Пароксизм ненависти

Бюро очень быстро превращается в насыщенный жизнью муравейник, где все «насекомые», на чьих «тельцах» вышиты отличительные знаки национального агентства полиции, действуют четко по инструкции. Произошло совершенно аномальное для возвышающегося к небу здания — мало того, что убийство человека в погонах в целом всегда становится личным для всех без исключения, так еще и преступник пересек последнюю грань, оборзев настолько, чтобы «проявить инициативу» на территории легавых. На него спускают всех бешеных псин еще даже до того, как выстраивают грамотную координацию между отделами. Всю вторую следственную группу вызывают срочно по местам, где бы те ни находились. Всех главных начальников — тоже. Вплоть до комиссара. Криминалисты стекаются на этаж со скоростью света, заполняя коридоры ароматами резины защитных костюмов, щелчками фотокамер и вонью химических составов для работы с кровью и другими биологическими следами. Подвальные медики во главе с всклокоченным Ким Сокджином появляются лишь немногим позже. Оперативники оцепляют территорию в считаные минуты, развешивая сигнальные желтые ленты исключительно на восьмом уровне — дабы не показывать населению наглядно резонанс одной из тысяч ежедневных смертей, что произошла в их греховном городе. Однако по периметру на улице устанавливается несколько импровизированных блок-постов с охранниками из боевого отдела. Все имеющиеся цифровики собираются у своих компьютеров и анализируют камеры наблюдения и записи о том, кто за день посещал бюро по пропускам или оставив личные данные в журнале на посту охраны, чтобы составить полный список всех возможных подозреваемых. Те, кто в четко организованный процесс не включены, но находились в здании до его блокировки, собираются в самом большом конференц-зале и обзванивают родственников, предупреждая, что вряд ли скоро объявятся дома, потому что без опроса никого из них «на волю» не выпустят. То же делает и Намджун еще до того, как четко организованный хаос до них добирается — несколько минут они так и стоят своей маленькой группой у входа в кабинет, проживая в тесном мирке на троих смерть той женщины, что для каждого была не просто начальником. В том числе и для Тэхена, знающего ее пусть и всего пять с небольшим месяцев, однако успевшего привыкнуть и даже малость прикипеть. — Привет, — здоровается Намджун хрипло с собеседником по ту сторону телефонной связи, набирая номер сразу после звонка на пост охраны. — Отмени театр, — говорит он с сожалением. Он выслушивает обеспокоенную речь в динамике — женщина изъясняется так громко, что даже до Тэхена тревожные ноты доносятся. А после Намджун произносит то, что превращает кошмар перед глазами в реальность: — Мару мертва, — его голос безбожно ломается, срывается на гласных. — Ее убили в нашем кабинете, так что я надолго тут застрял, — говорит он сожалеюще и, зажмурившись, выдыхает: — Прости, что в очередной раз запорол годовщину. — Становится ясно, что извиняется он перед женой. — Сомневаюсь, что появлюсь дома в ближайшие сутки. Он сбрасывает звонок, и то, как обессиленно падает его рука вдоль шва пиджака, давит на плечи Тэхена многотонным весом. Потому что набатом в голове: Это я виноват? Нет никаких намеков на то, что к убийству причастен Двойка — не тот почерк даже в деталях. Однако слишком «вовремя» преступление произошло, чтобы не задаваться подобными вопросами. Они не срываются с места в попытке поймать преступника почти что с поличным. Лужицы крови, в которых свернувшихся сгустков еще мало, прямо-таки кричат о том, что убийца, скорее всего, все еще в здании, однако ловить его по коридорам в их скудном составе без мельчайших подозрений о личности бессмысленно. Им нужно оцепление и все, кто есть внутри, чтобы опросить со всем пристрастием. Так что они ждут не сговариваясь. Каждому хватает опыта понять, что здесь они пока полезнее, чем в бездумной гонке за призраком. Они молчат. Беззвучно изучают обстановку, детали подмечая. Разбросанные по кабинету документы и безобразное положение мебели — прямое доказательство борьбы. Тэхен смотрит по сторонам и задается логичным вопросом: Почему никто не слышал криков и возни? На этаже следственных групп часто звенит пугающая тишина, потому что детективы все время в разъездах по местам преступлений, возможным свидетелям или другим инстанциям, однако всегда есть хоть кто-то, кого можно привлечь, если дико заорать. Но в узком коридоре до сих пор не мелькает ни одного зеваки из сотрудников, будто ничего не случилось — обычное завершение типичного рабочего дня. Возвращая взор к кабинету, Тэхен морщится, замечая на полу осколки кружки, где по краям видны подсохшие подтеки крови — либо преступник, либо жертва поранились. Приходится сделать усилие, чтобы опять посмотреть на Мару: борозда на горле, синюшность кожи и полопавшиеся сосуды на склере тоже достаточно красноречивы, чтобы засомневаться в причине смерти. Все одновременно очевидно и совершенно не понятно. Взгляд мечется к включенному компьютеру Джихена, что «светил» мертвенно-черным экраном менее часа назад, когда они уходили — без присутствия их технического гения никто и никогда не трогает хоть что-то на его столе. Не только потому, что мужчина трепетно относится к каждой своей «игрушке», но и потому, что пароли у него похлеще, чем на защите серверов Чонхвадэ. Тэхен легко опознает на все еще пашущем мониторе, изображение на котором идет рябью белого шума кое-где из-за длинных трещин, интерфейс рабочего стола. Остается надеяться, что квалификация Джихена выше того, кто разнес их кабинет, и ему удастся определить причину «визита вежливости». Когда появляются первые криминалисты, они втроем отходят к противоположной стороне коридора, пусть неприкосновенность места преступления именно их персонами не обладает и малым смыслом — все помещение от пола до потолка покрыто их «налетом»: волосами, чешуйками кожи, следами губ на немытых кружках, фрагментами рисунков с подушечек пальцев на абсолютно всех поверхностях. Тут все пропитано их присутствием. И тело Мару — тоже. Пока Намджун, кратко бросив распоряжение ждать, удаляется, чтобы обойти другие кабинеты в поиске возможных свидетелей, Тэхен обессиленно прижимается спиной к стене и, спрятав стиснутые до нытья костяшек кулаки в карманы брюк, ловит взгляд замершего в той же позе Чонгука. Однако тот его будто вообще не видит, в себя погруженный, — чернота расширенных до предела зрачков абсолютна пуста на эмоции, а и так слишком светлая для корейца кожа побледнела до цвета принтерной бумаги. Нет сомнений, он тоже беспрестанно крутит в голове вопрос, что и Тэхена из равновесия выкинул напрочь своей вероятностью. Смерть Мару, если совершена Киеном, слишком нелогична для имеющегося портрета преступника. Женщина, которую все звали Цербером, пусть периодически и наезжала на Чонгука грубо, всегда оставалась на его стороне и относилась лучше любого другого человека в этом здании. О сем неоспоримом факте уведомлен тут каждый, оттого и, даже если Двойка вдохновился порицанием начальников на конференции, его личная полицейская крыса ну никак не могла указать на ту, что в перечень подходящих жертв никак не вписывается. Да и почерк… У Киена устоявшийся ритуал как для убийств ради театра, так и для тех, что он совершает ради наказания. Более того, очевидна борьба, что совсем не странно, ведь Мару тот еще сложный противник, ее физическая подготовка, несмотря на хрупкие габариты, была на высочайшем уровне. Раньше Двойка не нападал в ситуациях, когда с жертвой он оказывался на равных или хоть мало-мальски в физическом преимуществе проигрывал — он «цели» ослаблял наркотой, и даже в случае Бенчхоля налицо козырь в виде молотка. Киен всегда соответствовал аксиоме о том, что любой убийца, как тот хищник в дикой