Пароксизм ненависти

Чонгук после стрессовых дней привык просыпаться по-особому. Впрочем, за два с небольшим года тяжелых суток случилось так много, что характеристика «по-особому» уже звучит как саркастичный юморок от свирепой Судьбы. Поганое утро — оно уже традиция. Паршивенькая, подобная тем, которым ты не рад совершенно, но все равно придерживаешься, потому что так заведено. Что-то вроде семейных поминальных служб по тем родственникам, чьи лица ты никогда не видел, однако ходишь в колумбарий вместе с остальными и, как идиот, пялишься на прах человека, струн души не затрагивающего. И безостановочно думаешь: «Когда можно будет свалить, чтобы не показаться грубым?». Обычно первое, что Чонгук чувствует, открывая глаза почти каждый день за истлевшие в календарях годы — дыра в груди. Она столь глубока и рвана по краям, что ощущение ни капли не похоже на метафорическое. Порой, когда впечатление слишком навязчивое, он инстинктивно прислоняет ладонь к солнечному сплетению, чтобы проверить, не начала ли посреди ночи расходиться кожа. Только когда убеждается, что душа все также спрятана в клетке из плоти и крови, он замечает то, что по-настоящему реально — саднящий зуд в лопатках. Отрывать себя от простыней, покрытых багровыми корками и разводами сукровицы, — тоже из разряда паршивеньких традиций. Еще немного, и станет таким же привычным, как ежедневный кофе на рассвете, что жарит по горлу мерзкой дешевой горечью. Так что, выныривая из сонной неги, где, как и в реальном мире, почти всегда царит атмосфера отчаяния, Чонгук уже готовится резко отдирать кожу от ткани, чтобы после, делая щедрые глотки обжигающего олицетворения его существования, наблюдать через «иллюминатор» стиральной машины за тем, как кровавые разводы таят в капсулах чистящих средств. Чонгук не ждет тишины мыслей. Он не рассчитывает на мягкость чужой постели, приятное тепло не своего одеяла и жаркое дыхание в шею, срывающееся с губ, тесно прижатых к обтянутым татуированной кожей позвонкам. Он не готов к малоощутимому зуду в лопатках, которые вновь ногти не растревожили, и тем более не готов к тяжелой руке, что обнимает его крепко, прижимая весом к простыням еще и фигурально. Это не первый раз, когда он просыпается рядом с Тэхеном — за последнюю неделю это случилось уже дважды. Однако в прошлый Чонгук не зацикливался так сильно на деталях, предпочтя ретироваться из постели в ту же секунду, как разлепил веки. Сейчас же он глубоко вдыхает, и, слыша, как Тэхен во сне причмокивает губами, задевая кожу кожей, он выпускает весь запас легких медленно и максимально неслышно — чтобы ненароком не разбудить. Но все равно тревожит сон лежащего рядом мужчины: ладонь на талии напрягается на секунду, чтобы после расслабиться. Чонгук глаза прикрывает, ощущая, как чужой нос глубже в его растрепанные волосы зарывается, и силой давит в себе невольную улыбку, что на губы просится сразу же. Он дает себе всего пару минут насладиться столь непривычным, чтобы после с разбега ринуться в перипетии дня, обещающего череду сложных решений. Он считает секунды мысленно, задерживая ход стрелки в воображении, и старается различить в бормотании просыпающегося Тэхена хоть одно членораздельное слово. Безуспешно. Чонгук впервые чувствует холод чужой квартиры, о котором ему вчера твердили весь вечер, лишь когда касается ступнями пола, выбравшись из крепких объятий. Он оглядывается через плечо, но сразу же отворачивается, потому что разнеженный Тэхен — еще одна причина для самокопания. А Чонгук хочет продлить минуты без сложных дум и выборов еще хоть сколько-нибудь. Забрав со стула у двери свои вещи, которые после позднего душа сменил на притащенные из дома в рюкзаке, он максимально тихо приоткрывает дверь, чтобы направиться в ту ванну, чьи стены успел увидеть в прошлую ночевку — случившуюся в другой кровати. Личную спальню Тэхена он предпочитает детально не изучать все из тех же малодушных целей не зацикливаться на скверных обстоятельствах еще какое-то время. Смотавшись на кухню за оставленной там сумкой, чтобы прихватить зубную щетку, он недолго пялится на себя в зеркало, с неудовольствием рассматривая синяки под глазами, быстро умывается и переодевается, готовясь к действительно крайне сложному дню — назначена встреча с Марком, да и к Хосоку нужно наведаться, чтобы кошака забрать на законные квадратные метры. Однако пусть он и не тратит много времени, когда в спальню возвращается, Тэхена там уже нет. Найти его удается на кухне — вроде умытым, но все же помятым и нерасчесанным, колдующим над кофемашиной. Чонгук ретируется в коридор, чтобы забрать брошенный там вечером телефон, и возвращается, пролистывая пришедшие за ночь уведомления. Чонгук не позволяет себе нарушить воцарившееся молчание, когда садится на высокий барный стул за остров. Уперевшись локтем в стол и уложившись щекой в раскрытую ладонь, он неслышно наблюдает за тем, как не удосужившийся глаза нормально продрать Тэхен шебаршит ядовито-желтой упаковкой, ловко засыпая зерна в ультрамодную кофемашину. Смотрится сюрреалистично. Вот по-настоящему абсурдно. Заспанный, в свободных шортах до колена и накинутой наспех майке, без всех своих утонченных украшений и надменного взора, которым смеряет любого, кто в поле зрения попадается, Тэхен все еще совсем не «человек-кухня». Чонгук не лукавил, когда упоминал, что этому мужчине подходят элитные заведения, красные ковровые дорожки и увешанные дорогущими цацками женщины по левую руку. Это сквозит в каждом жесте, что вроде как про обыденность, но неразрывно в мыслях ассоциируются с понятием «шарм». Во взгляде искоса, в котором и мимолетно заметна глубина. В манере стоять, закусив ноготь большого пальца, пока следит за тем, как темный кофе собирается в чаше машины под мерный булькающий звук. Такими людьми не то чтобы прямо рождаются, но этому невозможно просто взять и быстро научиться. Подобное дети начинают впитывать с младенчества от родителей, наблюдая за повседневностью. Тэхен отражает ту среду, в которой вырос. И то, что из утонченного образа никак не выбиваются жуткие шрамы, которые он уже не пытается прятать, — тоже про среду. Рубцы смотрятся гармонично настолько, что Чонгук, сам того не замечая, хрустит костяшками сжавшегося кулака. Потому что так быть не должно. Если бы мир отдавал хоть долей гуманности, родители бы не измывались над детьми. Да никто бы не стал, ведь дети — самая простая мишень. Они неспособны себя защитить. Но увы, так бывает гораздо чаще, чем упоминают по телеку и самые смелые статисты. Чонгук продолжает сохранять молчание, когда перед ним ставят кружку, доверху наполненную чистейшим кофеином без любых примесей — он лишь кивает едва-едва вместо благодарности, на что получает слегка нервную улыбку. Тэхен отходит обратно к ящикам и открывает один из подвесных — очень длинный, с дверцей, что вверх на кронштейнах поднимается. Чонгук позволяет себе присвистнуть, когда замечает батарею самых разномастных сиропов, многие из которых днем с огнем не сыщешь — он пусть и не интересуется, но все же пару раз улавливал треп Хосока с поставщиками по телефону. Тэхен на это снова слабо улыбается и весь окунается в выбор: подбоченившись, он пару минут смотрит на бутылки, будто не просто вкус на завтрак выбирает, а решает сложнейшие задачи на логарифмы. В конце концов он выбирает шоколад и сицилийский апельсин, и будь Чонгук наивной влюбленной девчонкой лет тринадцати, он бы уже пищал от умиления, найдя в этом определенные аналогии. Но он лишь хмурится, следя за чужими манипуляциями с кружкой и сладкими субстанциями, которые, если так подумать, могут быть подлой махинацией, призванной поиграть на эмоциях. Ведь есть еще одно непреложное правило хорошей лжи: «Хочешь сделать кого-то уязвимым, притворись, что слаб сам». Однако Тэхен выглядит слишком непринужденным, чтобы записать в его огромный список гнилого вранья еще и это. Он, похоже, сам не до конца осознает. И Чонгук поверженно глаза прикрывает, прежде чем, припав к ободу кружки губами, щедро пустить по горлу горечи. Уж если он начал искать оправдания даже в столь незначительных вещах, его дела совсем плохи. Полный пиздец — если изъясняться в масштабах фактов. Когда Тэхен садится напротив, Чонгук его намеренно игнорирует, внимание телефону обращая. Заметив уведомление о сообщении от Намджуна, он сразу же хмурится, улавливая в скупом на слова тексте просьбу не раскрывать деталей о внеплановой встрече в кабинете их теперь уже мертвой начальницы. Он смахивает всплывшее окошко, прикидывая, обнаружат ли люди Инсона в формулировке «Никому не сообщай» прямое утаивание информации от Тэхена. Впрочем, если параноить по каждому мало-мальски важному пустяку — это так можно вообще с ума сойти. — Что-то случилось? — подает голос Тэхен, видимо заприметив замешательство в чужих чертах. И прокашливается, потому что первая фраза за утро выходит чрезвычайно хрипло. Чонгук взор от телефона поднимает и схлестывается с чужим — настороженным — поверх кружки. Тэхен глубоко тянет носом аромат, чертовски похожий на тот, что хранится в стекле французского производства в прихожей другой квартиры — меньшей по площади, но такой же бедной на «личное». — Отец просит заехать, — врет Чонгук не без зазрений совести. — И к Хосоку нужно смотаться. Пса пора эвакуировать, — шутит он не то чтобы прямо творчески, однако Тэхен ремарку мимо ушей пропускает, заметно мрачнея. — Подвезти? — спрашивает он, взгляд к кружке опуская. И Чонгуку очень не хочется ему отказывать. Но ему приходится, потому он старается смягчить: — Тебе нужно отдохнуть. — Тебе тоже, — произносит Тэхен будто бы равнодушно, но его руки пусть и едва-едва, но все же подрагивают — следствие вчерашней истерики. Чонгук уводит взор за панорамное окно и кривится от вида грузных туч на небе. Он раздумывает какое-то время, прикидывает варианты раскладов и все же смиряется, что совесть спокойно жить ему не позволит. Поэтому интересуется: — Планы на вечер есть? Тэхен резко взгляд поднимает. Смотрит недоверчиво, глоток из кружки делая шумный, и все между ними происходящее так неловко, будто им лет по семнадцать и подобная ситуация для обоих впервые. Правда Чонгук не то чтобы уверен, что Тэхен проживал с кем-то совместные подъемы, несущие в себе «больше-чем-секс» смысл. А то, что между ними точно не одна постель хотя бы потому, что ночью они просто спали, не вызывает никаких сомнений. Чонгук привык быть честным хотя бы с собой. Не прямо всегда, но как можно чаще. — Текила? — отвечает Тэхен как-то совсем уж неуверенно и плечами жмет. — Тупой сериал еще, быть может. — Юнги завыл бы от заманчивости такой тусовки, — с нарочитым весельем говорит Чонгук, зная, что его браваду легко раскусят — не он один тут отлично читает по лицам. Он кружку на стол убирает, прячет телефон в карман джинсов поглубже, надеясь создать помехи шорохом, если внешняя прослушка все же есть, и просит: — Не пей. — Почему? — Вечером сядешь за руль. Покажу тебе кое-что. Чонгук поднимается, красноречиво намекая, что ему пора. И нет, он не жаждет свалить как можно быстрее, ему просто нужно на работу. Втайне от Тэхена — еще одна песчинка в копилку вины. — Опять на город орать будем? — интересуется с усмешкой тот, пристально следя за тем, как Чонгук открывает воду, чтобы кружку за собой ополоснуть. Чуть выровнявшееся настроение Тэхена, даже если всего лишь иллюзия, делает все проще. И укореняет желание найти другой выход. — Не, — Чонгук головой качает, обтирая руки висящим тут же полотенцем, и смотрит на Тэхена. Он улыбается и продолжает, напитывая реплику вопросительными интонациями, чтобы прозвучало вариантом выбора: — Лучший глинтвейн в городе? — Я же за рулем, — скептически хмыкает Тэхен. — Он безалкогольный, — поясняет Чонгук, уже предвкушая, как некоторые сладкие виды напитка в месте, куда он захотел смотаться сразу же, как увидел расписание на сайте пару дней назад, разожгут в прищуренных глазах сидящего напротив мужчины хотя бы тень интереса. Тэхен выдерживает короткую паузу, нужную, чтобы сделать один глоток. И легко соглашается: — Ладно.

