки продолжают и сквозь опущенные ресницы сверкать весельем. — Тебе нравится надо мной издеваться, — догадывается Тэхен, когда на лице сверху вновь отпечатывается наслаждение. — Честно? Чонгук давит тазом вниз, принимая член полностью, и замирает ненадолго, веки прикрыв от яркости ощущений. Но в следующую секунду, когда опять смотрит прямо, в практически исчезнувшей за страстью радужке нет былого задора — там серьезность пробивается четкими сигналами. — Я пытаюсь тебя разозлить, — признается Чонгук как-то внезапно. Он слегка бедрами ведет, отчего уже Тэхен не сдерживается — жмурится от пусть мимолетного, но острого удара удовольствия. Однако он тут же глаза распахивает, стоит прозвучать: — Тебе совсем не идет быть робкой принцессой. Тесный зрительный контакт искрит напряжением, и не тем, который подгоняет оргазм, а совершенно иным — некомфортным. Чонгук перебирает волосы Тэхена ласково, осуждая укором в расширенных зрачках, и вот так приходит смирение с тем, что попытка узнать эту сторону сидящего сверху мужчины сегодня — величайшее проявление фальши. Как-нибудь в другой раз. Перевернуть обоих не составляет особого труда — Чонгук ни капли не сопротивляется, он поддается даже и с улыбкой по простыням вытягивается, лишь на секунду тихо зашипев оттого, что член выскользнул из тела совсем не бережно. Он вдыхает глубоко, когда его запястья ладонью окольцовывают, над головой фиксируя, и тазом навстречу подается, мошонкой о член в латексе потираясь, когда между его широко разведенных ног на колени усаживаются, другой рукой по бедру ведя. — Любишь животных, значит… — шепчет Тэхен тягуче и наклоняется, задевая губами губы и всматриваясь во вновь помутневшие глаза. — Ты слишком много думаешь, пытаясь контролировать себя, — отвечает Чонгук серьезные вещи совершенно не отдающим серьезностью тоном — с тихой хрипотцой, гласные проглатывая. — А я все еще ненавижу лицемеров. Лживый секс — беспонтовая херня. Он голову запрокидывает, рот округляя в немом стоне, когда Тэхен ладонью меж их телами пробирается, чтобы сомкнуть пальцы на члене. Ресницы Чонгука трепещут от медленных движений, однако он веки широко распахивает, стоит раздаться приказному: — На меня смотри. Он тут же лицо опускает, добровольно вручая себя в плен карих глаз, следящих за каждой эмоцией. — Мы оба знаем, как сильно тебе нравится превосходство в постели, — говорит Чонгук совсем уж неровно из-за тугого кулака, скользящего по его члену. — Оно тебе необходимо, особенно когда ты не в своей тарелке, а сегодняшний день вышел паршивым, — продолжает он отрывисто рассказывать о чужой личности и, когда его влажную от предэякулята головку ладонь сверху накрывает, ему явно приходится сделать усилие, чтобы от удовольствия не зажмуриться. — Я хочу чувствовать то, что тебе на самом деле хочется. Ты вряд ли хоть чем-то сможешь меня напугать. А если что-то все же будет не так, я не стану молчать. Предложение звучит великодушно, оно хорошенько так попахивает карт-бланшем, и это воспринималось бы с лютейшим восторгом, если бы Тэхен не понимал — ему все еще дозволено не все. Более того, ему недоступно самое важное. Его взгляд мечется к губам, что все еще приоткрыты, и, честное слово, когда по нижней скользит язык, увлажняя сухость, необходимость сдерживаться равнозначна для Тэхена загнанным под ногти иглам. И похоже, мысли вновь отражаются на его лице. Или Чонгук ощущает их в сильнее сжавшемся у основания члена кулаке. Хотя, вероятно, он прекрасно горькие думы предсказывает, ведь Тэхен сам выдал, какое место тепло поцелуев занимает в его существовании — одно из первостепенных. Причина не столь важна. Важно лишь то, что Чонгук пытается подсластить ядовитую таблетку, однако делает только хуже, когда произносит, продолжая задевать губами губы, но словами отрезая любую возможность в них впиться: — Все не так плохо, как ты себя накручиваешь. Предвкушение всегда лучше итога. И это то, что впервые за последний час по-настоящему злит. Тэхен отпускает запястья Чонгука, приподнимается и, проведя кончиками пальцев по поалевшей щеке — та все же окрашивается очаровательно, пусть и не смущением, — опускается к шее, чтобы надавить до дискомфорта под кадыком. Другой рукой он чужое бедро к своему торсу подтягивает. И цедит тихо, прежде чем толкнуться внутрь грубо и сразу на всю длину: — Только когда ты этот итог в конце концов получаешь. Чонгук не успевает хоть что-то ответить — любые слова тонут в грудном стоне. Он макушкой в подушку упирается и цепляется пальцами за перекладину кровати, чтобы от резких рывков бедер Тэхена не биться об изголовье. Давления на шее хватает, чтобы срывать дыхание напрочь, однако Чонгук не возражает, он лишь рот шире открывает, на каждом ударе паха о ягодицы хапая глотки горячего кислорода. Но Тэхену все еще недостаточно. Хлестких рывков тазом недостаточно. Хриплых стонов — тоже. Как и крепкой хватки на чужой коже, на которой, скорее всего, к утру расцветут синеватые пятна. Становится чуть легче в отрезвляющей иллюзии боли, когда Чонгук туго сжимает его волосы у корней, стоит Тэхену перестать терзать чужую шею, а уткнуться в нее носом. Он ищет заменители, языком проходясь по бьющейся бешено жилке, и перестает себя сдерживать хотя бы здесь. Он целует жадно и царапает зубами, совершенно забив на то, что понятия не имеет, как Чонгук относится к остающимся наутро засосам — свидетелям происходящего в ночи. Он слизывает колючки мурашек над ключицами и рождает новые хриплыми выдохами, когда его на раскрашивание кожи кровоподтеками лишь поощряют — Чонгук сильнее стискивает его пряди в кулаке, ближе лицом в себя вжимает и лодыжки за поясницей Тэхена сцепляет, делая угол проникновения приятнее. Где-то на периферии когти мелкого шерстяного поганца царапают громко по двери, но люди так поглощены процессом, что и на мгновение не отвлекаются. Когда где-то за гулом адреналина в ушах раздается приглушенный мявк, Тэхен все же ловит себя на мысли, что, даже если за пределами комнаты сейчас апокалипсис начнется, хрен он остановится. Как там Миджу говорила? Он чахнет над одиночеством, как дракон над златом? Честное слово, сейчас он готов сорваться на поиск какой-нибудь глубокой пещеры где-нибудь в заброшенной глуши и, повязав Чонгука по рукам и ногам, утащить его с собой — добровольно точно ведь не пойдет. И чахнуть уже над ним, гаркая на каждое мимо проходящее животное — тем самым драконом, неспособным смириться, что кто-то может не только трогать, а даже глазеть лишний раз на принадлежащее ему. Тэхен точно крышей едет, ведь у него ничего из того, чего хочется, по факту нет. Но даже вопреки тому, как сильно его бесят запреты и непреодолимые шаги дистанции, вынуждая зубами скрежетать и беспрерывно бродить по топям неуверенности в себе, ему все еще нравится происходящее так, что просто пиздец. Чонгуку не нужно много — ему хватает пары минут жестких толчков и трения члена меж тесно прижатыми животами, чтобы уляпать кожу обоих вязким. Тэхен приподнимается на вытянутой руке, чуть замедляя рывки бедрами, и, едва ли не запищав оттого, насколько красиво смотрится на невинной мордашке удовлетворение, собирает кончиками пальцев белесые следы, очерчивая все еще сокращающиеся рельефы проработанного тела. Он поднимается к лицу Чонгука, стискивает щеки, и, широко распахнув глаза, тот с готовностью подставляет язык, позволяя размазать по шарику пирсинга его собственную сперму. Он жмурится, посасывая фаланги, и Тэхену этого тоже почти достаточно — еще пару глубоких фрикций, и он вжимается бедрами в ягодицы, спуская в презерватив. И даже в эту секунду он не перестает думать о том, что если бы ощущал жар чужого языка не пальцами, а ртом, то удовольствие вышло бы ярче. За ребрами тихо скулит отчаяние. Вместе с тем, как приходит в норму сбитое дыхание, испаряются и последние силы — день вышел крайне утомительным. Тэхен