природе, выбор делает исключительно в пользу самого уязвимого травоядного, ведь успешность охоты — вопрос естественного отбора. Так что… На ум приходит только одно — кончина Мару случайна. Если к затянутому на горле галстуку Двойка имеет какое-либо отношение, то мотив у него может быть единственный — он каким-то образом проник в бюро, дождался, пока нужный кабинет покинут все свидетели, и искал что-то непосредственно внутри. Зачем так рисковать? Мару просто пришла не вовремя, поймала его с поличным, оттого и пострадала. И отрезанные пальцы. Зачем? Безобразно изувеченные фаланги с обнаженными жгутами сухожилий и осколками костей — то, что никак в понятие «случайно» не укладывается. Убийца явно торопился, он справился за какую-то треть часа и покинул место преступления буквально в считаные минуты до прихода детективов — раз даже кровь не успела свернуться, вероятно, он еще в здании. Зачем он потратил драгоценное время на трофеи? Тэхен совсем ничего не понимает. Когда на этаж поднимается Сокджин с командой, он в первую секунду косится внутрь кабинета, а в следующую подходит вплотную к Чонгуку, пытаясь поймать его взгляд своим — сочувствующим. Однако стоит этому произойти, с его губ не успевает сорваться и слова. — Мне нужно знать точно, был ли скальпель, — чеканит Чонгук твердо и сухо. Создалось бы впечатление того, что он включил профессионала, если бы не отсутствие любой заинтересованности в пустом взоре, что характерен разве что мертвецам — в черноте его зрачков слишком заметно, как дотлевают остатки веры в лучший исход. — Чонгук… — Сокджин, кажется, хочет сказать, что определить нереально. Это даже Тэхен, не особо в нюансах сведущий, по виду травмы понимает. Срез торопливый, третьи фаланги не удалены ювелирно, как это сделал бы Двойка, будь у него время, — они отсечены грубыми рывками сразу после того, как лезвием перебили суставы меж костями. Однако Чонгук не дает все это озвучить, требуя стальным тоном: — Джин. Сокджин вздыхает тяжело, глаза прикрыв. Кивает, когда его сзади ассистентка зовет, обмолвившись, что остальные просят поскорее сделать первичный осмотр. И обещает Чонгуку пустое: — Сделаю все возможное. Проходит еще с пару минут, прежде чем «единение» Чонгука и Тэхена, наблюдающих за изучением места преступления со стороны, вновь нарушают — в этот раз двое оперативников, которые как-то неловко мнутся, прежде чем подойти к детективам. Тэхен голову к ним лениво поворачивает и хмыкает под нос, замечая, как оба молодых парня, и до двадцати пяти вряд ли успевших дорасти, смотрят на Чонгука с благоговением. Тот же зыркает на них остро, совсем не в своем шутливо привычном амплуа, и те аж застывают в немом испуге. Тэхен глаза закатывает, прежде чем ненавязчиво подтолкнуть: — Что-то случилось? — он старается улыбнуться как можно доброжелательнее, что сложновато сделать, когда калейдоскоп эмоций буквально слепит и на кончиках пальцев инеем трещит. Но у него все же выходит парней в форме хоть чуть-чуть расслабить. — Там… — замолчав, один из оперативников нервно косится в кабинет, где специалисты колдуют над трупом Мару. Он сглатывает тяжело и волосы светлые ерошит дрожащей ладонью. — Время не отнимай, — Чонгук же совсем не заботится об окружающих, рявкает нетерпеливо, постепенно срываясь с эмоционального ручника. — Эм, — мнется второй парень и все же машет рукой себе за спину, где коридор чуть поодаль сворачивает, чтобы закончиться запасным выходом с уровня. — Аварийный выход. Чонгук и Тэхен взглядами схлестываются, и каждый понимает тут же — путь отхода. Не сговариваясь и парней даже не подумав поблагодарить, они оба бросаются в указанную сторону, притормаживая лишь перед поворотом, когда их вернувшийся Намджун окликает. На что Чонгук отмахивается мимолетным: — Две минуты. Им хватает одной, чтобы добраться до аварийного выхода между этажами, который не открыт ввиду того, что это сразу бы уведомило все здание воем сирены из-за нарушения целостности магнитной связки. Однако окно на пластиковой двери разбито. Они останавливаются, не обращая внимания на хрустящее под подошвами стекло, и выглядывают, не боясь оцарапаться осколками по краям рамы. Воздух колышется одинаковыми понимающими выдохами. Внизу разверзается пропасть в семь этажей, однако по границе уровня тянется решетка пожарной лестницы. Дело техники — с десяток пролетов, и ты уже на парковке, где пусть бывает немало людей, но если убийца скрылся до объявления тревоги, то вполне мог сделать это незамеченным. — Он знает план здания очень хорошо. В том числе и систему видеонаблюдения, — выносит вердикт Чонгук, «возвращаясь» целиком на этаж. Когда Тэхен делает то же самое и ловит все такой же пустой взгляд, звучит тихое: — Много слепых зон как в ведущем сюда коридоре, так и на лестнице. — Мы не увидим его на камерах, — полушепотом продолжает за него Тэхен. — Не увидим, — и ни единого сомнения в тоне Чонгука не звучит. — Если он готовил путь отступления, вряд ли мелькнул хоть на одной, когда заходил. Он планировал проникновение. — Думаешь, это он? — спрашивает Тэхен скорее у стены, чем у человека. Смотреть на Чонгука прямо долгое время слишком тяжело — старший инспектор совсем сейчас не похож на того, кто взгляд к себе влечет играючи. Да и… между строк простого вопроса прячется крик о том, как сильно они виноваты в принятом Двойкой решении, если это все же он. — Не знаю, — Чонгук тоже предпочитает общение с интерьером, застряв взором на одной точке, где краска немного облупилась, напоминая о необходимости косметического ремонта. — Понятия не имею. Они идентично тяжело вздыхают, и это, наверное, первый раз, когда Тэхен не видит в подобной «подстройке» ничего хорошего. Они поднимаются по лестнице обратно на восьмой этаж — гораздо медленнее, чем спускались, — и ступают в коридор, где оживленность сотрудников гудит раздражающе. Прежде чем направиться к кабинету, Чонгук щелкает пальцем по кейсу для аварийного молотка рядом с красной кнопкой, что, естественно, вскрыт. Когда они оказываются среди толпы, Тэхен подзывает одного из криминалистов и сообщает, что нужно проверить окно и зону пожарной тревоги на отпечатки. Хотя вряд ли имеет смысл. Ожидание вердикта от Сокджина проходит очень напряженно: Тэхен, чтобы хоть как-то нетерпение сдержать, стучит подошвой по полу нестройный ритм; Чонгук дерет кутикулу, не отрывая взгляда от кабинета, и это снова что-то про саморазрушение, которое он не признает вслух; Намджун же, сообщив, что Судьба оказалась на стороне преступника, убрав с этажа вообще всех сотрудников стечением обстоятельств, застыл каменным изваянием и не шевелится. Даже когда к нему кто-то с вопросами подходит, он отвечает механически, будто манекен, умеющий функционировать разве что на уровне голосовых связок. Наверное, тяжело вот так внезапно стать не просто «Намджун — главный на один вечер», а на самом деле. Заместитель Мару — теперь уже бывший, к несчастью, — совсем не выглядит тем, кого влечет столь высокая должность, накидывающая на горло огромные обязательства. Когда Сокджин выходит в коридор, по его лицу сразу все выводы читаются. Однако Чонгук словно внезапно растерял всю свою хваленую проницательность, раз уж задает вопрос, ответ на который заранее известен: — Скальпель? — Сложно сказать, — произносит Сокджин осторожно, похоже боясь разочаровать. — Преступник действовал быстро, резал по суставам, чтобы наверняка, — вслух звучит гораздо отвратнее, чем в мыслях. — Двойка очень педантичен в каждой наносимой травме, он избегает лишнего. Тут такая грубая работа, что я… Он запинается, с ноги на ногу переминается, пальцы заламывая так, что вот-вот перчатки синие грозится от натуги порвать. И вздыхает тяжело, прежде чем подытожить: — Я правда не могу сказать. Но когда ее унесут ко мне, я постараюсь дать