* * *

Чонгук появляется дома на жалкий отрезок в двадцать минут, чтобы живенько переодеться и оставить телефон. Он хватает ключи от мотоцикла с тумбы рядом с дверью, однако, поразмыслив и чертыхнувшись, бросает обратно — после краткого визита на работу необходимо выцепить Хосока и отвоевать кошака, потому что и ответственность, добровольно взятую, нести пора, и тишина в квартире без ласкового гурчания просто невыносима. Чонгук добирается до бюро на такси и, оказавшись внутри, прикладывает пропуск к турникету, однако проход ему блокируют. Тут же навстречу выскакивает великовозрастный охранник — один из трех, кто тут пенсию коротает, — и пропускает Чонгука вручную, фиксируя тут же в небольшой блокнот в красной кожаной обложке точное время прибытия. — Новые инструкции? — будто бы невзначай интересуется Чонгук, хотя внутренне весь подбирается, потому что новости не самые лучшие. — Распоряжение сверху, — с добродушной улыбкой мужичок кивает энергично несколько раз, отходя от турникета, чтобы позволить пройти. — Пока над системой колдуют, приказано всех записывать. — Понятно, спасибо. Чонгук одаривает старика своей самой невинной улыбкой, но стоит ему отвернуться и потопать в направлении лифта, как уголки губ ползут вниз вместе с опускающимися к переносице бровями. Раньше в бюро точное время фиксировалось только у посетителей, не имеющих именного пропуска — тех записывали в журнал на основании предъявленных документов. Остальные просто отмечались в системе без привязки к часам, ведь смысла никто в этом особого не видел. Но в бюро никогда раньше и не убивали полицейских. Вышло как с правилами дорожного движения — новые законы строятся на костях. В кабинете второй следственной группы Чонгук сразу же натыкается на Джихена, который вновь копается в своем компьютере, чей главный монитор уже успели заменить. Технарь тут же голову поднимает и кивает в приветствии с натянутой улыбкой. — Что происходит? — настораживается Чонгук, потому что Намджун ясно дал понять, что у всех сотрудников их отдела сегодня выходной. Бледная улыбка с лица Джихена медленно сползает. Он вздыхает тяжело, ерошит пряди, которые снова начали слипаться, выдавая полное отсутствие желания прерваться от работы хотя бы на секунду. — Потрещи с Намджуном, — Джихен кулаком с отставленным большим пальцем за спину себе указывает, где ютится кабинет Мару. Бывший кабинет Мару. — У него к тебе какой-то важный вопрос. Потом поговорим о деле. Чонгук вновь хмурится, потому что на нервной почве излишняя таинственность ему совсем уж не по душе. Однако спорить не начинает, а с молчаливым кивком направляется к приоткрытой двери, за которой раздается тихий шорох. Войдя в кабинет, Чонгук не сдерживает рвущегося выдоха и губы облизывает, не сразу находя силы поздороваться. Так что Намджун его опережает: — Привет, — говорит он со скупой улыбкой, поднимая взгляд от фотографии, на которой запечатлен один из совместных отпусков их группы пятилетней давности — тогда они ездили в горы на пару дней после того, как дело Джокера закрыли. Чонгук краем глаза замечает счастливые лица на изображении — улыбка растягивает губы абсолютно каждого, даже вечно хмурого Юнги. Эта картина про времена, когда все было проще. До Двойки. До раскуроченного сердца. До Тэхена. — Привет, — полушепотом выдает Чонгук и, подойдя к теперь уже бесхозному столу, принимает от Намджуна фотографию. Он зубами кольцо пирсинга в губе цепляет, рассматривая лица из прошлого внимательнее. Хорошее было время. Наверное, лучшее в жизни. — Собираешь ее вещи? — спрашивает Чонгук, убирая фотографию в картонную коробку перед Намджуном, где уже отсортировано множество безделушек Мару, вносящих в клетку четырех бездушных стен личность женщины. — Каин попросил отдать ему все, что мы только можем, — говорит Намджун скорбно, упоминая мужа Мару, жаль которого сейчас больше всего. В их семье так и не появилось детей. Чонгук никогда не интересовался причинами, потому что не его это дело, да и некрасиво вообще-то, однако его мать упоминала как-то вскользь, что там проблемы со здоровьем. Так что Каин, переехавший в Корею двадцать лет назад, в неродной стране потерял единственного близкого человека. Остались с престарелым лабрадором один на один. Судьба — чертова сука. — Ты хотел поговорить? — переводит тему Чонгук, потому что обсуждать вслух произошедшее не в контексте дела, а через призму того, насколько смерть Мару травматична, пока не готов. Верные слова просто застревают в глотке тошнотным комом. — Да, есть срочный вопрос, — Намджун легко сливается с трагедии и, обернувшись к навесным полкам, сразу вытаскивает стопку журналов и папок с документами. Он шлепает это все рядом с коробкой и косится на Чонгука: — Поможешь? — Конечно. Встав напротив так, чтобы их разделяло только рабочее пространство стола, Чонгук забирает половину бумаг себе и начинает сортировать их на две категории: чисто полицейские материалы и то, что можно отдать Каину, чтобы устроить скорбный алтарь или что там муж Мару решил сделать, чтобы пережить горе. — Комиссар предложил три варианта наследования должности Мару, — Намджун кривится, выдавая, что разговор с мессией вышел не самым простым. — Либо во главу встаю я, либо он назначает нам кого-то со стороны с подходящим званием, либо… Он выдерживает паузу, изучая название журнальчика про косметику, который вообще черт его знает как попал в это помещение. Намджун с тоскливым смешком убирает его в коробку, прежде чем голову взметнуть и, перехватив взгляд Чонгука, припечатать: — Либо я сам выбираю преемника. Я хочу порекомендовать тебя. — Нет, — отрезает Чонгук моментально. Его пальцы с усилием сжимаются на одной из копий квартальных отчетов за последний год, отчего бледно-желтая папка покрывается изломами на картоне. Он делает глубокий вдох, выдыхает протяжно и убирает бумаги в «полицейскую» стопку, после разглаживая дефектный «рисунок». — Почему? — интересуется Намджун крайне серьезным тоном. — Ты отлично подходишь на эту роль. — Ты отлично подходишь на эту роль, — парирует Чонгук. — А из меня хреновый лидер. Я не умею мотивировать людей не через провокации. Они оба не пытаются обдумать третий вариант — с привлечением человека извне, — потому что это катастрофа. Весь коллектив моментально развалится, каждый начнет бросать вызов незнакомому начальнику. Продуктивность рухнет в бездну. Намджун вздыхает тяжело. Ладонями о стол опирается и, голову опустив, покачивает ею из стороны в сторону утомленно. — Ты просто хочешь скинуть на меня ответственность, — не брезгует озвучить правду Чонгук, потому что разговор у них вроде как честный. С рядом оговорок, но все же. — Да, — Намджун тоже не боится бросить истину вслух. — У меня есть семья, Чонгук. Дети, — последним словом он давит, добавляя нажима акцентом. — Повышение — это деньги, — напоминает Чонгук о значительной прибавке к жалованию. — И время, — парирует Намджун. — Ты и так проводишь на работе больше остальных. Я не могу себе это позволить. Чонгук цокает языком и, оставив документы дожидаться внимания на столе, к окну отходит. Нахмурившись, он изучает грузные тучи на небе, понимая, что вечерние планы могут накрыться ливнем, если тот все же обрушится на город. Он руки на груди скрещивает и головой покачивает, обдумывая слова Намджуна, что звучат очень логично. В целом он знает, что способен высокую должность вывезти — ему не занимать ни упорства, ни трудоголизма. Он даже с бюрократией вполне может справиться, пусть и с неким раздражением. Да и в коллективе его, пусть частенько и осуждают за вызывающее поведение, за профессионализм вполне уважают, так что… идея неплоха. Если бы не одно «но». — Я не собираюсь оставаться в Корее после того, как разберусь с делом Двойки. Закрою гештальт и уйду в отставку, — озвучивает он и, наполнив легкие кислородом, выдыхает вместе с воздухом едва слышно: — Я больше не могу этим заниматься. И не хочу. Он впервые раскрывает свои планы кому-то из коллег. До сей секунды о перспективах его отъезда — в этот раз уже навсегда — знали только Марк, Хосок, Сокджин и родители. И Тэхен. Тэхен вообще как-то много стал о Чонгуке знать. — Вот как, — тон Намджуна не звучит удивленно, скорее смиренно. — Тогда да. Бессмысленно. — Мы не можем позволить влезть к нам человеку со стороны, — Чонгук оборачивается и, прежде чем лицо Намджуна покрывается маской равнодушия, успевает заметить, как тот кривит губы. — Ты сам понимаешь, что Юнги не станет подчиняться кому-то, кого он не знает. — Как и ты, — Намджун смотрит на него, и в его прищуренном взгляде мелькает укор. — Как и я, — признает Чонгук. Они недолго сражаются взглядами — и в каждом ни намека на сдачу. Однако Намджун свой отводит первым. Цыкает громко. И не озвучивает конечное решение, оставляя подвешенным в воздухе. Он идет к выходу и, выглянув в общий кабинет, приглушенно зовет третьего из тех, кто решил поработать сверхурочно. Пока Джихен притворяет за собой дверь прочно, словно боится, что осадок разговора может отпечататься за пределами каморки и обрести характер «общественного», Намджун усаживается за стол Мару, лишь на секунду замешкавшись. Чонгук опускается на стул напротив него и смотрит тревожно сначала на одного мужчину, следом на второго, который к створке между помещениями спиной прижимается, еще и так отрезая любую возможность им помешать. — Что ты думаешь о Тэхене? — спрашивает Намджун. Он пальцы на столе переплетает и смеряет