аккуратно выходит, усаживается и лениво стягивает резинку, чтобы завязать узлом и бросить на пол, не находя желания и на секунду с кровати подниматься. Он окидывает жадным взглядом разнеженное тело и валится спиной поперек постели так, чтобы, ухом к простыням прижавшись, все еще видеть лицо, по которому мягкость читается без усилий. Чонгук чему-то своему улыбается, потягивается, в пояснице прогибаясь, и усаживается, лишь слегка поморщившись от дискомфорта внизу. Однако ему и это, похоже, нравится, ведь он ничего не говорит. Он ловит прямой взор в плен своего и голову склоняет вправо, потом влево, щелкая позвонками. А затем громко цыкает, стоит Псу снова начать долбиться в дверь. И нет, это не шутка, он не просто декоративную лепнину выцарапать пытается, он натурально бьется, рисуя в воображении Тэхена нереалистичные картинки кошачьего плеча, стремящегося четким ударом вынести запирающие механизмы. — «Он будет славным котиком», говорили они, — бормочет Чонгук под нос, недовольно на проход в коридор скосившись. — «Принесет в ваш дом счастье», твердили они. — Он не перестанет? — спрашивает Тэхен хрипло. Он пытается прокашляться, однако не то чтобы это помогает. Ему бы сейчас с литр влаги по горлу иссушенному пустить, но вставать настолько лень, что даже угроза помереть от жажды не мотивирует. Выйдет даже не самая плохая смерть. Правда, исполнение последнего желания ему вряд ли обеспечат — тут приговоренные в тюремных камерах в странах, где моратория нет, его не на шаг, а на целый марафон опережают. — Не-а, — качает головой Чонгук. — Сейчас орать начнет. Слышит же, что мы оживились. И ровно в ту секунду, когда он, быстро обтерев живот кончиком одеяла, все же поднимается, с видимым усилием придавая бренному телу вертикальное положение, кошак начинает надрываться таким басистым мяуканьем, словно в него бесы вселились. Чонгук смеется тихо, смотрит в глаза Тэхену с выражением а-ля «Я же говорил» и, обойдя кровать, подхватывает использованный презерватив, чтобы сразу из поля зрения тупоголового животного потенциальное средство суицида убрать. Он лениво идет к двери, пока за ним преданно следует все еще жадный взор, ласкающий визуально привлекательные рельефы. Ручку вниз опустив с тихим лязгом, Чонгук тут же в шутливом поклоне нагибается, театрально выдавая: — Добро пожаловать, Ваше припизднутое величество! Тэхен прыскает, наблюдая, как горделивый из кошачьих подваливает в комнату, трубой задрав длиннющий хвост, что даже с его громадными размерами смотрится чуток несуразно. Однако тихий смех тут же обрывается, стоит Псу запрыгнуть на кровать и зыркнуть так, будто вот-вот в ход зубы пустит. А Тэхену-то казалось, что у них перемирие. Но, похоже, войны за территорию не избежать. Тэхен прикрывает пах одеялом от греха, не запариваясь тем, что в низу живота вообще-то еще засыхают следы не успевшей утихнуть в разгоряченной крови близости. Все равно постель настолько заляпана, что ей очень далеко до понятия «чистота». Чонгук возвращается через минуту — уже без презерватива, но зато с кружкой прохладной воды, которая воспринимается не меньше, чем живой, когда Тэхен, чуть голову приподняв, припадает к ободу губами. Он стонет удовлетворенно, делая первый глоток, и рядом с ним под аккомпанемент тихого смеха матрас прогибается. Чонгук животом опускается на простыни так, чтобы головой оказаться рядом с кошаком, что тут же распластался на боку, сверкая презрительно желтыми глазами — ну надзиратель какой, вы посмотрите. Брезгливое выражение морды не меняется и в тот момент, когда его за ушами татуированные пальцы чесать начинают, а по комнате следом звучит громкое урчание. Тэхен на локте приподнимается, чтобы кружку на пол убрать, а потом снова обессиленно валится на спину, наблюдая открывшийся вид на единение двух хозяев. И стоит кошаку вновь его ошпарить высокомерием, заключенным в суженых вертикальных зрачках, он тихо говорит: — Твой охранник меня ненавидит. — Напротив, — Чонгук головой покачивает и, скосившись в сторону Тэхена, одаривает натянутой улыбкой. — Он очень быстро перешел к лояльному равнодушию, что, кстати, крайне странно. Обычно он редко кого принимает настолько легко. Тебе еще ничего из одежды не порвали и покусать не попытались по-серьезке ни разу. Триш он столько футболок изодрал, когда мы спали, что я практически разорился на компенсациях. Тэхен ладонью по лбу проводит, зачесывая налипшие влажные волосы назад, и силком давит в себе тихое шипение ревности, что прочно так пытается фоном стать, реагируя на вообще всех, кто в поле зрения оказывается. Буквально. Абсолютно всех. Тэхен уже даже Намджуна несколько раз успел мысленно проклясть и пару вовсе не мысленно на него гаркнуть, за что после самому себе хотелось леща прописать. А тот вроде как глубоко женат и трогать Чонгука особо не пытается. Однако улыбается так сладко, что даже у любящего все приторное Тэхена зубы порой сводит. Хотя это, наверное, все же от злости непрошеной. — Сейчас твой кошак смотрит на меня так, будто глотку с удовольствием бы перегрыз, — заявляет Тэхен все еще хрипло, надеясь, что дрожь голоса легко спишут на стихающее возбуждение. — Так это он просто ревнует, — парирует Чонгук как само собой разумеющееся. Он щелкает Пса легонько по носу и костяшкой указательного пальца ниже ведет, на что животина голову задирает, подставляя шею под ласку и жмурясь от удовольствия. — Он пока совсем пиздюком был, вообще меня не выносил, кстати, — продолжает Чонгук и улыбается мягко, ностальгически. — Это сейчас я центр его мира. Раньше я был третьим лишним, нам даже холодный нейтралитет выстроить не удавалось. Порванные футболки перевалили за сотку за то время, пока мы жили втроем. И лишь когда фразу договаривает, Чонгук, кажется, понимает, что и кому он сказал — улыбка с его лица бесследно стирается, а кончики бровей вниз опускаются, придавая взгляду тяжести. Несложно догадаться, на какие мысли фраза его натолкнула. И Тэхену так сильно не хватило телесной близости, что ему жизненно необходимо еще какого-то «обнажения», чтобы придать дню характеристику хотя бы «нормально». Оттого и вопроса он не сдерживает, шепча почти не слышно: — Как это было? Он на самом деле не особо рассчитывает на честность, оттого и конкретно не формулирует. Это как удочку забросить с лютой голодухи в официально необитаемое озеро — вроде надежда есть, но вряд ли успехом увенчается. Почесывая жмурящегося кота под подбородком, Чонгук предсказуемо выдерживает долгую паузу, вероятно просчитывая какие-то алгоритмы внутри замороченной черепной коробки. Тэхену кажется, что тот делает так каждый раз, когда звучат не только неудобные, а совершенно любые вопросы — прикидывает варианты ответов и выстраивает цепочки дальнейших диалогов, выбирая тот, что станет максимально безопасным. Сейчас это бесит, равно как и просыпается внутри тусклой надеждой. Тэхена раздражает куча вещей в лежащем рядом мужчине, что обороняется так, будто его не узнать пытаются, а как минимум на костер тащат. Однако чутье все же нашептывает о том, что, если бы для Чонгука дело было действительно только в сексе, он вел бы себя куда менее осторожно. Тэхен себе уже безоговорочно признался — для него вся суть вообще не в постели. Он никак не может сформулировать, в чем именно, ведь банальная «симпатия» кажется слишком блеклым термином, а явление под поганым ярлыком «одержимость», на которое маниакальное желание знать о лежащем рядом человеке все походит в большей степени, — чрезмерно грязным. Но и чистыми эмоции совершенно не чувствуются. Не в те минуты, когда хочется бешеной собакой вгрызаться в горло каждому, кто рядом с Чонгуком оказывается и срывает с его губ по-настоящему искренние улыбки, или, не приведи блядь, все, добивается позволения трогать. И точно не в те, когда блуждающий взгляд натыкается на стесанную кожу на