более точный ответ. — Он ее задушил? — спрашивает Чонгук очередную очевидность. И без вмешательства судмедэксперта ясно — синюшность, поднимающаяся от петли галстука к лицу, и специфические следы на конъюнктиве очень красноречивы. Что и Сокджин подтверждает, лишь бровь вскинув, мол, «Сам понял, что сказал?». Чонгук же будто бы не может остановиться, как если бы ему жизненно необходимо проговорить все это вслух. Он шлифует допрос еще одной репликой: — Пальцы отрезал после смерти? — Судя по количеству и консистенции крови… — Сокджин через плечо оборачивается, смотрит ровно туда, где изувеченные фаланги тонут в красных разводах на плитке. И выдыхает тихо: — Да. — Что еще навскидку? — Много ссадин, но не угрожающих жизни. Как от драки, — Сокджин вновь обращает взор к Чонгуку. — Судя по виду грудной клетки, несколько ребер сломано. На одной из ладоней порезы глубокие, похоже, это она осколки кружки зацепила. На этом пока все, когда можно будет тело передвигать, скажу больше. — Налицо борьба. — Мне жаль, Чонгук. Сокджин стягивает латекс с трясущихся кистей, избавляется от халата и, вручив все это своей ассистентке, безмолвно прячет охреневшего от жизни друга в крепких объятиях. И вот Тэхен даже не плавится от ревности, к которой, кажется, уже привык. Он лишь смотрит неотрывно на то, как татуированные пальцы, наполовину скрытые кожаными перчатками, скрючиваются крепкой хваткой на небесного цвета рубашке судмедэксперта, и ловит себя на пространной мысли о том, что хочет так же. Быть уверенным, что не оттолкнут. И знать точно, что в его молчаливом рядом до чертиков нуждаются.

* * *

Чонгука потряхивает от четырех кружек кофе, которые он влил в себя за последний час в отчаянной борьбе с сонливостью. Он взбрыкивает всем телом в попытке отвоевать хоть кроху бодрости, прежде чем посмотреть на убитое отражение в зеркальной стене курилки и глубоко затянуться, добавляя горлу мерзкой тошноты. Он и моргать старается пореже, потому что каждое смыкание век чревато тем, что он просто отрубится — две ночи без нормального отдыха сказываются на организме катастрофически. Да и… стоит глаза закрыть, как сквозь черноту тут же проступает вид на распластанное на металлическом столе хрупкое тельце и тихую истерику мужа Мару, которому в качестве исключения позволили увидеть любимую женщину до окончания первых следственных мер. Пошли третьи сутки, как никто из второй группы даже не пытается рыпнуться с работы, позволяя себе лишь жалкие крупицы небытия в забитой чисто для них комнате отдыха, чтобы совсем уж с ног не свалиться. В отличие от убийств, когда у тебя есть только место преступления и мертвец, те, где присутствуют куча потенциальных свидетелей, камеры видеонаблюдения и выверенная система отслеживания посетителей, не требуют и секунды отлагательства. Лучшая возможность поймать ублюдка — по горячим следам. Тем более когда речь идет о смерти полицейского — тут не только подчиненные Мару свихнулись на идее «здесь и сейчас», тут каждый сотрудник здания пожелал быть причастным. Первые сутки показались настоящим адом — они точно обоснуются в списке худших кошмаров Чонгука на самых высоких строчках. Сначала пришлось несколько часов наблюдать за работой криминалистов, «вылизывающих» кабинет на наличие возможных улик, что после заперли «улов» в чемоданчики и утащили на экспертизу с надеждой найти хоть какой-то след. Затем гораздо дольше по времени они опрашивали по очереди сотни человек из полицейских и гражданских, едва сдерживая гневные реплики, когда свидетели тире подозреваемые не давали и грамма конкретики. После в бюро вернулся Джихен — при параде: чистовыбритый, помытый, в классическом костюмчике, в который облачился ради свадьбы сестры, откуда его выдернули срочным вызовом. Тогда настала пора шерстить сеть на предмет записей с видеокамер и электронного следа. Как Чонгук и предвидел — тихо, лишь в собственных мыслях, — преступник, копаясь в компьютере Джихена, легко обратился к режиму «инкогнито», подтверждая, что внутри здания у него есть свой человек, оттого с точностью выяснить причину проникновения не представляется возможным. Однако у Чонгука все же есть догадки, которые, по ощущениям, крошат ребра — так сильно болит в груди. Слушать сомнения Намджуна и Тэхена, переговаривающихся то и дело о том, что все слишком странно, невыносимо. Оставаться в здании так долго — тем более, однако Чонгук старается сохранять внешнюю невозмутимость, чтобы не только помогать в поиске важных зацепок, но и предотвратить возможность того, что другие детективы нароют то, что может обрушить весь тщательный и, главное, долгоиграющий план подчистую. Действуя на опережение в борьбе со своими же, Чонгук никогда так остро не ощущал веса предательства на утомленных плечах. И речь теперь вовсе не про предательство самого себя. Утопив полускуренную сигарету в пепельнице, он возвращается на пост видеонаблюдения, где Намджун, Тэхен, Юнги и Чимин под руководством Джихена, начальника охраны бюро и его подопечных пересматривают по сотому кругу все записи с камер. Чонгук считает, что и это они делают зря. Будь Двойка настолько идиотом, его бы уже давно поймали, а тюремные клетки пополнились бы сразу несколькими новыми осужденными. Стоит порог переступить, как Чонгук слышит: — Вот здесь, — говорит Тэхен твердо. Взгляд Чонгука тут же мечется к одному из десятков мониторов, где отражается коридор восьмого этажа — как раз тот, что ведет к аварийному выходу. Когда он приближается, Тэхен указывает в угол экрана, где засветился темный силуэт, но настолько урывком, что человеческая фигура практически не угадывается — лишь кусок плеча, тщательно укрытого темной тканью толстовки. — Да как он все камеры предсказал? — спрашивает Чимин раздраженно, пальцы до хруста заламывая. Чонгук косится в его сторону и брови к переносице сдвигает, в очередной раз пытаясь найти в облике коллеги хоть что-то компрометирующее, однако впустую. Слишком ошарашенно выглядел Чимин, когда они с Юнги вернулись в бюро с задержкой в пару часов после смерти Мару, чтобы не поверить в то, что он действительно ничего не знает. Напротив, он показался самым шокированным из всех сотрудников второй следственной группы, что можно было бы списать на чувство вины, если бы Чонгук вовремя не поймал себя на мысли — он просто ищет, на кого сорваться, избегая самокопания. Связать смерть Мару и выступление Тэхена на конференции не через просчет Чонгука, а через крота, удобно. Однако даже так притянуть единственную удобную кандидатуру просто не за что, у Чимина железное алиби в лице хладнокровного напарника, который точно бы заметил странности, если бы те существовали. Цепляться к Паку только потому, что к нему душа не лежит, — крайне непрофессионально. — Планы государственных зданий можно найти в сети, — говорит Чонгук тихо, объясняя осведомленность преступника. — Бюро все же не засекреченный объект. Если постараться, действительно можно вычислить все слепые зоны. — Тебе велели идти спать, — голос Тэхена звенит перемерзлой сталью, когда он к Чонгуку обращается. Подобные претензии стали бы уместны, вырвись они изо рта Намджуна, однако, когда эту ответственность берет на себя его напарник, внутри Чонгука зарождается шипастое сопротивление. — А я сказал, что не хочу, — его тон звучит не менее холодно. Когда их взоры схлестываются подобно двум обезумевшим бойцам на ринге, Чонгук без труда распознает за ледяной коркой чужого взгляда бьющееся в агонии беспокойство. Он сухо сглатывает, но на попятную все же не идет — он не готов остаться наедине с собой, ведь тогда страшные мысли предадут его экзекуции сразу же. Однако решимость испаряется, стоит Тэхену выдать тихо: — Пятнадцать минут, — требуя того, чем они грешат тут стабильно раз в несколько часов, чтобы хоть как-то функционировать, он