Чонгука строгим взглядом, что делает перспективу занятия им должности начальника группы ну очень подходящей. На месте почившей Мару сидит как влитой, как бы тоскливо ни было сей факт осознавать. — Сообразительный, ответственный, профессиональный, — по фактам перечисляет Чонгук, уже догадываясь, для чего собрана несанкционированная встреча на троих. Не то чтобы домыслы Намджуна и Джихена такие уж неожиданные. Напротив, Чонгук даже удивлен, что вопрос задают ему только сейчас. Слишком уж вовремя Тэхен появился в отделе, чтобы не придать этому значения. Четыре месяца перерыва между новым коллегой, попавшим к ним по блату — вряд ли об этом хоть кто-то не догадался, — и возвращением серийного убийцы, повязанного с одним из детективов, не тот срок, который можно просто принять за случайность. Однако как раз то, что подозрения, настолько весомые, чтобы их обсуждать, появились после смерти Мару и проникновения преступника в их кабинет, настораживает. — И ты ничего подозрительного в его поведении не заметил? — интересуется Намджун, бровь густую вскинув. Чонгук делает вид, что глубоко задумался — хмурится и губу у пирсинга покусывает, — а сам украдкой косится на Джихена. Вот его присутствие на этом разговоре действительно взывает к сомнениям. Он что-то накопал? — Ну, Тэхен не самый коллективный чувак и в общении с ним априори тяжело, — обтекаемо отвечает Чонгук. — Нам он не доверяет совершенно, — добавляет чуть фактов, чтобы не перевести стрелки подозрения на себя. — Но к делу относится серьезно. Он много что мне помог понять, внеся свежий взгляд в расследование. А что? — он цепляет на лицо отчетливую маску обеспокоенности. — Есть какие-то проблемы? — Джихен, — коротко говорит Намджун и, на спинку стула откинувшись, руки на груди скрещивает. Тот от стены отталкивается и, волосы ероша, медленно подходит к окну, чтобы, пристально уставившись за стекло, произнести: — Мы можем утверждать, что базу бюро взломали, — он сообщает настолько тихо, что приходится напрячь слух. — Взломщик не смог стереть данные о количестве вошедших людей, но он побил несколько файлов с именами, так что мы не восстановим полные списки. Чонгук хмурится сильно, придавая себе озабоченности, пусть слова Джихена если и удивляют, то совсем малость. Ведь он прекрасно знает, кто этот загадочный взломщик. Правда, он считал, что люди Марка достаточные профессионалы, чтобы провернуть все незаметно. Впрочем, Джихен тоже не человек с улицы. — Но это не все, — говорит тот тихо и ворот футболки оттягивает, как если бы ему тяжело давался вдох. Он оборачивается через плечо и смотрит Чонгуку в глаза. — Каждый раз, когда на моем компьютере вводится пароль, камера фиксирует человека перед монитором, — выдает он то, что о паранойе рассказывает нехилой. Чонгуку едва удается сдержать шумный выдох, о шоке повествующий, потому что вот это вот в картину ему известного уже не вписывается. Он понятия не имел о том, что Джихен настолько обезопасил свои данные, оттого и предсказать подобный поворот никак не мог. Плохо. Джихен получил представления о внешности убийцы, и это катастрофа далеко не местного масштаба. Чонгуку тоже хочется с воротом майки поиграться, потому что он буквально ощущает, как петля стягивается на его горле еще немного. А он ведь уже очень давно не в силах дышать полной грудью. — Но и эти данные стерли, — произносит Джихен смиренно. Он вновь к стеклу отворачивается, обрывая зрительный контакт, но Чонгук не позволяет себе выдать облегчения, ведь Намджун все еще за ним наблюдает. — И с моего компьютера, и с резервного сервера у меня дома через удаленный доступ. — Как это возможно? — спрашивает Чонгук, не особо представляя тонкости, но звучит все как очень сложные манипуляции. — Я не сказал еще самого интересного, — уведомляет Джихен. — И в систему бюро, и в мои данные влезли непосредственно изнутри — с моего компьютера и одного из имеющих доступ к главному серверу. Взломщику известен пароль, который я сменил всего неделю назад, как и то, куда я дублирую информацию. Но он не слишком идеально очистил журнал, так что я могу точно сказать, что данные стер не убийца, — он выдерживает паузу в десяток секунд, прежде чем озвучить: — Он получил доступ к моему компьютеру через полтора часа после того, как нашли тело Мару. И через два — в общую базу. Чонгук взгляд отводит и на узоры дерева на столешнице пялится, сопоставляя временные отрезки. К указанному моменту Джихен еще не успел приехать, но всех гражданских уже изолировали, Юнги с Чимином вернулись, тело Мару унесли в подвал, криминалисты тоже удалились. На этаже остались лишь детективы из пяти следственных групп, но не то чтобы в кабинет можно было проникнуть особо легко — тогда все находились на виду, пусть внимание и чуть рассеялось из-за общего траурного настроения. — Сколько ему понадобилось времени? — спрашивает Чонгук, почесывая кончиком указательного пальца висок. — Если точно знал, что делать, минуты три, — разочаровывает Джихен ответом. — С сервером подольше, но таких компьютеров в здании десятки, это провернуть незамеченным проще. Таких отрезков пустоты их кабинета насчиталось за тот день множество — они уходили к камерам, к выбитому окну, просто покурить. И никакой возможности вычислить человека точно, ведь видеонаблюдение не ловит в фокус дверь их обители — оптика фиксирует только входы с лестниц и лифты. И то даже там можно спрятать лицо — Киен отлично продемонстрировал это размытым пятном на экране. Чонгук взглядами с Намджуном схлестывается. И тот сообщает еще кое-что важное: — Мы все утро перепроверяли камеры и опрашивали тех, кто сторожил входы на этаж, — говорит он и вздыхает тяжело. — Это стопроцентно сделал кто-то из детективов, потому что в указанный промежуток времени не зафиксировано ни единой посторонней души. — Ты думаешь, что это Тэхен? — настороженно спрашивает Чонгук полный бред. Он знает точно, что Ким ни по единому фронту не причастен. — Я думаю, что нужны очень серьезные друзья, чтобы провернуть что-то подобное, — поправляет Намджун. — Считаешь, он мог подключить отца? — уточняет Чонгук, быстро догадавшись. Серьезность в прямом взгляде мужчины служит утвердительным ответом. Чонгук не сдерживается — запрокинув голову, он смеется громко, и звук выходит резким, очень тонкой гранью между смирением и истерикой. Только этого не хватало — чтобы их поредевшая на количество следственная группа влезла в конфронтацию с Инсоном. У Чонгука же так мало проблем. Ему обязательно нужно забить черепную коробку мыслями о том, как не допустить, чтобы еще несколько человек нашли пристанище на кладбище. — И что смешного я сказал? — погрубевшим тоном спрашивает Намджун, когда смех резко обрывается. — Ладно, давай по существу, — Чонгук вперед подается и, руки на стол положив, смотрит на старшего по званию в упор. — Я давно подозреваю, что Двойке сливает информацию кто-то из полиции. — Намджун на его слова брови высоко вскидывает, выдавая безмерное удивление. — Тэхен начал подозревать то же самое сразу же. — Причина? — Намджун перестает напитывать слова вызовом, возвращаясь к профессиональному тону. — Своевременность первого после моего возвращения убийства, — Чонгук не скупится на правду. — Более того, после смерти Бенчхоля именно Тэхен начал подозревать нашу группу. — А вот это застает врасплох уже обоих мужчин — с их губ срываются одинаковые шумные выдохи. — Я тебе гарантирую, Намджун, что это не он. Я не уверен, что все же есть смысл подозревать кого-то непосредственно из наших, но точно не его. Чонгук мог бы сказать самый весомый аргумент — назвать всего два имени, чтобы стереть любые подозрения. Однако он обещал не распространяться о Сохи, а о Кукловоде решает умолчать по собственной инициативе. По крайней мере, до тех пор, пока ситуация не станет критической. Намджун ему не верит, и Чонгук его отчасти понимает. Если сузить круг подозреваемых до второй следственной группы, то Тэхен из них единственный так и остался чужим среди своих, даже Чимин, не так давно с ними работающий, прижился намного лучше. Да и половина возможных кандидатур тогда находится прямо сейчас в одном помещении. Расклад, легко взывающий к сомнениям. — И все же я прошу тебя за ним понаблюдать повнимательнее, — настаивает Намджун, и Чонгук готов дать ему это послабление в качестве времени на принятие. Но только с одним условием: — Дай мне приказ вместе с ним проверить и Чимина с Юнги, — требует он таким тоном, чтобы и мысли отговаривать не возникло. Чонгук отодвигает Намджуна и Джихена на следующую ступень важности подозрений просто по факту этого разговора. Но и окончательно их со счетов не списывает, потому что Чимин и Юнги тоже так себе подходящие кандидатуры — один слишком слабохарактерный, а второй настолько к Чонгуку привязан, что для перелома его этой даже несколько болезненной потребности, пусть в последнее время и сопровождающейся сплошь негативом, понадобилось бы очень много усилий. Киен в свете своей болезни вряд ли способен придумать что-то столь хитроумное, что смогло бы Юнги пронять. Вторая следственная группа — слишком маловероятная среда для постоянного обитания крота. Но Чонгук все же решает, что нужно начать хотя бы с того, чтобы достоверно доказать непричастность каждого. А дальше по ситуации. Намджуну сложно дается ответ — это заметно невооруженным взглядом. Но он все же до него снисходит, вздохнув тяжело и лицо потерев усердно обеими ладонями: — Договорились.