скуле, и мысли тут же бросаются в планирование того, как можно добраться до Бомгю и Минхека за решетками камер предварительного заключения. Когда Чонгук к Тэхену поворачивается, демонстрируя тот самый участок на миловидном лице, это случается снова — приходит идея подкупить адвоката, единственного сейчас имеющего прямой доступ к старым «приятелям» помимо следователей по делу. Стоит огромных усилий загасить кровопролитное желание, чтобы сконцентрироваться на реальности и все же расслышать тихое, почти теряющееся в урчании Пса: — Ты хочешь знать о «во время» или о «после»? — Второе, — отвечает Тэхен, и на секунду не задумавшись. Его пусть и интересует жизнь Чонгука целиком, все же… нет, о том, как классно было с Хосоком, он предпочитает оставить для себя тайной за семью печатями. — Ты когда-нибудь был хоть в каких-то отношениях? — вновь задает наводящий вопрос Чонгук. — Ну… — Тэхен заминается, он руки за голову убирает, чтобы хоть так приподняться и лучше видеть собеседника. Скользит взглядом по контурам профиля и хмурится сильно, отчего аж лоб ныть начинает напряжением. — Типа? — Типа? — переспрашивает Чонгук, бровь красноречиво выгнув. Тэхен взор уводит к потолку, губу прикусывая. Встречный интерес не звучит ультиматумом, но чувствуется именно им — тем самым «Честность — явление обоюдное». И, наверное, это справедливо, но рассказывать не хочется. Не потому, что тема какая-то запретная — все же Чонгук любопытствует не о том, что грозит проблемами глубины океана. Просто все, что в судьбе Тэхена хоть когда-то мелькало украдкой под грифом «какая-никакая романтика», кажется ему таким же пустым, как и его существование. Серое. Унылое. Блеклое. Совершенно несоразмерное, что ли. — Самые долгие мои отношения… — он вновь к внемлющему Чонгуку лицом поворачивается, утопая в прямо направленном взгляде, в котором разве что звездами любопытство не полыхает — настолько вид у мужчины заинтересованный, — длились около четырех месяцев. И они не были чем-то серьезным. Тэхен замалчивает то, что и честными те не были ни разу. То, что происходит сейчас, гораздо правдивее всего, что случалось с ним очень много лет подряд. Даже если они лгут друг другу попеременно и с завидной регулярностью. — Почему все заканчивалось? — Чонгук левую руку под щеку подкладывает, продолжая препарировать вместе с вопросами пронзительным взором, пока правой все также ублажает кота, растекшегося шерстяным комом по простыням. — Не знаю, — жмет плечами Тэхен. — Не складывалось. — Не получалось или ты не хотел, чтобы получилось? — как-то странно формулирует Чонгук, и не сразу удается догнать смысл. Оттого и звучит уточнение: — А есть разница? — Принципиальная, — кивает тот, его губы трогает бледная улыбка. Которая быстро стирается — мужчина стремительно взор к коту уводит, когда тот зубы в ход пускает, и, ладонь от животины оборзевшего отстранив, пальцем ему в нос тычет, выдавая тихое, но насквозь возмущенное: — Уймись, хищник. Тот застывает с открытой пастью на пару секунд, прежде чем вновь куснуть хозяина за фалангу, на что Чонгук матерится тихо, прижимая голову кота к простыни и «насильно» за ушами почесывая. Тэхен едва сдерживает улыбку — настолько домашней чувствуется обстановка. Черт возьми, даже вопреки тому, что он не может добиться всего, чего так отчаянно хочется, ему все равно так тепло, будто под кроватью костер потихоньку на углях занимается. Кажется, ему никогда в жизни не было настолько комфортно. Кажется, он еще никогда в жизни так легко не забивал на то, что разгорающееся пламя под ногами — это не про счастье, это что-то из времен инквизиции. А там ведь подобные «праздники» заканчивались для к столбам привязанных совсем не круто. — Так и?.. — возвращается Чонгук к обсуждаемой теме. — Не знаю, — Тэхен отвечает абсолютно честно, пусть выходит и неконкретно. — Думаю, я всегда пытался что-то выстроить не потому, что мне импонировал кто-то, а потому, что влекла сама идея. Он плечами жмет и губу неловко прикусывает, что подходит разве что малоуверенному в себе человеку. Подобными фразами он рассказывает о себе гораздо больше, чем содержат слова, однако… Он все равно говорит: — В любом случае последний инцидент был настолько давно, что я плохо помню. Чонгук хмыкает слишком понимающе, чем способно выдержать сердце, начинающееся быстрее биться. Он поворачивается на спину, переставая трепать по холке кота, и тот недовольно тянется лбом за хозяином. Чонгук возвращает ладонь на его голову, пялясь в потолок так внимательно, будто там разыгрывается сцена о жизненных смыслах. — Когда заканчиваются долгие отношения, это похоже по ощущениям на отрезанную руку. Что-то вроде того, — выдает он тихо спустя пару минут тягостного молчания. Тэхен зубы сцепляет крепко, различая мимолетную тоску на чужом лице, и простыни под головой в кулаке стискивает, зная, что отчаянный жест не будет заметен чужому взору. Когда он задает следующий вопрос, голос ни капли не дает понять о внутренней буре — звучит предельно равнодушно: — Ты так сильно его любил? Вопрос до каждого слова покрыт налетом безразличия. Насквозь фальшивым. — Сильно. Но не сильнее себя, — поясняет Чонгук, и его спокойные интонации кажутся куда более искренними. Будто правда отболело. Однако крики над пропастью, что Тэхен слышал собственными ушами не так уж давно, говорят об обратном. — Ты выглядишь как человек, который не так уж сильно любит себя, — скептически произносит Тэхен. Он подразумевает множество вещей. Незаживающие царапины на лопатках, чья драная глубина кажется очень жуткой, когда рассматриваешь вблизи. Граничащую с безумием самоотверженность. Полное отсутствие инстинкта самосохранения. Безусловную защиту человека, который сердце Чонгука в крошку перетер. Тэхен говорит о том, как легко Чонгук позволяет себя вовлечь в разного рода авантюры, последняя из которых отпечаталась ссадинами на его лице и воспринимается почти добровольной попыткой суицида. О брошенном вскользь «оборванном мальчишке», что обосновался рядом в сравнении внешности. Он шепотом кричит о том, что больше всего беспокойства внутри него рождает. — А вот тут ты знатно сам себя наебываешь, принимая мои взбалмошные поступки за желание саморазрушения, — будто мысли читая, со смешком отвечает Чонгук. — Как, в общем-то, абсолютно каждый человек, внезапно решивший, что хоть что-то обо мне знает. Он лицом вбок поворачивается и улыбается, кажется, совершенно искренне. Из-за пушистого хвоста лежащего рядом кота всех черт не рассмотреть, однако уголок широко растянувшегося рта и прищуренные глаза Тэхен легко видит и так же легко различает в радужках искры веселья. — Так просвети, что я понимаю не так? — спрашивает он насмешливо, ловко провоцируя фальшивыми интонациями на более глубокие комментарии. Что Чонгук легко распознает, судя по тому, как улыбка меняется, напитываясь темными оттенками сарказма. — Я люблю себя очень сильно, Тэхен, и абсолютно безусловно, — с расстановкой произносит он, выделяя нужные слова нажимом. — Я себя принимаю со всеми хорошими и плохими качествами. Я могу осуждать себя за поступки, идущие вразрез моим принципам или какой-то морали, которую я считаю для себя важной, — поясняет он вкрадчиво. — Но я всегда забочусь о себе, даже если со стороны кажется обратное. Все, что я выбираю или не выбираю, я делаю всегда для себя, а не против, — изрекает он глубокомысленно. Он вновь смотрит в потолок, прерывая зрительный контакт. Кошак, похоже совсем не удовлетворенный тем, что хозяин сбавил градус ласки, фырчит в усы, поднимается и в спине прогибается, царапая когтями простыни. А потом решает сменить «жертву» — к Тэхену поворачивается, под пристальным взглядом подбирается ближе и бодает его лбом в грудь, требуя обратить внимание. Замечая, как Тэхен кривится, когда ему беспардонно на живот забираются, Чонгук смеется тихо. Он хохочет уже