говорит будто бы равнодушно, но с течением времени Чонгук научился распознавать за напускным суть. — Потом вернешься. Нам ведь не нужно, чтобы ты в обморок свалился? Чонгук знает, что Тэхен прав — его едва ноги держат, если быть честным. Однако всегда есть гребаное «но», и в сию секунду это самое «но» перевешивает усталость, оставляя во главе угла лишь промозглое отчаяние, требующее пахать без продыху. Что он и собирается озвучить — завуалированно, конечно, — но любые прения прерывает Намджун, поднимаясь: — По домам. — Намджун… — начинает Чонгук, но его тут же перебивают: — Чонгук, это приказ. Больше никто не возражает вслух, однако по оживленности прекрасно понятно, что в отрицании присутствующие единодушны. Обведя коллег уставшим взглядом, Намджун вздыхает тяжело и все же снисходит до убеждений: — Тэхен прав, мы все вымотались. — Упомянутый рот раскрывает, чтобы, похоже, возразить, ведь явно имел в виду не это, однако любые его реплики тормозит взметнувшаяся ладонь. — Помимо нас есть другие специалисты, — Намджун той же рукой очерчивает помещение, наполненное полицейскими, которые, в отличие от их группы, все еще придерживаются графиков смен с четким соблюдением часов выработки. — От нас нет никакого толка сейчас. На кофеине и двух часах сна в день мы далеко не уедем. Да и… Он заминается, явно не хотя это озвучивать, волосы ерошит потрепанные и галстук поправляет, что уже как двое суток перекошен. И все же говорит то, что никто не признает вслух: — У нас ничего нет, чтобы выполнять свою работу, а для другой есть те, кто понимает лучше. Мы напрасно себя изводим. Все это приведет к тому, что, когда у нас появятся материалы, мы просто не вывезем. Намджун вещает сразу обо всем. О камерах, для чьего изучения наняты десятки человек. О криминалистах, все еще не завершивших анализ биологических материалов из кабинета. О Сокджине с его командой, которые успели закончить с трупом два дня назад и так и не обнаружили ничего нового, как и вмешательство скальпеля в травмы не доказали тоже. — У нас есть шестеро подозреваемых, — вставляет ремарку Юнги. За что сразу же получает хлесткий взгляд начальника в наказание, ведь называть подозреваемыми тех, у кого просто отсутствует доказательное алиби ввиду нахождения по кабинетам в одиночестве, не так уж и уместно. — У нас нет ничего, чтобы как-то их проверить. Мало того, основная гипотеза — преступник скрылся, — напоминает Намджун о том, что списки «вошли-вышли» показали расхождения: в здании по системе числилось больше посетителей, чем оказалось по факту. — Повторный опрос тех, кто вызывает сомнение, назначен на послезавтра, когда у нас на руках появятся заключения криминалистов и точный перечень тех, кто находился внутри на момент убийства. Вы все мне нужны выспавшимися и разобравшимися с личными заморочками, — последнее от него звучит горько. — Мы не сможем никого расколоть, если будем еле волочить ноги и безграмотно гавкать в допросной. И блядь, смириться со словами, которые воспроизводят мысли каждого, не так уж просто, как кажется на первый взгляд. Потому что хуже всего не то, когда что-то не получается. Хуже всего, когда ты не можешь даже попытаться, потому что нет ничего, кроме подозрений в личности преступника и пары мелькнувших на камерах пятен, на человека совсем не похожих. — Ладно, он прав, — первым признает очевидное все же Юнги и, на спинку стула откинувшись, в потолок смотрит немигающим взглядом. — Напрасно тратим время. Надо поспать. — Завтра все остаются дома, — продолжает Намджун напирать. — У меня встреча с комиссаром для обсуждения того, что дальше делать с иерархией внутри группы, в остальном у вас чуть меньше двух суток, чтобы восстановиться и подготовиться к допросам. Чонгуку приходится прикусить язык, чтобы не ляпнуть возражения. Он смиряется, вспоминая, что дома тоже есть нерешенное дело, которое способно пролить свет на убийство Мару. Стоило смотаться в квартиру в тот же день хотя бы на полчаса, однако… Однако он просто оттягивает признание правды, избегая того огромного пласта вины, что опустился на его хребет еще слоем веса в пару метафорических тонн. Пусть он уже видел ее неоспоримые доказательства. Намджун всех отпускает, призывая лишь Тэхена задержаться на приватный разговор, и остальные в полном молчании поднимаются на лифте, чтобы забрать из уже прибранного кабинета личные вещи и отправиться по кроватям отсыпаться. До того, как успевает уйти, путь Чонгуку преграждает припозднившийся Тэхен. — У меня приказ отвезти тебя домой, — говорит он твердо. Чонгук обязательно возразил бы, ляпнув то, что уже достаточно взрослый мальчик и способен вызвать такси — мотоцикл ютится у подъезда, ведь на работу он приехал на пассажирском сиденье белого суперкара. Однако он сдерживает грубые слова, ощущая, как сильно колотит мелкой дрожью пальцы Тэхена. Похоже, эта совместная поездка нужна тут вовсе не Чонгуку. Так что он бросает смиренное: — Ладно. Тэхен не сдерживает удивления чужой покладистости, которое, впрочем, стирается бесследно и так быстро, что Чонгук на секунду задумывается о галлюцинациях на фоне недосыпа. Но мысль пропадает так же стремительно, как и возникла — вновь сказывается чрезмерное утомление. Тэхен по странному молчалив. Конечно, он и до этого не отличался многословием, разве что ради попыток смутить Чонгука делая исключения, однако сейчас даже его дыхание практически не улавливается слухом. Он похож на фигурку из воска, которую какой-нибудь экстравагантный колдун зачаровал на выполнение рутинных функций: завести машину, автоматически включить музыку, пристегнуться хлестко, тронуться с визгом резины об асфальт. Чонгук тоже не стремится разговор завести. Мало того, что ему есть что обдумать, так и слов… их просто нет. Стерлись из бытия, как слой металла крупнозернистой наждачкой. Он не сразу понимает, что они движутся вовсе не по тем кварталам, что ведут к его дому — он теряет минут двадцать в размышлениях и планированиях, не усваивая пролетающие перед незаинтересованным взглядом картинки. Однако стоит ему все же сфокусироваться, он весь подбирается, моментально догадываясь, куда его везут. Но он все же любопытствует: — Куда мы едем? — он переводит на водителя настороженный взор, однако ему тем же не отвечают: — Ко мне, — отрезает Тэхен малость грубовато и пялится четко вперед, будто перед лобовым не почти пустынная поздним вечером дорога, а полоса с препятствиями, где мимолетное отвлечение равнозначно летальному исходу. — Зачем? — спрашивает Чонгук сквозь зубы, однако его вновь реакцией не радуют. — Тэхен?! — он голос повышает, но упомянутый и бровью не ведет, а лишь педаль газа в пол сильнее вжимает. Чонгуку приходится вдохнуть и выдохнуть, чтобы повторить менее экспрессивно: — Тэхен, мне нужно домой. — Пожалуйста, помолчи сейчас, — водитель его требования игнорирует, пропуская в тон дрожь. Чонгук смотрит на Тэхена внимательнее и наконец замечает детали: пальцы мужчины крепко вцепляются в руль, оставляя мелкие царапины на дорогой коже ногтями, но даже так различимо, как его трясет, будто по фалангам разряды тока пропускают. Грудь тяжело вздымается, по вискам стекают бисеринки пота, а губы от покусываний не просто покраснели — местами они кровоточат. И все это вкупе со скачком стрелки по спидометру пугает Чонгука до чертиков. В любом контакте с человеком, постоянно давящим в себе эмоции, вот так лютое дерьмо всегда и происходит — совершенно не вовремя. Ты думаешь, что перед тобой кто-то непробиваемый, способный выдержать и самую страшную бурю. Ты тихо восхищаешься, наблюдая, как он вывозит все со стабильным хладнокровием, лишь плечами слегка пожимая на озабоченный вопрос: «Как ты?». А потом внутренний резервуар просто переполняется. Рубильник щелкает. И все летит на хрен. — Тэхен, — говорит