* * *

Это снова такси — невзрачная отечественная тачка не самых последних годов «рождения», окрашенная в сочно-оранжевый, чтобы легко было выцепить в «толпе» других автомобилей. Чонгук замечает ждущий его посреди не самого благополучного района «конвой» сразу, и фарами водитель моргает ему абсолютно точно зря, лишь понапрасну тратя запас светового потенциала. Чонгук криво ухмыляется и, пониже опустив капюшон на глаза и спрятав ладони в карманы кожаной куртки, накинутой поверх толстовки, вальяжно вышагивает в направлении от собственного подъезда, куда забежал ровно на пару минут, чтобы Пса в его «царство» доставить. Он на ходу здоровается с балаболящими на лавке престарелыми соседками, с которыми не то чтобы водит знакомство, однако в лицо его почему-то те всегда узнают. Подойдя к машине, он в этот раз демонстративно забирается на задний ряд сидений, не желая общаться с Марком раньше того, как они где-то осядут, но, к его удивлению, за рулем оказывается Юки. Пристегиваясь, Чонгук кусает щеку изнутри, сдерживая гнилые реплики, которыми очень хочется пройтись по моложавой женщине, потому что считает искренне, что на конференции та переборщила. К счастью, Юки сама не стремится завести разговор. Она лишь через зеркало заднего вида убеждается, что пассажир верный, и мягко трогается с места, чтобы так же аккуратно, соблюдая требования дорожного движения, выехать на дорогу меж возвышающимися к небу кварталами. Чонгук тоже не задает никаких вопросов. В том числе и о том, куда его везут. Он догадывается, что в этот раз ему не дадут никакого права выбора и доставят туда, где дислоцируется команда разношерстных спецов, занимающихся делом Инсона под прикрытием шишек из Интерпола. Однако он не выпендривается, не гнет свою линию, ведь знает точно — в отличие от начала сентября, к концу у Марка появились по-настоящему действенные рычаги давления. Чонгук выбирает пока выжидающую позицию. Он должен понять, сколько Марку известно и как он планирует это использовать. Только потом можно будет определиться с новой стратегией поведения, чтобы не похерить вообще все. Всего за месяц Чонгук запустил все так, что теперь его ставки возросли сразу в несколько раз. Ему нужно чертово время, чтобы придумать, как воссоздать запланированные события, чтобы зацепить как можно меньше людей, но все равно прийти к нужному итогу. Ведь именно он — определяющее. Что бы в жизни Чонгука ни происходило, развязка не может стать другой. Даже если придется жертвовать тем, чем все время до не хотелось, потому что в его случае иного выбора действительно нет. Буквально. Ни единого, имеющего право на существование. Они доезжают довольно быстро — пристанище команды Марка оказывается всего лишь в кварталах десяти от дома Чонгука. Юки завозит его на подземную парковку обычного жилого здания, а после сопровождает до лифта, где жмет кнопку самого высокого этажа, но сама в кабину не забирается, а только лыбится на прощание так же сладко, как Тэхену не так уж давно, сыпля намеками на деятельность Инсона. Чонгук позволяет себе скривиться, когда двери сдвигаются, отрезая его от общества женщины. На двадцать втором этаже его встречает незнакомый мужчина в официальном костюме и черной маске, скрывающей всю нижнюю часть лица. Он не издает и звука, кивком предлагая следовать за собой, и Чонгук тоже молчит, с любопытством оглядываясь по сторонам. Занятая командой Марка квартира оказывается довольно просторной и полностью избавленной от межкомнатных перегородок. Тут и там ютятся столы с компьютерами, за которыми Чонгук насчитывает семь спецов; у стены расположилось несколько магнитных досок подобных тем, что используются в СБУР, вот только они не прозрачные и отвернутые, так что зацепить взглядом материалы с нее не получается. Впрочем, Чонгук и не пытается засунуть нос в лишнее, ведь жить ему, вопреки всем сложностям, все еще хочется. Его сопровождают до единственного отделенного ото всех помещения, и уже там его встречают сидящий на стуле и закинувший ноги на стол Марк, который, завидев «гостя», ладонью ему машет, и еще один мужчина — тот в медицинском халате и белой маске разместился за другим столом, копаясь в кожаной сумке и звеня скальпелями. — Спасибо, Чан, — Марк улыбается проводнику, и тот, ответив молчаливым кивком, удаляется, плотно дверь за собой притворив. — Привет. — Добрый день, — Чонгук переходит на английский. Он не разменивается на реверансы, сразу же снимает куртку и толстовку и бросает их на кожаный диванчик у одной из стен — он явился с вполне ясными намерениями и не планирует застревать здесь слишком долго. Но все же шпильку не удерживает: — Хреново выглядишь. Марк хмыкает и приглаживает кудряшки, которые смотрятся откровенно так себе — растрепаны, сильно пушатся. Он поправляет очки на переносице в пижонской прямоугольной оправе, накидывающие ему нормально так лет, и подтягивает рукава измятой рубашки до локтей. Но с галстуком, чей узел ослаблен до третьей пуговицы, никак не разбирается. — Если бы тебя курировали не мы, а мозгоебы из Интерпола, ты бы тоже вечно выглядел как загнанная гончая, — говорит Марк будто бы с укором, но Чонгук уже привык не принимать все, что выдает этот человек, со слепой верой. Он не сомневается в том, что, когда его действительно будут осуждать, он обязательно поймет. Появятся более явные сигналы, чем оттенок тона. Приставленный ко лбу ствол, например. Чонгук не вступает в полемику — его отвлекает второй мужчина, что подходит к нему близко и, не представившись, просто руки перед собой вытягивает, предлагая повторить за ним, видимо. Когда его молчаливую просьбу выполняют, он изучает предплечья Чонгука пристально и, кивнув сам себе, пальцем в синем латексе проводит по шраму со внутренней стороны — сантиметров на пять выше конца кисти. Мужчина указывает на один из стульев и, когда «гость» на тот опускается, вытягивает выбранную руку по столу, присаживаясь с другой стороны. Тут же появляется скальпель, колба с чипом, несколько тампонов, шприц и пара бутыльков, о назначении которых Чонгук понятия не имеет и знать не то чтобы особо хочет. В отличие от выбора места для разреза — слишком уж видным то ему кажется: — Почему здесь? — спрашивает Чонгук. Он наблюдает, как пальцы в латексе прощупывают его предплечье по длинному шраму, идущему вдоль. Мужчина молча берет другую его руку и направляет, чтобы Чонгук надавил ровно рядом с тугим жгутом сухожилия. — Понял, — хмыкает тот. — Сложно обнаружить при пальпации. — Мне сказали, что глубоко вживлять нельзя, потому что ты потом хочешь его убрать, — флегматично заявляет мужчина, и тон его оказывается достаточно высоковатым, чтобы подходить худощавому телосложению. Чонгук прикидывает, что ему лет гораздо меньше, чем показалось поначалу — может, около тридцати. — Какие сухожилия тебе восстанавливали? — Здесь почти все, — кратко объясняет Чонгук причины грубого рубца, привлекшего внимание «врача». «Починили-то» другие медики тело отлично, но им не удалось добиться того, чтобы все участки кожи срослись бесследно. Если начистоту — они не сделали для этого почти ничего. У них задачи другие стояли. Не дать Чонгуку сдохнуть, например. — Печально, — объявляет мужчина, но не то чтобы ровный тон добавляет слову оттенка — он будто констатирует наступление новых суток, не более. — Я ничего не задену, не переживай. — Да ему похрен будет, даже если ты ему всю руку разворотишь, — напоминает о себе Марк и, когда Чонгук к нему взгляд уводит, улыбается во все свои белоснежные тридцать два. — А ты довольный такой, потому что кто-то все же придумал, как туда работающий GPS запихать, и ты теперь сможешь найти меня, если я в подвале спрячусь? — едко спрашивает Чонгук, кивком указывая на уже подготовленный крохотный чип, который должен передавать «хозяину» информацию исключительно о химическом составе крови «носителя». — Любишь фантастику? — с не меньшим сарказмом парирует Марк. Он шелестит бумагами, что держал все это время в руке, и, отложив те на стол, выдвигает верхний ящик. Он цепляет длинную цепочку, на которой мотается невзрачный кулон с изображением знака мира на круге оттенка белого металла. — Вот эта херня расскажет мне, куда ты свою задницу по ночам таскаешь. Он опускает аксессуар с вживленным передатчиком на стол, отчего мелкие звенья чуть слышно перезванивают, сталкиваясь с грубой сталью стола. — Договаривались на два экземпляра, — напоминает Чонгук и кривится, когда в ноздри врывается едкий аромат анестетика — мужчина в медицинской маске смачивает тампон, чтобы после провести по коже, прежде чем вколоть слабое обезболивающее. — Точно, — кивает Марк и вновь лезет в стол, чтобы достать точно такой же кулон и положить его рядом с первым. — Как скоро он вылезет из норы? — Вряд ли скоро, — отвечает Чонгук и зубы сцепляет, когда кожу вспарывает игла, чтобы впрыснуть анальгетик. Когда боль начинает растворяться, он продолжает, все также пялясь на Марка, что вновь ухватился за какие-то документы: — Двойка сейчас будет рефлексировать из-за невинно убитой. — Это твоя начальница-то невинная? — со смешком комментирует Марк, и врезать ему хочется очень. Но Чонгук лишь глаза прикрывает на пару секунд, сдерживая рвущиеся наружу гнилые реплики — не время и не место. Он все еще в слишком уязвимом положении, чтобы характер свой наружу выпускать. С диким зверем можно вступать в конфронтацию только тогда, когда на горле этого зверя строгач. Так было до того, как Чонгук подставился связью с Тэхеном. Пока он приносил больше пользы, чем проблем. Сейчас же он сам загнал себя в капкан, проникнувшись подозреваемым и подпустив того слишком близко. Он саморучно превратил цепь в холщовый поводок, что так себе средство сдерживания буйных животных, если быть честным. — Если ты не против, я пока поработаю, — уведомляет Марк, качнув бумагами. Но Чонгук, прежде чем уйти в себя, все же спрашивает: — Ты чисто стер данные из бюро? — Есть сомнения? — Марк сразу же настораживается. — Джихен нашел вмешательство как в систему своего компа, так и в систему бюро, — рассказывает правду Чонгук. Маловероятно, что так сильно косякнули спецы Марка, но убедиться наверняка все же лишним никогда не будет. — Мы покопались только в данных охраны, в комп вашего технаря мы не лезли. И нас точно не могли обнаружить, — задумчиво нахмурившись, Марк головой качает. — Что у вас там происходит? — Крот нехило так засветился, — не особо вдаваясь в подробности, говорит Чонгук, и ответ собеседника вполне удовлетворяет, так что тот просто кивает и вновь уделяет все внимание документам. Чонгук же не находит лучшего решения, чем устремить взор туда, где лезвие скальпеля безболезненно вспарывает ему мышцы. И зрелище оказывается почти таким же гипнотизирующим, как игла тату-машинки, то и дело проникающая под кожу — вроде цели не преследуешь, а перестать смотреть никак не можешь. Безымянный мужчина делает все довольно быстро: подготавливает пространство, вживляет чип, обрабатывает кожу и накладывает пару швов, оборачивает предплечье повязкой. Так же торопливо собирается и удаляется бесследно, не оставив о себе напоминания. Можно было бы даже списать его явление на галлюцинацию, не начни постепенно ныть кожа, ведь обезбол оказался совсем уж хилым. Как и стерильность помещения, в общем-то, но Чонгук не в том положении, чтобы жаловаться. Стоит лишнему мужчине скрыться, и Чонгук внимание на Марка обращает, а тот кажется ну откровенно недовольным — брови к переносице сведены, взгляд чувствуется весом в пару тонн, пальцы на документах сжаты до заломов на бумаге. — Нашли что-то? — интересуется Чонгук не то чтобы искренне. Он провоцирует начать уже настоящий разговор, потому что очень вряд ли Марк позвал его сегодня исключительно ради чипа, ведь требовал встречи довольно настойчиво. — Мы наконец смогли определить, как Инсон выводит бабки из страны, — Марк бросает бумаги на стол так сильно, что несколько листов падают с шелестом на пол, но мужчину, кажется, это совершенно не волнует. Он волосы ерошит растрепанные и цедит сквозь зубы: — Мне очень не нравится выбранный им способ. Ну конечно. Кто бы сомневался, что даже здесь — в борьбе с сексуальным рабством среди детского контингента — первостепенны денежные вопросы. Чонгук подозревал, что интерес правительств обусловлен не только желанием отстранить преступных лидеров от «короны». Те, кто санкционировал расследование, однозначно хотят всю выручку с многомиллиардных счетов присвоить и пустить на благое дело под лозунги лучшего будущего для детишек, по пути «потеряв» плюс-минус половину по самым влиятельным карманам. Что он и озвучивает с язвительной ухмылкой: — А я почти поверил, что вы боретесь за справедливость. Марк смотрит на него со снисходительной усмешкой. — Деньги правят миром, Чонгук, — говорит он как само собой разумеющееся. — Я знаю, что это мерзко. Но ты представляешь, сколько наши правительства вбухали в эту операцию? — спрашивает он, но вопрос кажется риторическим, оттого Чонгук и не реагирует. — Кто-то должен компенсировать затраты государств. — А по существу нашли что-то? — переводит Чонгук тему, вновь без особого желания получать честный ответ. Но Марк его все же дает: — По существу тоже. Но не то, что сейчас мне может помочь, — однако в подробности мужчина не вдается, а переходит наконец к важному, руки на груди скрещивая: — Ты мне ничего не хочешь рассказать? И вот об этом Чонгук и думал. Ствола у лба он не чувствует, но серьезность заданного вопроса будто бы трещит искрами по воздуху — так сильно ощущается в сгустившейся атмосфере. — Ты уже все знаешь, — он ничего не скрывает. Не пытается юлить, не видя смысла. — Знаю, — делает то же самое Марк. — Разве странно, что у меня возникают закономерные вопросы? Чонгук тяжело вздыхает. Поднимается и, приблизившись к дивану, соскребает с него толстовку, чтобы сразу же на себя натянуть; он шипит тихо, когда ткань задевает свежий порез, потому что обезболивающее отпустило уже нормально. Тугой ворот лохматит волосы, и он перевязывает низкий хвост, прежде чем, вновь сцепившись с Марком взглядами, сказать вкрадчиво: — Если ты боишься измены, будь добр вспомнить, что стоит на моем кону, — он выправляет шнурки, собравшие край капюшона в гармошку. — Что бы между мной и Тэхеном ни происходило, речь идет о моей семье. К тому же я тебе гарантирую, что он не причастен к делам отца. Марк смотрит на него какое-то время, сохраняя молчание и покусывая кончик большого пальца. А после все же уточняет: — Уверен? — Абсолютно, — кивает Чонгук и падает на диван, понимая, что свалить побыстрее все же не выйдет. Когда Марк брови молча вскидывает, он спешит пояснить: — Его разъебало паничкой после смерти Мару. Как думаешь, похоже на человека, который на постоянке вместо завтрака подписывает приговоры тысячам детей? — Круги доверия, все дела, — жмет плечами Марк, отвечая равнодушно. И в этом есть смысл — даже самые отъявленные преступники могут иметь слабые места в виде конкретных людей. Однако есть одно «но», которое Чонгук тоже торопится озвучить, пытаясь отвоевать себе хотя бы крохи утраченной в постели Тэхена лояльности: — Инсон семь лет подряд стрелял по сыну в день рождения, тренируя в нем выдержку. — И это, кажется, Марка все же задевает — меж бровей кожа сильно западает в морщины, стоит ему нахмуриться. — И началось это сразу после того, как он потерял мать, — добавляет Чонгук веса словам. — В тот же год. Ему дали всего пару месяцев на скорбь. Было бы гораздо эффективней приплести еще и Сохи — почти как с Намджуном выхлоп от всего пары слов получился бы запредельный. Но и здесь Чонгук информацию замалчивает, причем не только потому, что обещал Тэхену. Марк первым в подробности не вдавался, и, если федералы до сих пор не откопали эту тайну семейства Ким, сокрытие информации о Сохи может однажды сыграть на руку. Чонгук пока не может смоделировать подходящую ситуацию, но все же предпочитает держать пару козырей в рукаве. — Неебическая должна быть обида, — тянет лениво Марк без тени сострадания. Впрочем, глупо его ждать от человека, перемалывающего людей в мясорубке. — Неебическая. — Но он в курсе. — Чонгук снова подключает свой богатый арсенал масок, играясь в недоумение, но Марк лишь фыркает, прежде чем выдать: — Не отпирайся, мы оба слышали его ответ на конференции. — Стандартный ответ по методичке, — Чонгук продолжает отрицать, даже если знает, что его давно раскусили и подобные речи выглядят откровенной попыткой защитить. Он снова подставляется. И снова делает это, прекрасно осознавая последствия. — Да ну? — с усмешкой спрашивает Марк, голову к плечу склонив, и он кажется каким-то слишком уж повеселевшим для темы разговора. А потом резко серьезнеет — буквально по щелчку. Как если бы гениальная мысль лампочкой в черепушке умной зажглась. — Чонгук. Инсона не отпустят живым. И это сто процентов то, что гораздо секретнее допуска, имеющегося ни у какого не федерала, а обычного легавого, оказавшегося не в том месте не в то время. Предположение о резко возникшей идее укореняется, когда Марк уточняет: — Никого из руководящего звена — не отпустят. — Почему? — Не могу сказать, — Марк языком цокает и взгляд отводит. — Могу сказать то, что никакого обнародования не будет. Мы просто сотрем систему с лица земли. — На ее место явится новая. — Всегда приходит кто-то новый, — Марк руками разводит. — Но мы планируем максимально этот момент оттянуть. И вот тогда Чонгук понимает. Они убьют руководство и всех потенциальных наследников, чтобы система, которая однажды все равно воскреснет, потеряла много лет на организации. Если вырезать всех главных начальников, обрушить координацию между странами, это обязательно снизит поставки живого «товара» не просто в разы, а в целые сотни, и так продлится до тех пор, пока не созреют новые лидеры, способные достигнуть былых высот. А прикрытием для отвлечения общества станет какое-нибудь очередное громкое имя среди поп-культуры, на которое повесят все грехи мира, чтобы народ загудел в обсуждении и просто не заметил то, что важно на самом деле — провернутое буквально под его носом. — Вы планируете прикончить Тэхена, — произносит Чонгук едва слышно. Сглотнув густой ком вязкой слюны, он щеку изнутри прикусывает, чтобы кулаки остервенело не сжать и ни единой мысли не выдать. Даже если изначально следственная группа по делу и планировала ограничиться малой кровью, потому что в приоритете была огласка, то теперь… Всплыло что-то очень серьезное. Марк опускает веки на пару секунд, макушкой в спинку стула упирается и вздыхает тяжело. Открыв глаза, он зависает взором на мерцающей лампе на потолке. Он говорит тихо: — Мне насрать, что с твоим Тэхеном будет, но тебе нет — мы оба это понимаем. Мне это рвение к защите сирых и убогих неясно, но… С его губ смешок срывается, и впервые за время их знакомства от эмоции веет чем-то тоскливым. Марк смотрит в сторону Чонгука, узко сощурившись, и припечатывает совершенно неожиданным: — Если до того, как мы откроем охоту на Инсона и остальных, ты не найдешь рычаг давления, чтобы Тэхен забился где-нибудь в угол и не отсвечивал до конца жизни, или не предложишь что-то, что я смогу вручить руководству вместо его смерти, я самолично его пристрелю, — он снова руками разводит. — Уж извини, но я жить тоже хочу. — Почему? — Не обольщайся, дело не в сострадании, — Марк вновь уводит взор — теперь уже к стене, на которой очень стереотипно висит календарь с изображением Большого каньона; только флага в звездах не хватает для полной картины. — Я, может, и кровожадный мудила, но у меня есть дети, вообще-то. Чем меньше людей я убью, тем меньшим чудовищем я к ним вернусь. Чонгук и на секунду ему не верит. Однако принимает ответ, поднимается и, прихватив куртку, задает последний важный вопрос: — Сколько у меня времени? — Конец ноября, — Марк косится на него и спрашивает предельно серьезно: — Ты усвоил, что будет, если мы оба облажаемся и не успеем решить свои задачи до этой даты? — Более чем. Марк провожает его до лифта, больше не пытая вопросами, и на прощание ладонью машет, прежде чем двери закрываются. Чонгук выбирается из здания через главный вход, где его очень легко пропускает придомовая охрана, и удаляется от места «свидания» на три квартала, прежде чем позволяет себе остановиться. Он отходит к углу неприметного магазинчика и, прижавшись лопатками к обшарпанной кирпичной стене, закуривает, устремив взгляд в посветлевшее к вечеру небо. Он выпускает кольца дыма, округлив губы, и усмехается тихо. Марк им манипулирует — это ясно абсолютно точно. Дело не в детях и желании не опуститься на самое кровожадное изо всех возможных дно. Чонгук даже не уверен, есть ли семья у этого человека с его то образом жизни, да и знать особо не хочет. Ему достаточно понимания того, что хитрому федералу почему-то оказалось удобно позволить Чонгуку продолжать игру, правила которой он нарушил категорически. Марк заметил что-то, что ему очень на руку, и сходу не выходит нащупать ту ключевую причину, пусть лезвия капкана, куда его загоняют, Чонгуку кажутся настолько близкими, что аж кожа фантомно зудит. Однако он все же не сдерживает искренней улыбки, потому что, что бы от него ни хотели добиться в итоге, сейчас ему дали самое важное. Ему дали время.

* * *

От звонка Тэхен вздрагивает — тот слишком резко врывается в темную тишину. Он морщится и двигает к себе телефон по кухонному острову, собираясь отклонить очередной вызов отца, потому что тех пятнадцати минут, что они ожесточенно проспорили, ему на сегодня достаточно. Однако, стоит обнаружить на экране короткое «Чонгук», он тут же судорожно выдыхает, вмиг пересохшие губы облизывает и приближает гаджет к уху, с неудовольствием замечая, что пальцы подрагивают — и спустя несколько часов злость от сказанных Инсоном слов все еще догоняет. За всеми этими гребаными баталиями о том, что ему нужно поскорее валить из страны, потому что журналистка оказалась кем-то подставным, Тэхен успел как-то позабыть, что у него планы на вечер имеются. Хотя… Он просто ждал, что Чонгук на утренний разговор тупо забьет. Сегодняшний день прошел под эгидой разочарований. Тэхен заранее готовил себя к еще одному — финальному. Долгого разговора не выходит. Сначала Чонгук убеждается, что Тэхен не пил, на что тот с усмешкой смотрит на кружку с остывшим до ледяного какао, в его исполнении получившегося отвратительным. Потом его просят сообщить охране, что гость у ворот никакой не грабитель, ибо упрямые мужчины, которым платят за спокойствие жителей комплекса, в упор не помнят, что чувак с тем же лицом лишь утром мимо них проходил. Кажется, Тэхен никогда так быстро не одевался — ему хватает пары минут, чтобы облачиться в узкие черные джинсы и аляпистую майку. Он замедляется в тот момент, когда уже стоит у двери, натягивая кожаную куртку на плечи. Он теребит ключи от суперкара, смотря в зеркало, и хмыкает от вида маниакального блеска, растекающегося бликами по расширенным зрачкам. Он оглядывается и недолго, но очень тоскливо изучает темный коридор, петляющий между комнатами холодной квартиры. Он не только торопится к кому-то, он еще и сбегает от чего-то. Вместе с тем, как пищит замок входной двери, с глухим стуком на тумбу рядом с зеркалом улетает телефон — чтобы точно никто нежелательный больше не тревожил. Тэхену даже наплевать, что от столь неловкого обращения экран может пойти трещинами. Он бы обрадовался, если бы тот отключился навечно. Они с Чонгуком вновь оказываются не слишком различны в выборе одежды: практически идентичные джинсы, разве что у одного дыры на коленях много голой кожи обнажают; майки одинаковой степени просторности, только у Тэхена не наглухо черная; да куртки кожаные плюс-минус схожие, если не смотреть на бирки на вороте. — Забрал кота? — интересуется Тэхен, кнопкой электронного ключа сигнализацию отключая. — Ага, — коротко бросает Чонгук, пока они внутрь усаживаются. Он тянет ремень безопасности и со смешком продолжает: — После трех дней у любимого папочки морду от меня воротит, — финальное слово тонет в звуке щелчка. — Подумываю не кормить его какое-то