откровенно, когда перехватывает ошарашенный взор гостя, которому кошак мордой под челюсть ткнулся и начал шершавым языком орудовать, издавая громкие чавкающие звуки. — Это он мне все же горло решил перегрызть? — шепчет Тэхен едва слышно, вытащив одну ладонь из-под головы и неловко зависнув над холкой животины. — Не, это у него первая стадия зарождения любви, — поправляет непринужденно Чонгук с улыбкой. — Погладь его, чтобы на свою сторону переманить, — советует он, опять лицом вверх поворачиваясь. И под возобновившееся урчание вместе с тихим шелестом шерсти под пальцами продолжает: — Я не задавливаю в себе переживания, а даю себе время на их проживание. Тэхен чует, что это камень в его огород, однако не дает никаких комментариев, а просто прислушивается, глубже зарываясь за ушами обнаглевшего Пиздюка, не перестающего его кадык слюнявить. Чонгук хмыкает тихо, языком кольцо пирсинга оглаживает, прежде чем выдать еще больше откровенности: — Порой я причиняю себе боль, фиксируясь на травматичных обстоятельствах ненадолго, но это не потому, что я себя не люблю и тем самым пытаюсь на себе отыграться. Это про признание ответственности. Про самовоспитание, если пожелаешь. — Твои лопатки думают иначе, — говорит Тэхен, напитывая тон язвительностью, чтобы наверняка спрятать беспокойство. Потому что те царапины, от которых он оборонял тело Чонгука прошлой проведенной вместе ночью, он видел впритык следующим же утром, срывая с губ хриплые стоны и марая обеденный стол в подтеках семени. И даже тогда не мог отвести взгляд — настолько жуткой смотрелась вина, вытекающая в желание себя покалечить. — Эта херня бессознательная, — отмахивается Чонгук так, словно его совсем не парит. Впрочем, Тэхен не удивится, если действительно так. — Ты позволил комиссару отправить тебя туда, где тебе набили ебало, — приводит он другой аргумент, не настаивая на том, что прошлая реплика звучит скорее оправданием, а не чем-то, вызывающим хоть сколько-нибудь доверия. — Благодаря этому дело все еще за мной, и я могу выебываться на работе без карающих мер, — произносится вслух очередная отмазка. Чонгук на живот переворачивается, подтягивает одну из подушек к себе, чтобы щекой к ней прижаться и блаженно зажмуриться лишь на секунду, после которой смотрит прямо во внимательно следящие за ним глаза. Где — Тэхен уверен в этом точно — и капли веры не плещется. — Я терпим к физической боли, — спешит пояснить Чонгук таким убежденным тоном, словно и правда хочет, чтобы его слова приняли всерьез. Однако, когда Тэхен лишь хмурится, он языком громко цокает. — Из меня пятнадцать лет регулярно выбивали дурь на спаррингах, я давно привык и к разбитым костяшкам, и к синякам на лице, — говорит он иронично. Чонгук поглубже в пух подушки зарывается и косится на кота мимолетно, чтобы увидеть, что тот перестал пытаться Тэхена сожрать, но распластался на нем полностью, придавив десятком килограмм. Он скупо улыбается и, когда их с Тэхеном взгляды вновь пересекаются, выдает: — Но я совершенно не переношу, когда мне приходится прятать характер и идти против себя. Дело в давно расставленных приоритетах. Тэхен честно пытается хоть что-то из заявлений Чонгука понять, но так уж вышло, что в его картину мира такая широкая мысль просто не умещается. Он не считает себя откровенно неуверенным в себе человеком — он знает свои преимущества и слабости и умело ими жонглирует, чтобы выжимать максимальную пользу. Однако… Он точно так же знает базу функционирования человеческой психики, что ему неизбежно требуется в работе, оттого и самопознание у него развито хотя бы на уровне «удовлетворительно». Тэхен мало делает исключительно из любви к себе, чаще всего он действует либо назло отцу, либо ради того, чтобы самомнение умаслить, либо чтобы что-то себе доказать. В лучшем случае он находит оправдание каким-то поступкам в природном упрямстве. Тэхен не может вспомнить, когда до первой встречи с Чонгуком в последний раз искренне хоть чем-то наслаждался и смотрел на человека в зеркальном отражении с полноценным принятием. И этого хватает, чтобы утверждать — ни о какой любви к себе он разглагольствовать права не имеет. Он к себе равнодушен так, как к абсолютно всему остальному, за исключением судьбы Сохи и периодическим закидонам отца — второе взывает сплошь к негативу. И вот теперь внутри все будоражит существование Чонгука — разномастными эмоциями, но ярчайшими из всех. — Тогда почему разойтись с Хосоком оказалось так тяжело? — хрипло указывает он на противоречие в чужих словах. — Не из-за чувств, — с готовностью поясняет Чонгук. — Решение пришло быстро и просто, даже если мне было больно тогда и бывает временами до сих пор, пусть уже и гораздо меньше, — последней фразой он развеивает иллюзию о равнодушии, что пришла Тэхену на ум пару минут назад. А вот искренность криков над пропастью, напротив, подтверждает — слова звучат малоотличными от хрипов надрывающихся связок. — Но когда ты долго встречаешься с человеком, живешь с ним, видишься каждый день, вы неизбежно срастаетесь. Как два дерева, высаженных рядом, корнями переплетаетесь. Действуете синхронно, единым организмом. Правила какие-то выстраиваете. Становитесь семьей. Из уст Чонгука вся эта канитель звучит по-тря-са-ю-ще, даже если изуродована оттенками горечи в тоне. Тэхен не может себя остановить, он представляет то, что в его понимании значит «семья», и под прикрытыми веками воскресает лицо Сохи — совсем еще малышки, которой безумно шли длинные косички и ассиметричная широкая улыбка, что у них с братом одна на двоих. Тэхен не помнит, когда и свою-то видел в зеркале — вот чтобы такую, что про максимальную самоотдачу. Кажется, примерно в то же время, когда ему в последний раз улыбалась сестра. Целую жизнь назад. — Я достаточно легко смирился с концом отношений, — продолжает Чонгук, из горьких мыслей Тэхена выдирая. Тот веки приоткрывает и, задевая уснувшего кота подбородком, голову поворачивает, чтобы опять на чужой профиль уставиться. — Я слишком сильно себя уважаю, чтобы позволять с собой обращаться так, как это сделал он. И тем более я достаточно себя ценю, чтобы не гнаться за теми, кому в другом месте лучше. Это жизнь. Люди приходят и уходят. Я это принимаю, — Чонгук тоже щекой к подушке прижимается, позволяя собеседнику увидеть свои обнажающие тоску в душе глаза. И подытоживает: — Для меня очень важно быть единственным выбором. Если так не получается, я легко обрываю связи, потому что не вижу в них смысла. Я не согласен на вторые роли и имею на это полное право. Как и любой человек в мире. Так случилось и с Хосоком. — Что было самым тяжелым? — шепчет Тэхен, видом завороженный. Какой же этот черт упрямый красивый. Особенно в тенях, отброшенных лунным светом, что контрастируют с бледной кожей и смотрятся чуть жутковато, придавая озвучиваемым словам потрясно мрачной атмосферы. — Мелочи, — говорит Чонгук. Он вздыхает тяжело, кажется слишком глубоко в воспоминания погружаясь, чтобы озвучить: — Тишина в квартире. Слишком большая для одного постель. Булки с корицей. — Булки с корицей? — переспрашивает Тэхен. И лучше бы он этого не делал, потому что Чонгук вновь решает «поговорить» с интерьером — теперь уже с окном, — лишая обзора на искаженное мазками боли лицо. Он локтями в постель упирается и пальцы на подушке переплетает, сжимая так сильно, что костяшки хрустят. — Булки с корицей, — повторяет Чонгук и кивает едва-едва. — Хосок их обожает, а я терпеть не могу. Меня от одного запаха воротит, — он кривится ярко, будто аромат ощущает прямо в эту секунду. — Но пока мы вместе были, я делал их каждые выходные, потому что они несли глубокий смысл, — он хмыкает, и звук до позвонков прошибает тоской. — После того, как мы разбежались, я продолжил их печь по привычке и понимал, что незачем, уже когда из духовки доставал. А я ненавижу выбрасывать продукты, меня