Чонгук тихо, боясь все только усугубить. Ему бы стоило помалкивать и дать хотя бы пару минут на собраться, и он бы так и поступил, если бы не городская дорога и стрелка спидометра, подползающая к отметке «двести». — Да блядь, — цедит Тэхен сквозь зубы и, не удосужившись даже проверить по боковым зеркалам, резко вдавливает педаль тормоза в пол, выворачивая руль вправо. Им очень везет, что на пути никого не оказывается и они без жертв останавливаются у обочины, отделавшись разве что болью в плечах от врезавшихся в плоть ремней безопасности да вонью перегревшейся резины, которую Чонгук впускает в салон сразу же вместе с необходимым Тэхену воздухом, приоткрывая окно. Они снова молчат, но теперь уже не потому, что слов нет. Чонгук просто наблюдает, позволяя чужому разуму справиться с мутной дымкой паники, а Тэхен глубоко дышит, откинувшись макушкой на изголовье сиденья и разомкнув пересушенные губы, которые то и дело увлажняет торопливыми движениями языка. Когда Тэхен, выждав с пару минут, все же лицом поворачивается, Чонгук хмурится, видя, как предельно суженые зрачки сковывает такой животный страх, будто вокруг не меньше чем апокалипсис разворачивается, и в остатке жизни счет вот-вот пойдет на минуты. — Ты боишься остаться один? — полушепотом спрашивает Чонгук, потирая плечо там, где больше всего саднит от «удара» ремнем безопасности. Но Тэхен не отвечает. Он просто смотрит прямо в глаза, будто мысленно донести что-то хочет, и все еще дышит тяжелее, чем свойственно спокойному человеку. И это не та история, где есть жертвы и спасатели — Тэхен совсем не ощущается дамой в беде, а Чонгуку абсолютно не улыбается прикидываться рыцарем. Если в их судьбах, тесно сплетенных на время случайно, и попытаться увидеть сказку, то их принцесса пригрела на груди кровожадного дракона, а принц — всего лишь мимикрирующий разбойник, надеющийся через слабое звено добраться до чудовища ради дорогущей цацки. Ну разве что разбойнику нет дела до богатств крылатой рептилии, и награду он жаждет вовсе не материальную, но это детали, ведь метафора красива именно в той формулировке — чертовски людской, оттого и многим понятной. Однако Чонгуку все еще не чужды сострадание и совесть. А еще ему чертовски Тэхен импонирует со всеми скелетами в шкафах. И пусть он усердно даже перед собой это обычно отрицает, сейчас перестает просто потому, что наступает время для решений. — Ладно, вылезай, — выдыхает Чонгук едва ли слышно, щелкая кнопкой слева от себя; ремень отъезжает в исходное положение с приятным мягким вжиком. — Зачем? — встречный вопрос Тэхена звучит по-настоящему жалко, что он и сам, похоже, понимает, ведь его черты искажаются брезгливым неприятием. Но Чонгук совсем не тот, кто за слабость будет осуждать. — Я поведу, — бросает он коротко и, не давая возможности возразить, вылезает из салона, чтобы быстро обойти автомобиль спереди. Когда Тэхен задерживается, приходится костяшками по стеклу с водительской стороны постучать. Лишь тогда он решается принять незамысловатую помощь. Чонгук напоминает ему пристегнуться, когда они меняются местами, но на этом их скудный диалог завершается. Внутри салона будто бы пусто абсолютно, настолько глухая тишина стоит, что не нарушается даже тогда, когда Чонгук на ближайшем светофоре разворачивается в сторону своего дома. Он косится на соседа и замечает, как плечи того опускаются, а губы в тонкую полосу сжимаются. Тэхен безучастно смотрит за стекло, не возражая, и Чонгук все же решает пояснить, что бросать в таком состоянии его вовсе не планирует: — Мы заедем ко мне на пару минут кое-что забрать, а потом поедем к тебе. Он преподносит это утверждением, понимая, что на обдумывание вопросов Тэхен вряд ли сейчас способен, на что тот безмолвное одобрение высказывает — уголки его рта чуть приподнимаются. Остальной путь проходит в молчании, Тэхен даже на резковатые маневры не реагирует, которых Чонгук старается делать поменьше, но все же стиль вождения просто так не загасишь, тем более когда соображаешь из-за недосыпа так себе и действуешь на автомате. Когда они въезжают в нужный двор, свободное место найти не так уж просто, ведь на часах давно натикал конец рабочего дня. Чонгук паркует суперкар, преграждая выезд своему мотоциклу и еще двум автомобилям, однако они вряд ли простоят тут дольше десяти минут, так что он не парится. Не разводя движок, а лишь поставив «зверя» на ручник, он к Тэхену поворачивается и уточняет: — Сможешь подождать меня здесь? На его вопрос немо поворачиваются и не отвечают, но в рисунок темной радужки прочно впаяно неприятие, которое Тэхен не озвучивает, возможно не желая стать неудобным. Чонгук губы поджимает, понимая, что следующими словами все себе усложнит, но все его существо противится тому, чтобы оставить человека в таком состоянии вариться в котле переживаний в одиночестве. Так что он призывает: — Ладно, пойдем. Тэхен двигается за ним механически — все так же, как кукла, заведенная лишь на обыденные действия. Он следует по пятам, молчаливо заходит за Чонгуком в лифт и, прижавшись к стене лопатками и руки на груди скрестив, смотрит в пол, будто ответы там ищет какие-то. Налицо глубокие мысленные дебаты, борьба с самим собой за что-то, и Чонгук не лезет, прекрасно зная, что время неподходящее. Да и человек, на самом деле, он тоже не то чтобы заслуживающий какие-либо вопросы задавать. Учитывая, что собирается прямо сейчас делать за спиной официального напарника и неофициального союзника. — Где кот? — срывается с губ Тэхена первое за несколько долгих минут, и тон выходит хриплым, совершенно безучастным. — У Хосока уже как три дня, — разуваясь, отвечает Чонгук. — Ты доверяешь ему свою квартиру? — а вот это уже наполняется красками — откровенным осуждением. Но Чонгук вопрос игнорирует, а лишь бросает, прежде чем уйти в комнату: — Подожди на кухне. Чонгук дверь за собой закрывает и прислушивается, но за стеной после того, как перестают слышаться шаркающие шаги, так тихо, будто в квартире больше никого нет. Он аккуратно поворачивает запирающий механизм на ручке, радуясь наличию магнитных замков, практически не издающих щелчка, и лишь тогда подходит к шкафу, где спрятан одноразовый телефон с другими компрометирующими вещами, способными «открыть» ему дорогу на тропу позора, ведущую в сторону одиночной камеры. Выудив гаджет, Чонгук его включает и едва успевает убавить звук, прежде чем начинают сыпаться уведомления о звонках. Одно. Второе. Третье. Восемнадцать звонков в пустоту, что уместились в часы между конференцией и смертью Мару — Киен очень хотел задать прямой вопрос, а не проверять догадку самостоятельно. Чонгук морщится, коря себя за то, что провел это время с Тэхеном, ведь, если бы он вручил преступнику правду, еще одного трупа в их истории бы не появилось. Вина все еще иррациональна, однако она есть и никуда от нее не деться. Чонгук сам решил, что Двойка — только его проблема. Оттого и последствия тоже принадлежат лишь ему одному. Последними уведомлениями приходят два сообщения. Первое — от Киена с тем самым вопросом, который Чонгук предсказал практически дословно, стоило увязать отрезанные пальцы Мару с мелькнувшей в мыслях гипотезой. Отвечать совершенно не хочется, распластанное женское тело с мертвенным взглядом изменило ход игры категорически, однако быть честным Чонгуку приходится. Он печатает три коротких слова и, задержавшись на кнопке отправки пару секунд, все же ее жмет, начиная отсчет следующей партии. Второе сообщение поступило еще вчера, адресант не определился, но по памяти Чонгук угадывает номер Марка, которому выдали набор цифр еще позавчера. В тот день он под предлогом проводить Сокджина из бюро выпросил у него телефон — сказав, что свой забыл в кабинете, — и, отойдя на пару шагов, набрал того человека, кто единственным