время. Пиздюку не достает кнута в воспитании. Тэхен знает, что все сказанное — попытка в юмор, однако у него даже намека на улыбку на губах не мелькает. Заводя мотор нажатием кнопки, он все еще глохнет от слов Инсона, громоподобно звучащих в мыслях. Он банально не понимает, как может сейчас подчиниться и свалить куда-нибудь в Ниуэ, чтобы там где-нибудь на шезлонге дорогого отеля с коктейлем наперевес дожидаться решения отцовских проблем. Да, старший Ким привел весомые аргументы: он не нашел следов Сато Юки в том издании, от чьего имени она якобы выступала, а вот кучу странностей — напротив. Под Инсона, судя по подходу, копает кто-то вроде полиции — опять, — так что опасность на горизонте замаячила пусть и не совсем уж опасная, но минимум неприятная. Однако то, как Тэхена только вчера разъебала мимолетная мысль о том, насколько Киен неуловим и как легко ему добраться до того, кого он жаждет «заполучить» — до Чонгука, то бишь, — позволило понять несколько важных вещей. Настолько значимых, что неприспособленный к подобному Тэхен аж растерялся малость. И как он сейчас уедет? Он должен забить на возможное выживание Сохи, оставить Чонгука одного решать проблему по имени «Двойка» и проигнорировать то, что между ними медленно развивается в пока еще что-то непонятное, но чертовски приятное? А после вернуться через пару месяцев, когда Инсон превратит докучающих ему людей в трупы, и, возможно, застать на месте всего сейчас для него важного пепелище? И в чем тогда смысл? Когда Тэхен вбивает в навигатор предложенный адрес — прямой вопрос загадочно оставляют без ответа — и трогается, Чонгук рукава куртки закатывает до середины предплечий и привлекает внимание белым пятном поверх татуированной кожи. — Что случилось? — стоит преодолеть шлагбаум у въезда в жилой комплекс, спрашивает Тэхен, не скрывая обеспокоенности тона. Когда к нему лицом поворачиваются и бровь вздергивают, он косится на широкий бинт, тесно обернутый чуть выше кости запястья. — А, это, — отмахивается Чонгук и к стеклу взор уводит. — Говорю же, Пиздюк морду воротит. Он потирает чуть посеревшую от трения с кожей куртки тряпку, слегка давя ладонью, а после перехватывает болтающуюся на шее цепочку с крохотным кулоном и на палец накручивает, что тоже сразу внимание к себе тянет, ведь Тэхен, за исключением одного очень возбуждающего аксессуара, никогда не замечал у напарника интереса к цацкам. Однако он не успевает мысль обдумать, ведь Чонгук отвлекает, заканчивая размеренно: — Кошак решил, что я мечтаю побыть его личной когтеточкой. Пусть звучит непринужденно, Тэхен все же хмурится, ведь про глубокие царапины на лопатках ему повествовали так же беззаботно. Но вопросов больше не задает — опыт показал, что, если Чонгук сам не хочет, правду не расскажет. Дорогу за город они проводят за бессмысленным трепом и места назначения, отмеченного пустынной точкой в навигаторе, достигают минут через двадцать после того, как проезжают зеленый знак с наименованием «Сеул». Различив вдоль горизонта прожектора на высоких столбах, Тэхен пораженно выдыхает. Когда они подъезжают близко, в ярком белом свете становятся хорошо видны ячейки металлической сетки, тянущейся в стороны на километры, да шипы колючей проволоки поверху. Выглядит очень серьезно, больше напоминает ограду вокруг какого-нибудь полигона, если проигнорировать несколько цветастых спортивных тачек, стоящих в очереди у ряда выкрашенный в красно-белый шлагбаумов. — Ох нихрена ж себе, — присвистывает Тэхен. — Похоже на военный объект. — Вообще мимо, — Чонгук посмеивается под нос и ладонью влево указывает на самую дальнюю будку, напоминающую по виду блокпост; что примечательно, только перед ней отсутствует вереница автомобилей на пропуск. — Вот к нему. Въезд для постоянных клиентов. Когда Тэхен останавливается перед преграждающим путь шлагбаумом и стекло сбоку от себя опускает, мужчина лет пятидесяти из будки высовывается аж наполовину тела, чтобы получше тачку оценить. Аура «охранника» совсем не соответствует строгому антуражу: на нем светлая футболка с цветастыми узорами, хаотичными настолько, будто на него кто-то радугой блеванул; поверх накинута типичная мотоциклетная куртка с неоново-красными линиями, а на руках надеты перчатки, идентичные тем, что Чонгук носит ежедневно; высветленные длинные волосы, зачесанные на одну сторону, обнажают короткостриженый висок, который, напротив, в натуральном черном оттенке. — Вечер добрый, — с хрипотцой выдает мужчина, перестав беспардонно пялиться на суперкар, и так же невоспитанно — выпучив покрытые темно-синими линзами глаза — смотрит на Тэхена. — Чем могу помочь? — Привет, Псих, — подает голос Чонгук, отстегнув ремень, и через панель между сиденьями перегибается так, чтобы попасть в поле зрения «надзирателя». — О, Чон, — лицо мужчины моментально светлеет, он тянет руку, как если бы поздороваться хотел, однако на середине пути себя одергивает — расстояние все же не особо для этого удобно. — Ты рано, — продолжая лыбиться, он брови к переносице сдвигает, что с подвижной мимикой, вживленной генетикой в черты, выглядит немного карикатурно. — Трек сегодня занят — забит для тусовки детишек. — Я видел расписание. Мы поглазеть, — поясняет Чонгук и, выудив из кармана белую пластиковую карту, вручает ее Тэхену, чтобы передал по назначению. — Да? — как-то расстроенно замечает Псих и, забрав то, что выполняет роль персонального пропуска, видимо, в будку возвращается. — Жаль. Шадо от счастья бы обоссалась, увидев этого зверя на трассе, — бормочет он под нос и, пикнув карточкой на специальном приборе, обратно вылезает. — Еще бы и вызов бросила, — он хихикает, руку вытягивая ближе к автомобилю. — Дело принципа — сделать мощную тачку на ее малышке. — Шадо здесь? — с улыбкой спрашивает Чонгук, пряча «пропуск», полученный «через» Тэхена, обратно в куртку. — Скажи, что я найду ее у палатки с глинтвейном, — произносит он тоном, до ужаса похожим на мольбу. — Естественно, — саркастично фыркает Псих, локтями в край окна упираясь; рукава задираются, обнажая россыпь татуировок выше запястий. — Ее рвение стать домохозяйкой все так же идет под руку с желанием подрезать самооценку каждому мало-мальски крутому гонщику. Она о тебе спрашивала, кстати, — говорит он и несколько раз кивает. — До нее дошел слушок, что ты себе кастрированного япошку взял. Чонгук языком громко цокает. — Отчитать меня хочет? — предполагает он. — Еще бы, — Псих в улыбке настолько широкой расплывается, что становятся видны выполненные в золоте пятерки — тот еще рудимент в их стране. — Она никак не может смириться, что ты слишком хороший мальчик, — говорит он с упреком. А после на Тэхена смотрит и подмигивает. — Вы в первый раз, я так понимаю. Добро пожаловать на наше культурное мероприятие. Хорошо проведите время. Они проезжают под открывшимся шлагбаумом под тихий смех Чонгука, который, стоит окну с водительской стороны подняться, передразнивает «культурное» так пискляво, как разве что в хентае разговаривают. — У меня слишком много вопросов, — выкручивая руль в ту сторону, в которую ему указывают, бухтит Тэхен под нос. — Начни с чего-нибудь, там сориентируемся, — говорит Чонгук, продолжая руководить «процессом» и заставляя Тэхена петлять по ярко освещенным узким дорожкам в поисках места под названием «Парковка для элиты типа тебя, чтобы школоту инфаркт не хватил». — Псих? — спрашивает Тэхен первое пришедшее на ум. — Дыксин пять лет подряд забирал корейское чемпионство в стантрайдинге и дважды — мировое, — заявляет Чонгук, и слова пропитаны таким неподдельным восхищением, что Тэхену аж малость завидно. Ложь. Не малость. — Рвал соперников просто всухую и такие крутые вещи творил, что у меня до сих пор волосы дыбом встают, когда я записи его выступлений пересматриваю. Но профессиональный псевдоним приобрел за то, что поставил абсолютный рекорд по количеству сломанных костей за один заезд. — А теперь сидит на шлагбауме? — вздернув бровь, интересуется Тэхен едко, ничего не в силах с тоном поделать. — Так себе карьерный рост для чемпиона. Паркуясь, он вскользь изучает уже стоящие тачки и тихо хмыкает. Элиты настоящей тут явно не бывает, потому что транспорт не то чтобы прямо крутой. Однако, в сравнении с теми спортивными агрегатами, что они видели на въезде, разница все же заметна — по крайней мере не несанкционированная сборка, а что-то из понятий прочного такого среднего класса. — Псих и Шадо создали это место, — говорит Чонгук. Стоит им остановиться четко параллельно нарисованным на асфальте белым линиям, он выбирается на улицу и у капота дожидается, когда Тэхен вырубит движок, отстегнется и вылезет из салона. Затем кивком указывает на одну из тропок меж деревьев, по веткам которых развешены голубоватые гирлянды, завораживающе подсвечивающие густую листву. Когда они теряются в высоких стволах и других посетителях, чье число с каждым шагом все возрастает, Чонгук продолжает: — Шадо — жена Психа. Тоже оторва та еще, но она не просто трюкачка, она прямо гонщица-гонщица, два года подряд золото брала в WMX и по мелочи еще кое-где отличилась, — в его тоне вновь скользит непомерное уважение. — Они и создали, и содержат базу кучу лет исключительно на свои деньги, так что занимаются всякой разнорабочей херней, когда тусовки выходят слишком массовыми и персонала элементарно не хватает, — Чонгук по сторонам озирается и улыбается широко, прежде чем в сторону Тэхена, рядом идущего, скоситься: — Кайфуют и ладно. Почему бы изредка и на шлагбауме не посидеть? Тэхен в жизни вслух не признается, что его отпускает. Не то чтобы брак хоть что-то гарантирует, конечно, но то, как Чонгук произносит реплики, гораздо важнее содержания — все с той же щедрой примесью восторга, но распаленной уже на двоих. — Нелегальщина? — гораздо спокойнее интересуется Тэхен закономерно, потому что задумка титулованной парочки звучит слишком хорошо, чтобы быть реализованной в условиях их страны на правах закона. Однако Чонгук торопится его разубедить: — Абсолютно законное место с пунктами медпомощи, командой пожарных и разрешением от администрации города, — говорит он, и чем-то сказанные самодовольно фразы даже напоминают хвастовство. В Чонгука, увлеченного рассказом, едва не врезается моложавая девчонка, однако он успевает ее заметить и, за плечи перехватив, не позволить втесаться носом ему куда-нибудь в ключицу. Тэхену приходится притормозить, пока девчонка рассыпается в извинениях и кланяется глубоко под смешки ее подружек, на что Чонгук лишь отмахивается, наказывает ей смотреть перед собой — чем сам буквально секунду назад пренебрег — и утягивает своего спутника дальше, продолжая повествование: — База — идея Шадо, Псих помогал баблом и организацией. Она сама начинала со стритрейсинга еще до того, как ее менеджеры из большого спорта заметили, и в свое время многие ее друзья похуярились на дорогах города, — последнее он говорит со скорбью, что мало похожа на ту, когда упоминаешь чужих людей. Видимо, вопреки отсутствия интереса к непосредственному участию в гонках, за культуру Чонгук все же болеет искренне. — Так что, когда они с Психом несколько раз подряд победили в мировых соревнованиях, заработали денег и поняли, что пора на покой, решили создать что-то вот такое, — он рукой обводит пространство вокруг них, пользуясь тем, что они не облеплены молодежью со всех сторон. — Не совсем спортивное, без всех этих жестких требований, а просто для фанатов. Но похожее по эпичности. Они подходят к круто уходящей вниз лестнице, возле которой плотный заслон деревьев редеет, открывая вид на долину, и Чонгук головой кивает вбок с улыбкой. Тэхен, едва оторвавшись от лицезрения непривычно довольного мужчины, аж рот приоткрывает от масштаба раскинувшейся в низине площадки с несколькими отдельными секторами, разграниченными нитками газонов и узкими искусственными водоемами. Он ближе к перилам подходит и цепляется пальцами за ледяной металл, корпусом вперед подаваясь, чтобы получше рассмотреть. Огороженная сеткой с колючей проволокой территория огромна — Тэхен видит цепочку прожекторов, что тянется вдоль полей поодаль, затем поднимается по холмам и отрезает прутьями стальных линий густой лес, за чьими кронами на темном небе видно марево ночного города, готовящегося ко сну в десятках километрах от движухи. Ближе всего к возвышению находится трасса, и это не простой кружок, ожидаемый от санкционированной парочкой гонщиков базы — внешним радиусом идет протяженный овал в пару-тройку километров длиной, а во внутреннем петляет несколько линий хитрой формы, видимо, для тех, кто не увлечен прямой ездой. Но даже не дорожное полотно самое примечательное. Прямо в конце лестницы, на ступенях которой Тэхен с Чонгуком замерли, мешая толпе сновать туда-сюда, начинается шеренга красочных, оформленных гирляндами и замысловатыми фонариками палаток, чем-то напоминающих те, что открываются в период рождественских ярмарок. С их места плохо видно, что именно там продается, но обоняние щекочет слабыми ароматами кофеина и выпечки. А проходящая рядом девушка, хвастающаяся подружке нашивкой для одежды, обернутой в полиэтиленовую упаковку, намекает, что и мерч какой-то тут тоже можно приобрести. Тэхен вновь уводит взор к основной трассе, изучая внушительные отдельные площадки, расположившиеся по углам от несколькоэтажных трибун вокруг центрального сектора. Там вместо фонарного освещения различимы добавляющие атмосферы «подполья» бочки с пылающим внутри огнем. Прищурившись, удается различить стайку мотоциклистов, которые выделываются трюками — те по виду ну очень опасные. — Тут всегда так оживленно? — спрашивает Тэхен у Чонгука и выразительно указывает взглядом в сторону «ярмарки», подразумевая толпу, что, будто высокая волна, «течет» от палатки к палатке. — Частенько. Но я давно не заставал настолько массовых тусовок, — кивает тот. — Я еще за пару лет до того, как в Штаты восстанавливаться уехал, стал появляться тут только по ночам. После возвращения был всего четыре раза, — он цыкает недовольно. — И тоже ночью. Спрятав ладони в перчатках в карманы куртки, Чонгук спускается вниз, безмолвно предлагая следовать за ним. — Напрягает народ? — интересуется Тэхен, поравнявшись с ним плечом к плечу и встав так близко, чтобы поднимающиеся люди сразу видели — уместнее обойти, чем вклиниваться между. — Люблю пустую трассу, — поправляет Чонгук. — Мне нравится мысли ветром выгонять, а когда тебя вечно малолетки без инстинкта самосохранения подрезают и провоцируют членами померяться, это так себе удовольствие. Он косится на трек, и, проследив за его взглядом, Тэхен замечает несколько десятков разбросанных тут и там цветастых автомобилей и кучу людей вокруг них. Большая часть зрителей стоит по бокам от асфальта в том секторе, где, похоже, обозначен старт, откуда то и дело трогаются пары тачек для совершения полного оборота по самому протяженному радиусу. Когда они преодолевают последнюю ступень, Чонгук на носочки поднимается, чтобы за головами окружающих рассмотреть вывески на палатках. Что-то обнаружив, он удовлетворенно кивает и начинает проталкиваться между другими покупателями. Тэхену стоит огромных усилий не потерять его сразу же, потому что численность посетителей — ну она просто аномальна. Навскидку целый квартал города решил провести вечер не дома перед теликом, а на отшибе. Стоит им пройти с десяток метров, как толпа как-то резко редеет. А после слух режет громкий женский голос: — Черепахи на горизонте! — вскрикивает женщина басовито, с отчетливыми хриплыми интонациями. Взгляд Тэхена сразу же мечется в ее сторону инстинктивно, и он успевает заметить указательный палец, которым говорящая задевает кончик носа продавца за прилавком красной палатки, пялясь ровно на Чонгука — как если бы молодую девчонку отчитывала и увидела того, кто гораздо интереснее нравоучений. В эту же секунду женщина ладонь к своему лицу подносит и показывает знак мира, растягивая кроваво-красные губы в широкую улыбку. Когда Тэхен с Чонгуком подходят ближе, она с места срывается: — Совсем о корнях забыл, кретин малолетний! Та, кто, по-видимому, и есть загадочная Шадо, преодолевает расстояние между ними в пару широких шагов и едва не сшибает Чонгука с ног, бросаясь к нему на шею, для чего тому приходится своевременно склониться. Контрасты между достаточно высоким крупным мужчиной и хрупкой низенькой женщиной смотрятся со стороны немного комично. Тэхен не сдерживает слабой улыбки, наблюдая, как Шадо лупит Чонгука по плечам крохотными ладонями, отчитывая его за то, что смел так долго не показываться на глаза. — Я всего два месяца в городе! — со смехом оправдывается Чонгук, пытаясь из аномально крепких для комплекции женщины объятий выбраться. — Знаю я, — бурчит та, все же отстраняясь. Она сдувает с лица иссиня-черные, явно крашеные пряди и подбоченивается, отчего полы ее кожанки широко расходятся, короткий топ обнажая. На плоском животе едва заметны очертания рельефа, да и ноги тонкие, светло-серыми потертыми джинсами обтянутые, выглядят худощаво, но не болезненно. А еще она кажется гораздо моложе своего мужа — если по Психу близкий полтинник читается сразу, то тут Тэхен дал бы максимум тридцатку, если бы не сетка морщин в уголках глаз, что и возраст выдают, и склонность к активному веселью. — Мне ребята доложили в тот же день, когда ты своего малахольного зверя обкатывать привез, — Шадо едко усмехается, когда Чонгук бормочет что-то, подозрительно напоминающее «одни балаболы кругом». — Ты почку ради ниндзя загнал? Чего сразу нормального не взял? — Жить хочу, — со смешком отвечает Чонгук, челку со лба смахивая. — Да и даже если бы я был настолько конченым, чтобы по серьезке заинтересоваться камикадзе, хаты моей прошлой на R-ку все равно не хватило бы. — Слил столько бабок в унитаз, — машет костлявой рукой Шадо и только в этот момент, кажется, замечает Тэхена, да так, что сразу вздрогнуть острым взглядом вынуждает. — О, а это у нас кто?.. Она голову к плечу склоняет, отчего ее прямые иссиня-черные волосы набок съезжают, цепляясь за клепки на кожаном вороте. Она щурит густо накрашенные черным глаза, внешние уголки которых природа приподняла гораздо выше внутренних, отчего выражение лица поистине напоминает кошачье. — Вы специально такие одинаковые? — спрашивает она, выразительно осматривая их очень схожие прикиды, а после руку Тэхену протягивает, прежде чем сладко произнести: — Шадо. — Тэхен, — он отвечает на приветствие с краткой заминкой, потому что в его среде нечасто вне деловых встреч женщины позволяют так к себе прикасаться, но, видимо, здесь подобное в порядке вещей. — Тэхен, — повторяет Шадо, обхватывая его запястье крепко обеими ладонями. Она прощупывает кожу так, будто хиромантией промышляет, только не зрительной, а тактильной, а после щурится хитро: — На чем ездишь? — Centodieci, — говорит Тэхен и тут же слегка морщится, потому что тиски чужих пальцев становятся совсем уж тугими. — Интересно, — на губах Шадо расплывается поистине дьявольская улыбка, того и гляди кровь с отбеленных клыков закапает. Однако она больше ничего не успевает сказать, Чонгук обрывает ее еще на стадии открытого рта: — Даже не думай, у него опыт нулевой. Шадо тут же Тэхена отпускает и вздыхает разочарованно. Смотрит на Чонгука и, бровь вскинув, ехидно любопытствует: — Почему ты всегда выбираешь видных, но скучных мужиков? — Потому что обожаю красавчиков с инстинктом самосохранения, — заявляет Чонгук как само собой разумеющееся. И какое счастье, что он не обращает внимания на лицо Тэхена, ведь первые эмоции тот вовремя скрыть не успевает — веки широко распахивает. Всего на секунду, но тот, кто смотрит прямо, — обязательно заметит. — Дерзкий мальчишка, — смеется Шадо. Она треплет Чонгука по волосам, для чего ей приходится на носочки подняться — и на высокой подошве массивных берцев она ну очень маленькая. Тэхен пристально наблюдает за тем, как его напарник не отшатывается, а снисходительную ласку легко принимает, еще и лыбится довольно, как кот, валерьянки пережравший. Где та грань, когда можно с Чонгуком начинать вот так свободно себя вести? Тэхену кажется, что этот квест гораздо сложнее поимки Двойки, ведь он видел всего пару человек, кто не боится лишних жестов в отношениях с Чоном. — Тебе как обычно? — кивком женщина указывает в сторону прилавка. Только в этот момент Тэхен замечает там несколько больших чанов, что стоят на газовых переносных плитах, на которых выдержан минимальный огонь. И обоняние сразу начинает щекотать ароматами цитрусовых, в которые идеально вмешивается терпкость корицы. — Я надеялся, что ты не убрала его из меню, — потирая руки, Чонгук подходит к палатке вплотную и, улыбнувшись молодой девчонке-продавцу — та сразу же взор отводит, смущаясь, — беспардонно заглядывает в «котлы». — Псих внезапно проникся твоими вкусовыми предпочтениями. Всегда знала, что он извращенец, но чтоб настолько… — становясь рядом с ним, саркастично выдает Шадо, а после к девушке обращается: — Милая, подгони нам стаканчик того, что без корицы, — пока продавец шуршит картонным стаканом, женщина к Тэхену обращается, голову к нему повернув и бровь, выбритую ближе к концу, высоко вскинув: — А тебе, Тэхен? — и имя произносит так сладко, тоном, близким к материнскому, отчего тепло в груди растекается давно уж незнакомое. Тэхен хочет опираться на многолетнюю, выдрессированную жизнью настороженность, но Шадо так доброжелательна и непосредственна, что у него просто не выходит. Или, быть может, во впечатлении роль играет то, как легко Чонгук в ее присутствии расслабился — а он ведь гораздо более осторожен с людьми, чем сам Тэхен, пусть на первый взгляд так и не скажешь. — Я не знаю, — растерявшись, Тэхен неловко с ноги на ногу переступает, руки в карманы джинсов глубоко пряча. — Милый! — Шадо восторженно в ладони хлопает. — Чонгук, он такой милашка! — Скажи это, когда он ствол достанет, — со смешком комментирует тот, принимая от девушки наполненный стакан в оранжевых тонах с сине-зеленой круглой эмблемой в форме мотоциклетного шлема. — Тоже полицейский? — сразу же понимает Шадо и, когда к Тэхену взор обращает, улыбается. — Мы любим полицейских, — она беспардонно перехватывает его под локоть и подводит ближе к палатке, чтобы ему стали лучше видны «товары». — Ты по сладкому или как Чонгук? — По сладкому. — Чудненько, — Шадо кивает энергично. — Мы все делаем на натуральном соке, который покупаем в проверенном месте уже много лет, — спешит она заверить, как если бы ждала от него какого-нибудь «фи», и начинает перечислять ассортимент, вместе с сортами свободной ладонью указывая на чаны поочередно, пока второй продолжает за Тэхена держаться, словно опасается, что он вот-вот сбежит: — Классика с апельсинами или грейпфрутами, на смородиновом соке, с концентрированным соком имбиря, мандариновый на меду, на соке белого винограда с яблоками и клубникой и для извращенцев… — она тычет указательным пальцем в самый правый, откуда стакан Чонгука наполняли: — без корицы, на соке совсем молодых ягод и с мешком гвоздики. — Очень вкусно! — возмущается Чонгук сбоку, на что Шадо только фыркает, отмахиваясь, и пытливо смотрит на Тэхена, дожидаясь решения. — С апельсином? — робко говорит тот, получая в ответ широкую улыбку и брошенное девчонке за прилавком: — Организуй, зайка. Пока Тэхен дожидается своего напитка, он не особо прислушивается к тому, как Шадо рассказывает последние новости Чонгуку — в речи слишком много терминов, абсолютно ему незнакомых. Он по сторонам озирается, глубоко вдыхает витающие вокруг ароматы, задерживается на беззаботных улыбках молодежи и отчего-то чувствует себя совершенно свободным. Даже скорбь, что за ребрами царапается уже несколько дней ненавязчиво, но без остановки, становится будто бы еще тише — практически незаметной. Когда ему вручают персональный оранжевый стакан, он тепло прощается с Шадо, что рассыпается в пожеланиях хорошо провести время, и следует по пятам за Чонгуком, который ориентируется здесь так, будто бывает ежедневно. — Шадо тебя не утомила? — спрашивает тот, стоит им немного отойти от толпы