мать за это все детство пилила и привила стойкое такое чувство вины. — Поэтому ты больше не готовишь? — понимает Тэхен, вспоминая брошенное одним на двоих утром то, что Чонгук уже много лет для себя у плиты не стоит. Тот угукает тихо. — Вот такие мелочи напрочь сносят крышу, когда ты очень долго существовал в устоявшейся системе, — говорит Чонгук и, лицо опустив, вздыхает тяжело, головой из стороны в сторону покачивая, отчего завитые влагой распущенные волосы чуть пружинят, щекоча плечи. — Ты в своей жизни остаешься, но она больше не работает так, как ты привык. Приходится вновь адаптироваться, — он улыбается как-то совсем уж безрадостно, прежде чем уточнить: — Когда живешь с человеком, он неизбежно становится частью твоей личности. Его уход эту часть из тебя выдирает, и вот это ощущение похоже на потерю руки. Очень тяжело научиться жить заново. Внутренний голос шепотом подсказывает, что сравнение Чонгуку близко — скорее всего, после кучи поломанных костей и сухожилий все функции организма тоже приходится так же кропотливо восстанавливать. Тэхен точно не знает, но однажды ему ладонь тоже знатно раскрошили — еще в совсем юные годы, — так что примерно представить может. — Зачем ты все еще с ним общаешься, если тебе до сих пор больно? Тэхен уже не спрашивает о защите, потому что та в контекст вышесказанного вписывается, раз уж Чонгук нерадивого бывшего когда-то считал семьей — в конце концов, Тэхен делает схожее, своего родственника при этом ненавидя. Однако контактировать сверх меры для подобного совсем не обязательно. Он вон с Инсоном лично разговаривает пару-тройку раз в год, и то если «повезет», и каждый раз такие диалоги выходят напряженными, неприятными для обоих, с метафорическим пальцем, лежащим поверх предохранителя на стволе. Порой даже не с метафорическим. Чонгук же с Хосоком общается так, будто они до сих пор близкие друзья, коими никак не могли после всего остаться. — А вот это снова про безусловную любовь к себе, — Чонгук боком поворачивается и смотрит так, что об остроту его взгляда, стань она чуть сильнее, кожа может рассечься. — Я никогда не иду против себя и другим с собой так обращаться не позволяю тоже. И вот тогда Тэхен понимает. — Ты его наказываешь, — шепчет он одними губами, едва ли марая воздух громкостью тона. — Мне нравится формулировка «не даю себя в обиду», — поправляет Чонгук с ухмылкой. Оттого, как цинично звучит фраза, по плечам Тэхена колкие мурашки торопятся рассыпаться, потому что… То, что он сам в фантазиях делает с Хосоком, и рядом не стояло с методами, которыми Чонгук играючи оперирует, изощренно мстя. Тэхену ближе простые и понятные категории — Хосоку пошел бы сломанный нос. Однако Чонгук решил потрошить душу, и это… Блядь. Чертовски жестоко. Не хотел бы Тэхен оказаться по ту сторону. А он ведь уже успел попытаться, когда пошел на грубый шантаж. Выходит, ему очень повезло, что его достаточно быстро «сняли с крючка», всего-то добравшись до колумбария и разворошив семейные тайны. Тэхену даже становится Хосока жаль. Но сострадание длится недолго — на ум приходят причины, и кулаки вновь чешутся желанием ощутить чужую кровь. Видимо, на его лице ярко отражается каждая мысль, потому что Чонгук хмыкает, прежде чем усесться на кровати. Он лицо ладонями потирает, похоже едва-едва справляясь с сонливостью. И выдает твердое, не смея в глаза смотреть: — Не пытайся увидеть во мне то, чего нет. Я никакой не добряк, как все думают. И никогда им не был, — Чонгук с постели поднимается, потягивается, демонстрируя не отрывающемуся от него взгляду красоты ладного тела снова, и, направляясь вальяжно в коридор, заявляет: — Еще один заход я не вывезу. В душ и спать. До работы пять часов осталось. Тэхен так впечатлен чужим «Для меня очень важно быть единственным выбором», что с его губ все же срывается вопрос — тихий, едва ли различимый за посапыванием отрубившегося кота и до каждой буквы нежеланный: — Мне валить домой? Чонгук замирает у распахнутой двери, но не оборачивается, лишь раздумывает, кажется, по-настоящему ответственно. Тэхен морщится оттого, как в груди ядовитыми, утыканными шипами змеями скручивается ожидание утвердительного ответа. Однако звучит насквозь нейтральное: — Как хочешь. Прежде чем удалиться в ванную, Чонгук плечами равнодушно пожимает, и это совсем не отдает единственным выбором. Но, видимо, Тэхен настолько себя не ценит, что его это, даже сквозь горечь, удовлетворяет. Мало того, он и хорошее в сказанном умудряется найти, понимая, что, если бы его сейчас откровенно послали, объяснив, что больше, чем на телесное удовольствие, рассчитывает зря, он бы рухнул в такую пучину безнадеги, что до конца жизни себя бы оттуда не выскреб. А если бы ему открыто дали зеленый свет… Тут его фантазии для реалистичных предположений не хватит, так что он даже не пытается. Желтый сигнал ощущается не так уж и плохо. Разве что в переносице зудит немного. Но это детали.

* * *

— Клянусь, я убью тебя, — стонет Мару приглушенно, упав лицом в стол; дужка ее дизайнерских очков с нулевыми диоптриями, которые она носит не ради чтения, а просто так к официальному прикиду временами, глухо стукается о лакированную поверхность. — Пулю промеж глаз, расчленю на мелкие куски и раскидаю по всем клоакам нашего чертова города. А я знаю такие, что никто тебя не найдет, и меня потом не накажут. Продолжая проповедь, она пару раз голову приподнимает только для того, чтобы театрально лбом обратно приложиться. Однако потом все же поднимается, спускает очки по переносице вниз и поверх оправы мечет в сидящих напротив нее Намджуна и Чонгука цепкий взгляд. Она спрашивает, добавив интонациям стальных оттенков: — Вы же меня прикроете? — Я всегда на твоей стороне, — выдает Намджун, и на секунду не задумавшись, и демонстративно виски потирает, намекая на навязчивую головную боль. — Тем более после сегодняшнего. — Кто я такой, чтобы начальству перечить? — следом за ним отвечает Чонгук. Он сидит, развалившись вальяжно и голову запрокинув, чтобы в потолок удобно пялиться, а солнечным лучам, сквозь панорамные окна кофейни проникающим за его спиной, легче было бликами добраться до пирсинга. На его губах мелькает привычная саркастичная ухмылка, но даже она кажется утомленной, не то что весь облик всклокоченного старшего инспектора. Тэхен «облизывает» взглядом выпирающие ключицы с мелкими темными отметинами, щедро представленными взору из-за глубокого выреза просторной майки. Большинство из них — особенно те, что по плечам рассыпаны, — укрыты плотной тканью распахнутой серой рубашки, однако он-то о них помнит, и то, что Чонгук даже не пытается их прятать от окружающих, что скрывать уж, эго ублажает нещадно. А ведь до старшего инспектора все утро докапывались, изрядно поливая сарказмом и откровенными вопросами каждый сотрудник их группы, кроме самого виновника, но даже это взбалмошного мужчину не смутило. Да, засосы. Нет, подробности не расскажу. На хер — это вот туда. Тэхен практически не замечает высказываемых в свою сторону претензий, больше обдумывая то, как избежать одиночества и этой ночью. Он как-то успел отвыкнуть просыпаться в собственной кровати. Хотя казалось бы — две ночи из тысяч других, даже не подряд, а возвращаться в холодную квартиру стало не просто погано, а по-настоящему мерзко. Как лезвием заточенным по грудине — глубоко, с царапинами по костям. — Но предлагаю не подставляться, а просто заказать его у клана белых клинков, — продолжает тем временем Чонгук. — Они его не убьют, но с личика харизмы поубирают чуток, — он садится нормально, локтями в стол упирается и взглядом заговорщицким руководство окидывает, лишь вскользь мазнув по Тэхену. — Много не возьмут. Может, даже на сделку уговорим: мы им пару предупреждений об облавах, они нам один бесплатный заказ. — Я, конечно, ни на что не намекаю… — иронично фыркает