мог ему помочь прояснить детали и, в случае правдивости предположений, устранить последствия. Что ж. Читая строки, Чонгук хвалит себя за догадливость. И проклинает себя — за нее же. «Ты был прав. Можешь не волноваться, я все исправил». Пока Чонгук пишет Марку благодарность, просит больше на этот номер ничего не отправлять и соглашается на встречу завтрашним днем, чтобы уточнить ряд нюансов уже лично, приходит еще одно сообщение — теперь уже от сохраненного в памяти телефона контакта. Но Чонгук целенаправленно оставляет его непрочитанным. Правила изменились, и сейчас единственный способ удержать Киена от новых убийств — глухое молчание. Ведь вина — крайне сильная эмоция. Отключая телефон, Чонгук жмурится на пару секунд, стараясь как-то примириться с реальностью, где то амплуа, что ему приходится на себя натягивать, все чаще ему кажется слишком тяжелым. Он знает причины, из-за которых поступает так, как поступает. Он постоянно смотрит в глаза тех, ради кого допускает низости и позволяет новым и новым людям становиться жертвами. Но вот вера в то, что каждый шаг оправдан, все же стремительно испаряется, как тонкий слой влаги под палящим солнцем. Чонгук уверен, что после обязательно пожалеет. Он будет нести груз чужих смертей на себе до тех пор, пока не встретится с собственной, однако это все случится после. Сейчас у него на это ни времени, ни внутреннего ресурса. Убрав телефон, Чонгук скидывает в рюкзак сменную одежду, не уверенный, что все же вернется домой в ближайшие часы, и, оказавшись на кухне, застает Тэхена сидящим за столом. Вид на абсолютно бездвижное тело и пустой взгляд, что направлен на дерево столешницы, но вовсе не для изучения узоров, а только для того, чтобы где-то застрять, пока мысли вертятся хаосом торнадо, вновь заставляет дыхание задержать и до боли щеку изнутри прикусить. Кто бы мог подумать, что Тэхена так размажет обычная смерть, пусть речь и идет о человеке из довольно близкого круга. Чонгук не удивился бы такой реакции у себя — он ее, в общем-то, ждет в ближайшее время, когда организм перестанет черпать силы из кофеина и природного упрямства. Но Тэхен… Совсем не вяжется с подозрениями о его причастности к делишкам отца. Так и не дождавшись отклика на свое присутствие, Чонгук подходит к полке, где у него хранятся коробки с разномастными напитками, и, подцепив коричневую упаковку, которую так и не успел распаковать за ненадобностью, бросает ее в рюкзак поверх одежды. Из холодильника он прихватывает сливочное масло и сливки, не уверенный, что у Тэхена нужные ингредиенты есть, и зависает на пару секунд, обдумывая вариант избежать лишних движений и предложить — снова — обоим спать здесь. Но почти сразу его отметает. После эмоционального срыва гораздо проще прийти в норму на своей территории. — Поехали, — говорит Чонгук тихо, готовясь повторить, если Тэхен слишком сильно отключился от реальности. Но когда тот голову поднимает и, в глаза посмотрев, кивает, по нему заметно, что он достаточно справился с собой, чтобы мир оценивать хоть сколько-нибудь адекватно. Чонгук все равно не дает ему усесться за руль, «галантно» открывая перед мужчиной пассажирскую дверь, что тот воспринимает правильно — требованием не спорить. До дома Тэхена они добираются довольно быстро — часы «отбивают» полночь, и машин на дороге практически не остается. Выложив ключи от суперкара, от собственной квартиры и телефон — на всякий случай — в прихожей на тумбе рядом с огромным зеркалом в пол, Чонгук сразу же отправляется на кухню, путь к которой еще с прошлого посещения запомнил. Тэхен без слов идет за ним, и, когда Чонгук останавливается у острова, водрузив на него рюкзак и молнией громко вжикнув, он говорит: — У меня есть текила. Чонгук на чужие слова головой покачивает и коробку какао приподнимает, чтобы мужчина позади увидел упаковку. Тэхен смеется все еще безрадостно, но уже без намека на истерику, и, когда к нему оборачиваются и бровь вздергивают в немом вопросе, он лишь плечами жмет, на ответ не разоряясь. — Блендер у тебя есть? — спрашивает Чонгук. — И сахар доставай, его у тебя точно с запасом. Он помнит, что в этой квартире есть сладкие сиропы, и нужный явно в перечне имеется, однако желание сделать все своими руками так внезапно его накрывает, что от него отмахиваться совершенно не хочется. Когда Тэхен хмурится и оглядывается по сторонам так, будто помещение видит впервые, Чонгук со смешком спрашивает: — Ты же знаешь, что такое блендер? — За идиота меня не держи, — бурчит тот с легким налетом обиды. — Но я понятия не имею, есть ли он у меня. — Кастрюли? — интересуется Чонгук, находя в истлевшем эмоциональном фоне крохи веселья, что опять копятся на губах смешком, когда на лице Тэхена отпечатывается еще большее недоумение. — Ты тут вообще хоть раз готовил? — Эм, — мнется Тэхен, неловко с ноги на ногу переступая. — Мне не очень нравится эта квартира, но я все еще не планирую ее случайно спалить. — Ясно, — фыркает Чонгук, умещая на столешнице острова какао, масло и сливки — все же не зря с собой прихватил все ингредиенты. Он скидывает плотную рубашку на стул рядом, оставаясь в одной просторной майке, и не спрашивает разрешения, когда начинает копаться в шкафчиках. Он никак не комментирует и то, что посудой кухня оснащена точно не так, как должно быть в жилище человека, с готовкой даже постольку-поскольку не соприкасающегося. Он быстро находит две небольшие кастрюли и — слава всему — блендер, без которого пришлось бы слишком талантливо импровизировать, а на это его уставший мозг просто не способен. — Почему тебе не нравится эта квартира? — принимая едва початую упаковку сахара, спрашивает Чонгук, чтобы еще сильнее отвлечься и отвлечь от страшных картинок, преследующих обоих на протяжении последних трех суток. — А тебе тут нравится? — отвечает вопросом на вопрос Тэхен, усевшись на высокий барный стул и во все глаза наблюдая за тем, как Чонгук отсыпает тростникового порошка в чашу блендера. — Не знаю, — задумывается тот и, оглядевшись по сторонам, констатирует: — Шикарная квартира, конечно, но необжитая. На склеп похоже. — Или на операционную, — бубнит Тэхен. — Как и твоя. — Я ее купил, а не снял, только потому, что мне не нужны трудности с внезапным требованием хозяина съехать из-за каких-то там проблем, — подключая блендер к розетке, вживленной тут же в остров, поясняет Чонгук. — Это не долгосрочное решение. Когда дело закроем, я просто ее продам и забуду, как страшный сон. — Мне здесь не нравится, потому что тут всегда холодно, — бормочет Тэхен и взгляд в пол опускает, прежде чем спросить хрипло, без любых призраков бытового веселья в тоне, что бесследно исчезают: — Когда мы с ним разберемся, ты уедешь обратно в Штаты? Чонгук гасит собственные безрадостные мысли, как и очевидный ответ отвратительным звуком блендера, перемалывающего коричневый песок в пыль. Тэхен вновь замыкается в себе. Он так и сидит, воображаемые картинки на полу изучая, пока Чонгук растапливает сахарную пудру на дне посуды, поставленной на минимальный огонь. Тэхен продолжает косплеить мертвеца и в те минуты, пока импровизированный повар занимается сливками и маслом, замешивая все это вместе в густую карамель, пока на соседней конфорке готовится какао на воде — Чонгук избегает молока не только потому, что его с собой не прихватил и тут вряд ли найдет, но и потому, что ему оно по вкусу не требуется. Тэхен «оживляется» в тот момент, когда у плиты начинают раздаваться приглушенные ругательства. Он поднимается, медленно приближается, спрятав ладони в карманы брюк, и, замерев рядом с плитой, смотрит в кастрюли, пока Чонгук в ящике рядом ищет две подходящие кружки. — Ты не любишь сладкое, — на грани шепота говорит Тэхен. — Спасибо, кэп, — иронизирует Чонгук, звеня толстостенными большими чашками, которые