Тэхен, помешивая сахар в остывающем американо, которым еще не успел запить умятый пару минут назад сэндвич, — но я вообще-то здесь и ваши заговоры слышу. Он не то чтобы возмущается искренне, потому что, если начистоту, его сегодняшний день вымотал не меньше остальных. «Отмазаться» от трудо- и нервозатратной рутины смогли только Юнги с Чимином, уехавшие в полдень в соседний город на координационную встречу с другим бюро по одному из дел, да Джихен, которого выгнали взашей на выходной, взятый им впервые… недель за десять. Другие, увы, уже много часов кряду беспрерывно проходят через пытку, призванную проверить выдержку на прочность. Они вот на обед-то всей толпой смогли выбраться, только когда солнце уже начало клониться к горизонту. И то предпочли заведение, находящееся в ближайшем радиусе доступности. Кофейню Хосока, то бишь. То, что на полицию шквалом обрушатся звонки после откровенного призыва, высказанного Тэхеном на конференции, не стало таким уж сюрпризом — так происходит всегда, общество вообще очень отзывчивое и, опираясь на стадное чувство и попытку стать причастным к чему-то глобальному, легко следует «просьбам» госорганов. Большинство звонков проходят через отдел связи фильтрации ради, и лишь те, что диспетчерам кажутся примечательными, переводятся на ведущую дело следственную группу. Но кто ж мог предсказать, что огромная часть таковых окажется имитацией, за которой талантливо будут прятать желание попасть прямиком на детектива, мелькнувшего на мониторах телевизоров и вызвавшего неожиданный ажиотаж среди моложавых девчонок двадцати-двадцати пяти лет. Половина «важных», по мнению первой линии связистов, сообщений от населения в итоге обращались просьбами передать что-то Тэхену, и весь их поредевший коллектив с удовольствием отключил бы телефоны в своем кабинете нахрен, если бы вторая половина не казалась стоящими внимания хотя бы местами. Конечно, и среди этих звонков в основном встречались бабули со странными умозаключениями, однако новых ниточек нарисовалось с пару-тройку, так что… Нет, даже они не стоят гудящей головы и тлеющей за ребрами злости из-за того, что отбитых «романтичных» особ, которые вдруг одухотворились «борцом за справедливость» до такой степени, что мешают работать, даже послать нормально нельзя. Каждый звонок записывается и выборочно после проверяется, будь прокляты отделы связей с общественностью и их вечное убеждение в том, что репутация системы должна быть на высоком уровне. Тэхен сотню раз за последние шесть часов мечтал отправить зарвавшихся дам в пешее эротическое. Диаметральное от его собственной ширинки. — Сможешь скрыться от сотни отбитых юнцов, которые налеты на не менее отбитых дальнобойщиков совершают, чтобы стащить весь товар и по приколу мордашки шрамами пораскрашивать? — Чонгук к Тэхену лицом обращается, бровь изгибает и цыкает громко. — Очень сомневаюсь. — Неплохая идея, — одобрительно тянет Мару и, заметив на периферии подходящего Хосока, улыбается ему широко, стоит тому поставить перед ней какой-то мудреный кофейный коктейль, заказанный лишь пару минут назад в довесок к тем трем кружкам эспрессо, которые женщина в себя уже влила. — Спасибо, дорогой. Тэхен мажет по подошедшему взглядом вскользь и тут же обращает взор к Чонгуку. Он внимательно сканирует чужие черты, однако мужчина будто бы вообще человека, о коем они не так уж давно откровенные беседы вели, не замечает — смотрит по сторонам, словно в пустующих вечером столиках души гораздо больше. А Тэхен снова ловит себя на том грязном чувстве, которому не рад совершенно — в горле першит желанием что-нибудь ляпнуть. Ему приходится глаза прикрыть на пару секунд и, постаравшись сделать это бесшумно, втянуть в легкие побольше воздуха. Он давно не встречался с Хосоком — тот как-то пропал из видимости на неделю минимум, — и то, что некогда тихое равнодушие, граничащее со скудной доброжелательностью, вот так стремительно сменилось на откровенное неприятие, стоило узнать ряд мелочей, все еще не укладывается в голове. Тэхен ни разу в жизни подобного не ощущал. Он понятия не имеет, как все это месиво контролировать. А Хосок, словно чует, талантливо на нем играется, заставляя «звучать» громче: — Чонгук, — окликает он, и, приоткрыв веки, Тэхен успевает увидеть, как тот размеренно поворачивается на зов и бровь, штангой пробитую, вскидывает. — Надо поговорить. — Подойду через пару минут, — равнодушно отвечает Чонгук и вновь взор отводит, совсем не следя за тем, как Хосок, замявшись на доли едва уловимых секунд, отходит обратно к стойке. Мару и Намджун красноречиво переглядываются, но Чонгук, кажется, этого совсем не замечает, как и воцарившегося за столом тяжелого молчания. Он глотает паршивый кофе, что вытребовал не у своего бывшего, а у новенькой девчонки-бариста, успевшей за пару недель тут основательно прижиться. Отставив кружку, он изворачивается, доставая телефон из переднего кармана джинсов и, разблокировав экран видом на лицо, задумчиво листает меню. — Нет, я правда кого-нибудь убью сегодня, — старается сбавить градус накала Мару, продолжая прежнюю тему и юморных тонов в голос добавляя. Она жадно глотает сладкий коктейль и, стерев салфеткой с ярко-алых губ след взбитых сливок, поправляет короткий галстук, надетый поверх белой форменной рубашки. — А чего ты ожидала? — вкрадчиво спрашивает Чонгук, отложив телефон на стол и кружку свою по часовой стрелке покручивая. — Ты его вообще видела? — интересуется риторически, чуть склонив голову в сторону Тэхена. — Радуйся хотя бы тому, что прямо в здание никто не приперся. Я, если честно, ждал, что у нас еще один сталкер на постоянке появится. — Не напоминай, — Мару потирает тыльной стороной лоб, где морщины хмурости глубоко западают. — Я до сих пор не могу справиться с манией преследования. — О чем речь? — заинтересованно спрашивает Тэхен и губами кружки касается. Но стоит сделать глоток, и он недовольно брови к переносице опускает, двигая к себе сахарницу — трех ложек все же оказалось катастрофически недостаточно. Рукав его рубашки сползает ниже локтя, ослабев, и он подтягивает ткань обратно, прежде чем черную крышку снять, добираясь до тростникового песка. Чонгук, заметив его порыв, кривится на одну едва уловимую секунду, и эта мимолетная эмоция рождает новый важный вопрос: «Он так же себя ведет, ощущая на чужом языке сладость?». Впрочем, привкус той смазки, которую он юзает даже для отсоса, не любя ограничиваться физиологическими жидкостями, его вроде как не раздражает. Слюна по горлу Тэхена, когда он сглатывает, проходит с трудом — настолько от воспоминаний становится густая. Приходится головой слегка мотнуть, будто бы в попытке упавшие на глаза пряди стряхнуть, а на самом деле картинки фантазий-воспоминаний побыстрее от себя отгоняя, ибо ему сейчас для полного счастья только стояка не хватает. Как подросток в самом расцвете пубертата, ей-богу. — Да у нас каждая конференция плюс-минус так же, как вчерашняя, кончается, — машет ладонью Намджун и вздыхает тяжело. — У Мару вон уже пару лет персональный сталкер есть. Мелькает у забора периодически. — В типичном таком бежевом пальто эксгибициониста, — насмешливо комментирует его слова Чонгук. — Мерзкий типок, конечно. — Ну вот зачем, — страдальчески стонет Мару, глаза закатив. — Я только о нем забыла. Полгода его не видно. — Ты таблеточек-то попей каких-нибудь, если он тебя прямо сильно пугает, — советует Чонгук и волосы ерошит. Он языком цокает и снимает с прядей резинку, после зажимая ее зубами, чтобы фалангами «расчесаться». — Я уже горстями витамины глотаю, в мой желудок еще какие-то колеса просто не влезут, — Мару прямо пальцами цепляет розовую зефирку на своем коктейле, что поверх взбитых сливок одиноко лежит. Под смешок Чонгука сует ее в рот и, прежде чем начать медленно пережевывать, шепелявит: — Старость тебе не шутка, пиздюк. На очередную нецензурную ремарку реагирует разве что Тэхен поползшими вверх бровями, но равнодушие остальных намекает, что еще во времена до ухода Чона в отпуск такие порывы обычно крайне выдержанной в речи женщины случались частенько. Интересно, это правда Чонгук так на окружение влияет? Или просто Тэхен так сильно на нем зациклился, что все гиперболизирует? Вероятнее все же второе. — Ты в самом расцвете, малыш, — собирая пряди в новый пучок, воркует Чонгук с Мару и улыбается ласково, на что женщина лишь глаза вновь закатывает, однако уголки губ вздрагивают слегка, выдавая довольство. — Что с сеульским обществом не так? — спрашивает Тэхен, поддерживая разговор, который ощущается настолько непривычно дружеским, что аж странным. Наверное, он только сейчас до конца понимает сказанную в начале сентября фразу Намджуна о том, что без Чонгука коллектив второй следственной группы в какой-то степени развалился. Тэхен за месяцы работы с этими людьми никогда особо не стремился вникнуть в специфику взаимоотношений между отдельными детективами, предпочитая выступать наблюдателем, и все же даже он чувствует разницу. Чонгук одним присутствием будто бы стирает натянутый официоз. Даже если его окружение периодически не особо лестно о нем отзывается. — Форма — популярный фетиш, — плечами жмет Намджун и, внимательно посмотрев на Тэхена, удивленно спрашивает: — У тебя такое впервые, что ли? Он с часами сверяется, оценивая, не слишком ли они долго засиделись. Однако, похоже, все пока в пределах разумного, потому что он сам себе кивает и торопить никого не начинает. — Вроде да, — жмет плечами Тэхен и вновь кофе глотает, который теперь — с двумя дополнительными ложками сахара — кажется ему удовлетворительным. — Так он никогда раньше по форме перед камерами и не выступал, — хмыкает Мару снисходительно и, заслышав трель телефона, бодро достает его из узких форменных брюк. Пролистнув меню, она читает пришедшее сообщение и поднимается. — Меня вызывают, так что аврал на вас, — она взглядом их всех поочередно окидывает, злорадно улыбаясь. — Я в отдел заскочу за документами и после в прокуратуру. Даю вам еще полчаса на отдых, а потом вперед — покорять женские сердца. Она сжатый кулак вверх вскидывает в жесте напутственном, на что все трое мужчин, не сговариваясь, кисло кривятся. Мару на их мины заливисто смеется, стягивая со стула темно-синюю ветровку, мало напоминающую форменный китель, но в общий образ вполне вписывающуюся. — Кстати, Чон, — говорит она, прихватив и маленькую сумку на длинном ремешке, который, через плечо перекинув, поперек груди размещает. — Тебе Джаин просила передать, что ты прощен. — Да не то чтобы я ради ее прощения старался, — меланхолично заявляет Чонгук, рукой размеренно не влезшие в хвостик пряди поправляя, чтобы в глаза не лезли. — И все же, — строго говорит Мару, пальцем указательным в его сторону тыча. — Спасибо, что сгладил наконец чертов конфликт. Я долго страдала из-за муторной координации, — она морщится, но это не походит на недовольство, скорее на кривляние, стирающее с ее лица сразу несколько десятков лет. — Я вряд ли сегодня успею вернуться, так что… — она, подобно девчонке моложавой, на каблуках бодро крутится, отчего ее кудряшки занятно пружинят. И рукой махнув, прощается: — До завтра. Намджун — за главного. — Можно не надо? — страдальчески бубнит Намджун под нос и, локтем в стол уперевшись, лбом в ладонь падает. — Я не нанимался быть секретарем Ким Тэхена. Тэхену даже немного неловко становится, отчего на его губах расползается виноватая улыбка. Заметив которую, Чонгук тут же цыкает. — Радуйся, Нами, что не вышло как с Юнги, — припоминает он какую-то часть «биографии» их группы, на что Намджун аж оживляется, резко голову вскидывая. — И то верно, — шепчет, глаза распахнув как от ужаса. — Еще одной подобной атаки мы бы не пережили. Тэхен подается вперед, обеими руками на стол опираясь, и, уставившись исключительно на Чонгука, тянет игриво: — Хочу знать все. — Это кошмар, — причитает Намджун. — Это кошмар. Бросив на него косой взгляд, Чонгук хохочет совсем уж неприкрыто, голову запрокинув. И это снова – по-тря-са-ю-ще. — Юнги позволили выступить перед журналистами один раз лет пять назад, и это был пиздец, — продолжая посмеиваться, рассказывает Чонгук, подбородок кулаком подперев и смотря Тэхену в глаза прямо и пристально. — Он включил эту свою вечно недовольную мину, строил из себя непробиваемую ледышку, зыркал фирменным взглядом а-ля василиск, пару журналюг послал даже прямо на камеры, — вещает он и, пальцами щелкнув, указательным на Тэхена указывает. — Как думаешь, кого он покорил? — Школьницы, — обреченно шепчет Намджун. — Сотни чертовых школьниц. Того и гляди креститься на манер набожных фанатиков начнет. Тэхен не сдерживается — тоже смеется, лицо к столу опустив. Он хотел бы видеть это лично — ершистый Юнги и толпа малолеток вокруг него с фетишем на хладнокровных засранцев, которых они, начитавшись романтики для девочек, обязательно надеются переделать. — Ничего смешного, — а Намджун вот и ноты веселья в речь не пускает, наблюдая за двумя придурками-подчиненными. Когда на него Тэхен снова смотрит, он в укоре головой качает: — Мало того, что вокруг забора постоянно толпа разгуливала, так они тащили ему подарки, — он руками всплескивает излишне для своего амплуа экспрессивно. — Огромные розовые коробки! — И? — непонимающе уточняет Тэхен, но Намджун лишь снова головой качает, так что приходится взор к Чонгуку обратить. Тот поясняет: — Они подбрасывали их ночью, потому что днем им по распоряжению Мару давали от ворот поворот. — Саперы? — предполагает Тэхен. Логично, что подброшенные под порог здания бесхозные коробки точно не стали бы просто так вскрывать. — Мы их достали, — кивает Чонгук со смешком. — После раза двадцатого Юнги к комиссару вызвали и напрочь запретили хоть когда-то еще под камеры лезть. — Кошмар, — подытоживает Тэхен, на что Намджун согласно мычит. Они еще с четверть часа предаются воспоминаниям о смешных ситуациях на работе, пока допивают уже изрядно поостывшие напитки, и только потом Чонгук все же решает удовлетворить просьбу Хосока, поднимаясь и обещая вернуться буквально через пару минут. Тэхен замечает, что телефон тот оставляет на столе, и это кажется ему малость странным, но не настолько, чтобы зацикливаться. А вот то, как два некогда близких друг другу мужчины уединяются в углу барной стойки для поговорить, — это совершенно другое. Тэхен лопатками к спинке стула прижимается, не позволяя себе и на секунду от наблюдения отвлечься. Теперь, когда знает, что именно несет в себе каждый жест Чонгука в отношении Хосока, ему стали заметны мелочи. Мужчины общаются вроде нейтрально, близко головы друг к другу склонив, однако дьявол — он прячется в деталях. То, как Чонгук намеренно ловит каждый возможный зрительный контакт, как нарушает личное пространство, как ведет себя наигранно весело, пока Хосок прячет глаза, старается побыстрее отстраниться и как можно меньше демонстрировать заинтересованности, прячась в шуточках, как в стальной броне. Все происходящее у барной стойки чрезмерно напоминает прошлую ночь, где Чонгук точно так же дразнил близостью своих губ — давил на просчитанные и вслух признанные слабости, ловко манипулируя, чтобы подвести к нужному итогу. Все же он страшный человек. — Кто бы сомневался, — бубнит Намджун тихо, вынуждая резко на него взгляд перевести. Тэхен молча бровь вскидывает. — Ты. Чонгук. Предсказуемо. — Прости? — играет в наивняка, не планируя и случайно сознаваться. Тэхен делает это, скрепя сердце, потому что демонстративности ему хочется, пусть и хвастаться то особо нечем — несколько трахов, почти в каждый из которых вмешался алкоголь, так себе история. Однако разум ему окончательно не отбило, так что светить довольной миной перед их следственной группой идея не лучшая. Не