ставит рядом с плитой. Он отливает в одну из них успевшее свариться какао, прежде чем тонкой струйкой начинает вмешивать остатки в карамель, чтобы довести их до кипения уже в общей емкости. — Ты любишь, — заявляет как само собой разумеющееся. И, заслышав громкий выдох, он взгляд поднимает, о чем тут же жалеет, потому что после его ответа Тэхен кажется таким ошарашенным, будто ему только что какое-то великое таинство открылось. Однако ни один из них больше ничего не говорит, потому что не время и не место. Да и вряд ли таковые когда-нибудь настанут. Вручив Тэхену кружку, наполненную приторным карамельным какао, Чонгук разбирается быстро с посудой, просто залив ее водой, и все конфорки отключает. Прихватив собственную чашку, он бровь вздергивает, посмотрев на Тэхена, и тот молча идет первым к выходу, без слов предлагая следовать за ним. Они усаживаются на большой диван в гостиной, и Чонгук озирается по сторонам, изучая обстановку внимательнее прошлого визита. «Неполноценная» фотография семьи Ким так и стоит на одной из полок, и в целом это единственное в огромной комнате примечательное — все остальное так же стерильно, как показалось и в первый раз при лучах солнца. При приглушенном мерцании нескольких холодных светильников атмосфера кажется чуть уютнее, но все же не настолько, чтобы принять помещение за жилое. — Господи, как вкусно, — стонет Тэхен по-настоящему восторженно, пригубив какао. Чонгук обязательно бы отпустил какой-нибудь скабрезный комментарий, однако настроение слишком неподходящее. Он прижимается губами к ободу чашки, обжигается и хмыкает тихо — не настолько и вкусно на скорую руку вышло. Он в отражении на темном экране огромной плазмы следит за тем, как трепетно обнимают ладони Тэхена горячую кружку в поисках тепла — в квартире по-настоящему душно, однако хозяина колотит уже не столь от нервов, сколь от холода, и это тоже что-то про психосоматику. — С тобой такое впервые? — осторожно спрашивает Чонгук, все же решив, что обсудить произошедшее необходимо во избежание повторения. Им чертовски повезло, что они сегодня в аварию случайно не попали. Хотя случайно — малоподходящее выражение. — Какое? — отвечает вопросом на вопрос Тэхен и жадно глотает обжигающий напиток, что должен язык ошпаривать до мерзкого онемения, но ему будто совершенно похер на физический дискомфорт. — Убийство знакомого тебе человека, — обтекаемо поясняет Чонгук, не сомневаясь, что его поймут правильно. И так и происходит — Тэхен, моментально забыв о недолгом отвлечении, едва заметно вздрагивает и брови хмурит, похоже обдумывая близкое к истерике состояние в контексте сказанного. И то, что после его плечи расслабляются, будто вес многотонный скинули, и он кивает едва-едва, вгоняет в ступор и дает окончательно понять — сын к жестоким делам отца не имеет никакого отношения абсолютно точно. Ну не может человек, ввязанный по самую макушку в работорговлю, где люди гибнут пачками, реагировать вот так на обычную смерть, пусть и кого-то из радиуса жизни. Так просто не бывает. Мимолетом мелькает воспоминание о том, что однажды Тэхен уже признавался в убийстве, однако и здесь Чонгук понимает прекрасно — значит, есть какие-то дополнительные условия. Все не так просто, как кажется на первый взгляд. — Я думал, у тебя что-то подобное еще при Кукловоде должно было произойти, — говорит Чонгук вкрадчиво. Он тоже губами к кружке припадает; глоток выходит щедрым, отчего он морщится — язык все же жжет температурой. — Не так, — коротко бросает Тэхен. Он постукивает указательным пальцем по ободу чашки и головой покачивает, кажется гоняя сотни дум по кругу. Он опять пропускает по горлу почти кипяток, в отличие от Чонгука никак не выдавая дискомфорта — вот это дрессировка на неприятные ощущения. — Меня совсем не страшит одиночество, — Тэхен хмыкает под нос, и сквозь тихие ноты все еще пробиваются остатки пережитой паники. — Просто я впервые за многие годы поймал себя на мысли, что мне есть что терять. Наступает момент для того, чтобы от громкости едва слышных слов вздрогнуть уже Чонгуку, ведь между строк он читает профессионально. Он пальцы на кружке стискивает, когда Тэхен, наклонившись, чтобы свою отставить, после придвигается ближе и носом утыкается в обнаженную на плече кожу, веки обессиленно опустив. И вот этого тоже еще месяц назад не планировалось. Совсем. Категорически. Ни при каких обстоятельствах. Чонгук только сейчас задумывается о том, что играться с чувствами травмированного человека, чье детство было не сахар, чревато не просто мимолетной привязанностью, а глубокой что пиздец. Ему стоило по мере обнаружения ярких маркеров страшных разочарований, о которых ему повествовали изо дня в день буквально прямым текстом, учесть, что людей типа Тэхена очень легко расположить к себе участием, но и приковать к себе цепями — ничуть не сложнее. Это почти как трехлетку вызвать на спарринг по шахматам — заранее выигрышная ситуация. Твою же блядскую мать. За такой катастрофический просчет оправдать себя у Чонгука уже не выходит. На ум приходят всемирно известные строки из книжки про принцев, лисиц и розы, и за ребрами ныть начинает скорбящая ответственность. — Прости за это, — Тэхен вздыхает тяжело и выдохом обжигает пошедшую мурашками кожу. — Я сам не ожидал, что меня так шандарахнет. Раньше Киен был чем-то эфемерным, — он щекой о плечо Чонгука потирается, щекоча пробившейся за три дня безвылазной работы щетиной. — Теперь он будто все время наблюдает. Даже сейчас… — его красноречиво передергивает. — Мне кажется, что он где-то за твоей спиной. Выжидает, пока ты расслабишься. Чонгук сглатывает тяжело, вновь слыша заботу вовсе не о собственном благополучии, что эгоистичному амплуа Тэхена совершенно не подходит. Однако даже так он легко понимает, что не просто нужно сказать, он это сделать должен, потому что вряд ли кто-то другой на эту роль найдется: — Твои эмоции — это нормально, — Чонгук давит интонациями на последнем слове, уверенный, что в жизни Тэхена никто не «опускался» до объяснения банальной истины. — Любые эмоции — это нормально. Ты не обязан быть сильным все время. — Всю мою жизнь меня учили другому. — Чему? — спрашивает Чонгук, вовсе не преследуя первоначальные цели по «залезть Тэхену в душу и выяснить их отношения с отцом». Сейчас он руководствуется банальным интересом — тем самым, когда тебе человека искренне хочется узнать. Со всеми демонами, скелетами, самыми страшными мыслями. Когда становится важна душа. — Не смей показывать псам страха. Пока ты не боишься, они не нападут, — отвечает Тэхен ровно. Он будто не понимает, какой бред вырывается из его уст, ведь поганые реплики ни капли не вымочены в горечи. — И тем более не показывай им свою боль, момент слабости станет последним в твоей жизни, — он заминается, вдыхает глубоко вместе с воздухом аромат чужой кожи и произносит совсем тихо, едва ли слухом улавливаемое: — Если ты можешь выдержать огнестрел, ты выдержишь все. Чонгук сглатывает тяжело и торопится скрыть шок, вновь смакуя какао на языке. Его вроде как должны перестать задевать вбросы Тэхена, ведь ему успели сообщить достаточно поганых вещей, однако… Улавливая между строк мотивацию, с которой Инсон стрелял по родному сыну… Никто не дал бы той ровной реакции, которой сейчас фонит от непосредственного участника. — И ты выдержал? — сухо спрашивает Чонгук, маскируя за хрипотцой тона то, насколько история детства кажется ему пиздецовой. — В седьмой раз да, — невозмутимо говорит Тэхен. — Когда я даже не шелохнулся, надобность продолжать отпала. Его ответ звучит гордо — в то, как произносится финальная фраза, отлично бы вписались выкаченная вперед грудь и самодовольная улыбка. И Чонгук прекрасно понимает, что это не личный взгляд, это лишь проекция, которую Тэхен тащит за собой из