только потому, что, несмотря на отсутствие запрета в уставе на интрижки, мужеложство все еще в полиции порицается сильно и грозит навязчивыми шепотками за спиной. Но и потому, что их непосредственные коллеги те еще саркастичные балаболы, а как Чонгук может себя повести, если его откровенно достанут, Тэхен и в теории не представляет. Ему с лихвой хватает непредсказуемости и без новых переменных. Намджун тихо смеется, головой покачивая. Его глаза сверкают солнечными лучиками, смотрят добро и будто бы даже по-отечески — словно он понимает гораздо больше, чем когда-либо сможет Тэхен. — Меня всегда забавляет этот парадокс. Сначала все, кто его впервые видит, спрашивают примерно то же самое, что и ты: «Почему мы его терпим, если он такой мудак?», — выдает Намджун снисходительно, бросая косой взгляд в сторону мужчины, которого подразумевает. — Но проходит время, и все смотрят на него иначе, — он выдерживает пару секунд, прежде чем бросить с намеком: — Вот и ты тоже понял почему. — И почему? — едко интересуется Тэхен. — Никто лучше тебя на этот вопрос не ответит, — просто жмет плечами Намджун, не помогая. А Тэхен понятия не имеет. Нет, ему предельно ясно, что Чонгук глубокий человек с кучей завораживающих качеств — как положительных, так и не очень, — но этого все еще недостаточно, чтобы хотеть его метафорически по вене пускать ежедневно. Он не находит ответа на вопрос «Почему именно Чонгук?». В его жизни встречались люди, подходящие гораздо лучше не только в плане одного социального статуса и большего понимания некоторых нюансов существования, но и в силу менее склочных характеров. Те, кто ему когда-либо нравились — импонировали чуть глубже, чем просто на уровне физики, — не походили духом на замороченный сейф, код к которому хер подберешь. А если подберешь — поздравляю, за дверью бомба замедленного действия. Тэхену никогда не приходилось изъебываться, чтобы избежать посыла в пешее эротическое за, казалось бы, не такие уж серьезные заявления, однако… не екнуло ни разу. А тут не просто екает, тут сердце херачит так, что такими темпами ребра к чертям раскрошит еще до того, как часовой механизм на взрывчатке свое оттикает. Тэхен разумом вроде понимает, что «ну нахуй», особенно в те моменты, когда Чонгук ему душу выворачивает неозвученными требованиями держать дистанцию, но эмоции будто бы существуют где-то отдельно и цель преследуют — хозяина по асфальту размазать. Тэхен знать не знает, почему Чонгук. Он не может связно сформулировать даже то, чего добивается. Но Намджун плечами жмет, светя на лице добродушной улыбкой. Он ничего не отвечает важного, а, с часами сверившись, бросает короткое: — Долго засиделись, пора в отдел, — он поднимается несколько неуклюже, отчего деревянные ножки громко царапают по напольному кафелю, и цыкает громко, посмотрев на стул как на врага народа. Однако быстро теряет интерес и, к Тэхену взор обратив, поторапливает: — Давай-давай, нам нужно за два часа принять еще с сотню звонков твоих воздыхательниц и попытаться найти среди них хоть что-то полезное, — он к барной стойке поворачивается, чтобы окликнуть: — Чонгук. Тот, установив с начальником зрительный контакт, просит еще минуту и Хосоку, брови сосредоточенно сдвинувшему, что-то быстро договаривает, рукой проводя по ключичной впадине, словно цепочку показать пытается. Тот понятливо кивает пару раз и все же отстраняется, позволяя Чонгуку уйти. К немой радости Тэхена. До бюро они добираются почти что в тишине — Намджун лишь коротко интересуется делами Хосока, на что Чонгук отвечает неброское «нормально». Они проходят через турникет по пропускам, достигают лифтов и, дождавшись свободного, устремляются к восьмому этажу — снова работать. — Может, в окошко прогуляться? — спрашивает Намджун у отражения на одной из стен, растрепавшиеся ветром волосы поправляя. На что Чонгук, опирающийся ягодицами о высокие перила рядом с Тэхеном, со смешком парирует, руки на груди скрестив: — Посмотри на это мероприятие под другим углом. — Это под каким? — интересуется Намджун, стараясь через зеркало установить зрительный контакт. Но Чонгук сквозь амальгаму смотрит лишь на Тэхена. — Может, мы ему жену так найдем? — предполагает он с ухмылкой. Тот, о ком говорят, но кто предпочитает помалкивать — Тэхен то бишь, — бровь вздергивает, указывая взглядом так же через отражения на разводы страсти, что по коже ключиц рассыпаны щедро. Ну да. Точно тот, кому нужна жена. Намджун к подчиненным оборачивается и, спрятав ладони в карманы брюк, отчего полы его классического пиджака расходятся шире, скептически спрашивает: — Среди отбитых идиоток, которые решили срочно пофлиртовать с детективом с экрана? — Ну вдруг судьба? — Чонгук руками разводит и подбородком в сторону Тэхена ведет. — Может, ему именно с приветом кто-то и нужен. — О, определенно, — решает Тэхен все же вставить ремарку. И когда Чонгук над плечом Намджуна снова смотрит в зеркало, он опять напарывается на пристальный взгляд. — Но человека с интересующим меня приветом я уже нашел, можно больше не беспокоиться. Чонгук щурится осуждающе, и становится так хорошо, что аж немного плохо — сердце бьется так, будто пора уже скорую вызывать. И Тэхен готов вот так провести пару вечностей, однако зрительный контакт приходится оборвать, когда они прибывают на нужный этаж и противно звякает оповещение. Они пропускают Намджуна вперед и послушной стайкой идут к их кабинету, отставая на пару шагов. Чонгук плечом плечо Тэхена задевает и цедит, едва губы размыкая, но в этом совсем не ощущается ярости: — Издеваешься? Тэхен сладко ему улыбается, оставляя вопрос без ответа. Он не успевает перед скрипнувшей дверью отвернуться от Чонгука, потому не замечает, что путь внутрь ему перерезает выставленная Намджуном рука. Он врезается плечом, срывает с губ начальника шипение, которое через секунду сменяется пересушенным, очень хриплым тоном: — Ни шагу, — Намджун прокашливается, и обычный вроде как звук почему-то отдает истерическими нотами. Лишь посмотрев внутрь помещения, Тэхен замечает его причину. Блядь. Прошло ведь не больше двадцати минут. Он ошарашенно моргает, ощущая участившееся сердцебиение в глотке и прислушиваясь к громкому выдоху позади, когда Чонгук застывает за его спиной. Намджун достает телефон из кармана и, быстро набрав номер охраны с первого этажа, распоряжается: — Оцепить здание, никого вне зависимости от звания не выпускать. Криминалистов на восьмой этаж. Ким Сокджина вызовите тоже, — он заминается на пару секунд, тяжело вздыхая, и заканчивает, прежде чем сбросить звонок: — Убийство полицейского в кабинете второй следственной группы. Их «пристанище» выглядит так, будто по нему прошелся маленький ураган: документы со столов рассыпаны вместе с разномастной канцелярией и яркими стикерами; опрокинуты пара стульев и прозрачные доски, на которых раньше в ряд висели снимки жертв Двойки, что теперь послетали с магнитов и тоже беспорядком свалены на полу; отчего-то все еще включенный тонкий монитор ушедшего на первый за много недель полноценный выходной Джихена треснул по экрану и смятым углом упирается в напольную плитку, повиснув на натянутых проводах. Дыхание сбивается напрочь, стоит в хаосе различить центр композиции. Распластанное хрупкое тело, которое лежит животом вниз, а голова повернута в сторону так, что лицо «смотрит» прямиком на дверь. Всклокоченные кудряшки. Несколько оторванных пуговиц на рубашке и оголенное плечо с перекрученной белой лямкой простенького спортивного лифа. Затянутый на шее до глубоких борозд в коже галстук. Остекленевший взгляд, неприкрытый стеклами дизайнерских очков, которые кучей осколков и раскуроченного позолоченного металла лежат неподалеку, став жертвами борьбы. И небольшие лужи свежей, еще не успевшей свернуться крови вокруг пальцев. С которых, вместе с ногтевой пластиной, срезаны дистальные фаланги.