детства, как чертов знак отличия. Он и рассказывает постороннему сейчас все это только потому, что в целом находится под впечатлением и сдался в плен эмоций, не выдержав долгого боя. Отец Чонгука хвалил сына за медали и академические успехи. Отец Тэхена поощрял сына за то, что тот в день рождения с достоинством принял выстрел в плечо, не поморщившись. Через какие еще ужасы его заставил родитель пройти? Инсон — ебаный монстр. Чудовище в человеческом обличье. И вот в этот момент подозрения окончательно перестают быть таковыми, становясь вполне себе объективными выводами: Тэхен знает о деятельности отца, но никогда не принимал в ней участие и предка своего всей душой ненавидит, пусть и прикрывает его из-за извращенной привязанности. И, возможно, он Инсона еще и боится, что подкидывает песчинок в весы на ту чашу, что про оправдание. Ситуация одновременно усложняется в разы и становится намного проще, потому что и себя оправдать Чонгук теперь может хоть как-то. Но лишь за то, что тянется к сидящему рядом мужчине всем существом, чувствуя за ребрами то, что в начале знакомства совсем не собирался. Лгать же этому человеку невыносимо. — Ты так вкусно пахнешь, — бормочет Тэхен, подливая в костер самобичевания с пару канистр ядреного топлива. — Я три дня в душе не был, — напоминает Чонгук, без особого энтузиазма стараясь загасить желание сидящего рядом мужчины нести честный бред без устали. Однако тот не ведется, заявляя одухотворенно: — Без разницы, — но после он осекается, языком прищелкивает и, отстранившись и поежившись, недовольно смотрит на черные радиаторы вдоль больших окон. — Почему здесь всегда так холодно? Чонгук не сдерживает смешка, который про истерику, потому что в помещении тепло — настолько, что ему в обычной майке даже малость жарковато. Но Тэхена все еще знобит. — Ноги давай, — говорит Чонгук, кружку на низкий столик убирая. — А? — издает Тэхен и, когда их взоры пересекаются, выглядит затравленным зверьком, которого в капкан приманивают. Ну вот ни единого представления о заботе у человека не сформировано. Как он живет-то вообще? — Ноги. Давай, — повторяет Чонгук с расстановкой и, бедра раздвинув широко, между ними по обивке дивана ладонью хлопает, поясняя еще и визуально. Тэхен хмурится недоверчиво. Застывает на несколько долгих секунд, стараясь что-то в радужках Чонгука прямым взглядом прочесть. И решается только тогда, когда отполированная штанга пирсинга вместе с бровью выше ползут, ненавязчиво подталкивая. Зажимая ступни Тэхена меж бедрами, Чонгук даже сквозь несколько слоев ткани ощущает, насколько чужая душа ледяная. Он притягивает и руки холодные к себе тоже и, перчатки сбросив, греет пальцы своими, задумчиво поглаживая большим тонкое узорное кольцо, которое придает кисти изящества, пробуждая тепло в низу живота. Тэхену идут любые украшения, но воображение подкидывает картинки более массивных, из-за чего слюна во рту Чонгука копится густая. — Гораздо лучше, чем плед, — выдержав паузу, отвлекает Тэхен от фантазий, ляпая очередную чушь. Когда на него взгляд ничего не понимающий переводят, он продолжает еще более странным: — Если ты сейчас из кармана напильник достанешь, я точно решу, что ты плод моего воображения. — Напильник? — переспрашивает Чонгук. — Забей, — отмахивается Тэхен. А после улыбается непривычно робко, прежде чем заявить: — Какао хочу. Чонгук сразу же отпускает его руки, но пальцы не спешат покинуть уютное тепло, медленно скользя по круглым шрамам в центре ладоней. Но после Тэхен все же отстраняется, чтобы вновь пригубить из кружки успевший поостыть напиток. И шокировать следующей репликой — все же стоит отдать ему должное, он Чонгука гораздо чаще застает врасплох, чем случается ситуация обратная: — Ты думаешь, что это Киен. Чонгук голову запрокидывает, вжимается макушкой в спинку дивана и глаза прикрывает обессиленно. Он губу изнутри кусает, физической болью стараясь себя отрезвить, чтобы продумать каждое следующее слово. — Я думаю, что это сделано по его инициативе, — он избегает прямую формулировку, смещая фокус все же на крота. — Почему? Чонгук не сразу находится с ответом. Самое тяжелое, когда постоянно смешиваешь правду с ложью, подбирая последнюю индивидуально под нескольких человек, — не запутаться. Если придерживаешься одной — четко выверенной — легенды, в нее можно и самому поверить, и тогда обман становится простым квестом, решаемым буквально по щелчку пальцев. Образ Чонгука-весельчака из таковых, он сросся с этой маской так давно, что и сам проникся. Двойка, два расследования и тесное переплетение всех участников дела — ситуация совсем иная, она на пару порядков сложнее по воплощению. И Чонгук знатно так облажался, когда дал добро на провокацию на конференции, забив на то, что его правда, правда Тэхена и правда Киена — три абсолютно разные истории. Ценой его просчета стала человеческая жизнь. Чем придется расплачиваться, если он и сейчас ляпнет не то? — Мы сказали про ДНК, забыв учесть, что ему не известен характер нашего сотрудничества, — Чонгук умышленно использует местоимение «мы», пусть реплики с губ срывались на камеры лишь у одного из них. Он голову поворачивает и глаза приоткрывает, смотря на Тэхена, на лице которого тонкой пленкой оседает непонимание. — До конференции он был уверен, что я не сливаю информацию о его личности, защищая Хосока. Он в это верил с самого моего возвращения, потому что его за два года так и не объявили в розыск. Меня он понимает так же хорошо, как и я его, — последнее Чонгук произносит с горечью. — А после твоих заявлений он пришел проверить, действительно ли он где-то облажался и я не смог это скрыть, позволив полиции что-то узнать, или… Чонгук многозначительно замолкает. Он не может выдать информацию целиком, ведь спровоцирует кучу неудобных вопросов. Но он все еще в силах грамотно подтолкнуть. Ну же. Догадайся. И Тэхен не разочаровывает. Он взор уводит к окну секунд на десять, в которые отчаянно брови хмурит, похоже гоняя всю имеющуюся информацию по кругу. А после его глаза широко распахиваются: — Он хотел узнать, откуда я знаю о его отце, — делает он вывод, и Чонгук поощряет его натянутой улыбкой. — А пальцы отрезал, потому что под ногтями действительно осталось его ДНК. Это одновременно и скрытность, и послание. Умница. Душу Чонгука корежит сильнее. — Это единственное, что я могу придумать в качестве адекватной гипотезы, — говорит он тихо, решая быть настолько честным, насколько позволяет ситуация. — Мару отличный боец, она и меня-то периодически на лопатки опрокидывала, пусть я и вешу в полтора раза больше. А у меня подготовка явно лучше, чем у Киена, так что ему точно хорошенько досталось, — тут он не то чтобы стопроцентно уверен, но как минимум у него была фора лет эдак в десять. — Киен пришел проверить, на самом ли деле ты сделал вывод по отчетам полиции, и убедился, что в сводках озвученной тобой на конференции информации нет. Теперь он знает, что я слил тебе данные о его семье. — И что он сделает со мной теперь? Чонгук видит, как в радужках напротив тлеет бесполезная и самоубийственная надежда на возможность встретиться однажды с Сохи, раз уж для Киена Тэхен перестал быть ноунеймом. Нет сомнений, что итог этого ложного ожидания станет для него соразмерен рывку петли на гильотине, однако, быть может, ему сейчас нужна именно такая, чтобы идти дальше. Так что Чонгук сглатывает тугой ком слюны вместе с невысказанными словами, которые в будущем все же придется произнести. Пока он дарует лишь неопределенность, читаемую в легком пожатии плечами, и позволяет Тэхену додумывать так, как он готов. Чонгук вешает тем самым новый виток вины себе на шею, прекрасно зная, что однажды все петли на его горле обязательно затянутся. И именно это рождает первую мысль о том, что пора искать другой выход.