у «ярмарки» и оказаться практически в одиночестве на узкой аллейке, с одной стороны огороженной металлической преградой, за которой пропасть трассы начинается. — Она занятная, — остановившись у кованой решетки, достающей ему до талии, Тэхен локтем в прохладную сталь упирается и, не сводя взгляда с замершего рядом Чонгука, делает маленький глоток, после жмурясь от удовольствия. Он не может сказать, что это лучший глинтвейн в городе, потому что в принципе никогда горячим вином не увлекался, однако то, что настолько вкусных вещей давно не пил, — это стопроцентно. Яркий цитрусовый акцент чуть вяжет и так ярко бьет по рецепторам, что хочется от удовольствия застонать. — Я ее боюсь, — Чонгук спиной поворачивается к обрыву и, опершись на ограждение позади себя, ноги скрещивает, обхватывая стакан обеими руками. — Понятия не имею, откуда в ней столько энергии. — Ты ради мотоцикла квартиру загнал? — интересуется Тэхен тем, что привлекло его внимание в диалоге с женщиной. Но после о вопросе сразу жалеет, потому что с лица Чонгука вся расслабленность стремительно слетает. Он хмурится, касается стакана ртом и недолго смакует терпкий вкус на языке. — Ну… — заминается, губу нижнюю облизав. — На самом деле я ее загнал, потому что жить там больше не хотел, — он взгляд к небу уводит и головой слабо из стороны в сторону качает. — Но и из-за байка тоже, да. Тэхен тоже отвлекается от созерцания, на краткий миг внимание уделяя тачкам на трассе. Он щеку изнутри покусывает, думая, как продолжить разговор так, чтобы в очередной раз не нарваться на упоминание Хосока между строк. Он разумом понимает, что у каждого человека есть шрамы прошлого. Но эмоции с разумом редко под руку ходят. — Не самый рациональный поступок, — тянет Тэхен задумчиво. — Почему? — спрашивает Чонгук, вновь на спутника косясь. — Потому что я теперь живу не в трешке? — с улыбкой продолжает, и Тэхен тихо выдыхает, потому что на лице напротив рисуется веселье — пусть слабое, но лучше так, чем потаенная скорбь. — Если бы тебе предложили выбрать между твоей шикарной квартирой и твоей тачкой… — Я не люблю эту квартиру, — отрезает Тэхен, даже не пытаясь представить мук выбора, ведь знает точно важный для себя вариант. — Пусанскую любишь? — находится Чонгук, и вот тогда Тэхену приходится кивнуть. — И?.. И задуматься приходится — тоже. Озвученный Чонгуком выбор сложнее предыдущего, но и с ним определиться у Тэхена выходит быстро, стоит лишь представить, как почувствовалась бы вынужденная продажа машины. — Доеб снят, — вместо прямого ответа выдает Тэхен, и Чонгук цыкает, подразумевая что-то вроде: «то-то же». — Шумно так. К нему склоняются близко, чтобы шепотом по шее мурашки разогнать: — Слышишь собственные мысли? Тэхен поворачивается на тихий голос, мазнув кончиком носа по чужому, и в глаза пристально смотрит, прежде чем спросить ответно: — А как же «позволяю себе эмоции проживать»? — Вот это вот… — Чонгук, к неудовольствию Тэхена, зрительный контакт обрывает, отстраняется, руку приподнимает и крутит указательным пальцем над головой, — не про заглушить эмоции. Оно про не дать себе в них утонуть. Даже если все идет по пизде, нужно продолжать жить и хотя бы изредка окунаться в позитивную среду, — он усмехается и вкидывает поправку: — Только по нормальному позитивную, с чистыми эмоциями. Не то чтобы я против бухла в принципе, но ты откровенно борщишь в последнее время, — он вздыхает тяжело и бубнит под нос едва ли слышно: — Мы оба. Тэхену бы такого умника рядом лет пятнадцать назад, когда он искал позитив в рассыпанном на стекле белом порошке. Но лучше поздно, чем никогда, верно? — Почему это место помогает тебе? — спрашивает Тэхен, прекрасно понимая, что тут как с криком над пропастью — что-то вроде обмена опытом. — По двум причинам. Чонгук делает еще глоток из стакана, а после, повернувшись к трассе, опускается обоими локтями на ограждение и смотрит вдаль, изучая пристальным взором каждую мелочь. Он глубоко вдыхает, и Тэхен повторяет за ним, наполняя легкие ароматами глинтвейна, бензина, машинного масла, оттенков самых разных парфюмов проходящих людей. И эта взвесь опять дает единственную ассоциацию — свобода. — Во-первых, ностальгия, — размеренно говорит Чонгук. — Десять лет назад я проводил тут очень много времени. Видишь вот тот участок газона, — он ладонью ведет влево, и, проследив за направлением, Тэхен различает рядом с круглым треком широкую полосу газона. — Когда я только узнал об этом месте, была всего одна трасса — именно там. Простая, прямая, километра полтора в длину. Больше ничего: ни трибун, ни других развлечений. Да и постоянных клиентов человек восемь, — Чонгук улыбается с теми красками тоски, что не о плохом — она о приятном, но уже утраченном. — Ты видишь газон. Я вижу три месяца, потраченные на ремонт моего первого байка после того, как я нехило там так навернулся. — Ты же еще в Штатах учился, — Тэхен во все глаза смотрит туда же, куда Чонгук, отчаянно желая прочувствовать ту ностальгию, которой чужие слова насквозь пропитаны. Он завидует. Сильно. Совершенно не по белому, когда радуешься за другого человека. А так, когда хочется чужой опыт присвоить. Или хозяина опыта — тоже сойдет. И мысли снова не про чистые эмоции — точно не про те, которые лишь минутой ранее упомянул Чонгук. Но Тэхен слишком серым видит окружающий мир, чтобы придавать значение разнице. — Учился, — не спорит Чонгук. — Но мотоцикл был чужим, с техникой Люка я всегда старался держаться осторожно. А когда мы разбежались, у меня выпускные экзамены начались. Потом переезд домой, поступление, универ. Времени на дороги не хватало, — он усмехается тихо. — Свой собственный байк я купил только на втором курсе. Тогда же открыл для себя эту базу. — Что у тебя было? — с неподдельным интересом спрашивает Тэхен, тоже лицом к трассе поворачиваясь. Он принимает ту же позу, что и Чонгук, и тесно прижимается плечом к чужому, радуясь, что от него не пытаются отодвинуться. За последние дни что-то изменилось — что-то совсем крохотное, однако очень значительное. — Подержанный Yamaha бородатых годов, — отвечает Чонгук с бледной улыбкой и, голову опустив, следит за тем, как кончик его указательного пальца скользит по ободу стакана. — Я гораздо чаще его чинил, чем на дорогу выводил. Но любил его просто безумно. Тэхен внимательно наблюдает за прошлым, что читается в эмоциях задумавшегося о былом мужчины, и этот момент ощущается самым интимным из всего, что случалось с ними за все недели знакомства. Чонгук никогда не боялся распространяться о пережитом, он успел открыть о себе много разного, однако еще ни разу в этом не сквозило столько личного. Оно почти неуловимо, но все же отличается: место, тесно сплетенное с периодом взросления, его воспоминания о становлении, что-то по-настоящему хорошее, а не боль утрат и разочарований — все это чувствуется рубежом. Чонгук показывает ему не то, чем необходимо поделиться, он распахивает перед Тэхеном то, что совсем не обязательно, но просто хочется. Эти воспоминания — глубоко ценные. Те самые, которые, как бисер на леску, собираешь, складываешь в шкатулку и тщательно бережешь, чтобы в худшие моменты достать, полюбоваться и дать себе причину идти дальше вопреки всем трудностям. — А во-вторых? — Во-вторых, — Чонгук губу жует, кажется задумываясь над формулировкой. А после в темные глаза посмотрев своими — совсем уж черными, произносит: — Во-вторых надежда, Тэхен. Это место создали два обычных человека из самых посредственных семей. Они просто очень любят свое дело, добились всего с нуля и в итоге внесли в мир что-то настолько грандиозное, — он взором обводит окрестности, безмолвно толкая повторить следом. — Здесь бывают люди совершенно разных сословий и возрастов. У них в жизни может твориться полный трешак, но они улыбаются, потому что уверены, что завтра обязательно настанет, — он вновь делает крохотный глоток, прежде чем закончить мысль несколько тоскливо: — Обычно я легко иду вперед. Меня даже торкает разного рода грязь, потому что она про первобытную честность. Но… Иногда мне кажется, что все бесполезно. Что человечество пало слишком низко и смысла держаться за хорошее просто не существует. И вот тогда я ищу надежду в подобных местах. В опустившихся уголках губ на чужом лице Тэхен очень быстро читает, о чем Чонгук в эту секунду думает. И он тоже остатки былого веселья сразу же утрачивает. Не только потому, что по Мару и сам скорбит, но и потому, что прекрасно знает — те, кто под началом Цербера работали гораздо дольше, оплакивают женщину намного сильнее. И шум вокруг перестает заглушать поганые мысли. — Расскажи мне что-нибудь о Мару, — просит Тэхен. — Например? — Не знаю, — он плечами жмет, прежде чем сладость глинтвейна по горлу пустить. Он языком губы облизывает и предлагает: — Что-то, что ты навсегда о ней запомнишь. Чонгук хмыкает. Отворачивается от трассы, чтобы взглядом пробежаться по толпе. Тэхен делает сразу так же, чтобы не терять возможность наблюдать, и если его спутник предпочитает изучать других людей, то он сам — любой эмоциональный излом на миловидном лице. — Когда я убил ту девчонку… — Чонгук запинается посередине реплики и так и не продолжает. Но Тэхен моментально понимает, что подразумевается. — Мару тебя вытащила? — подталкивает Тэхен наводящим вопросом, когда пауза затягивается. Чонгук кивает. — Я тогда заявление написал, — он улыбается горько, слишком в воспоминания погружаясь. Он ерошит волосы, растрепывая челку, а после свободную от стакана руку по шву роняет, как если бы силы последние покинули. — Меня тогда порядочно накрыло. Я хотел уйти. Тэхен вздрагивает от прохлады, что по позвоночнику стекает, потому что пусть и невольно, но он все же представляет, что случилось бы, поступи Чонгук тогда так, как говорит. В напарники ему бы попался совсем другой человек. Они с Чонгуком вряд ли смогли бы хоть где-то пересечься, а даже если так, вряд ли бы и тогда познакомились. Жизнь осталась бы такой же понятной, как было до. Вот только… Она бы вместе с тем сохранила и те оттенки серости, от которых в воображении Тэхена смердит затхлой сыростью. — Что Мару сделала? — Порвала мое заявление. Убедила тогдашнего начальника дать мне неделю выходных, а потом сама об этом пожалела, потому что обратно меня пришлось тащить силой, — последнее слово с губ Чонгука срывается вместе со смешком. Насквозь горьким. — Не хотел возвращаться? — Я всю неделю прорыдал, — не боится признаться Чонгук, но после сказанных слов смотрит пытливо, будто ждет, что его за всплеск эмоций осудят. Но Тэхен многое бы отдал, чтобы выстрадать скорбь так же. Но он носит ее внутри, позволяя черни разъедать внутренности методически день изо дня. Секунда за секундой его душа разлагается кусочек за кусочком, чтобы после ничего, кроме падали, не осталось. — Она привела меня в зал славы, — продолжает Чонгук, не дождавшись комментариев. — Был там? — Только в Пусане, — отвечает Тэхен и морщится, вспоминая тот визит. Большие комнаты, где собраны экспонаты-фотографии всех погибших на службе полицейских, — так себе удовольствие. Даже если не до конца проникаешься чужими судьбами, скопление сотен смертей, среди которых много знакомых лиц, — весомый удар по любой психике. — Наш больше, — озвучивает Чонгук то, что Тэхену и так известно — он слышал, что зал славы в Сеуле настолько громадный, что всех жертв улиц в погонах хватило бы на целый маленький колумбарий. — Сходи как-нибудь. Нормально так мозги на место ставит. — Зачем она тебя туда водила? — На экскурсию. Водила меня от фотографии к фотографии, рассказывала о причинах смерти и семьях погибших, — Чонгук заминается, губу покусывает рядом с пирсингом, отчего слышен тихий стук металла о зубы. И говорит полушепотом: — А потом привела к последней… — Кто это был? — Сон Мару, — Чонгук смотрит Тэхену в глаза и выглядит таким больным, будто лихорадкой резко накрыло — вокруг радужки даже в темноте вечера заметны покраснения, а нижние ресницы повлажнели. — Она создала собственный экспонат, пока я отдыхал, и придумала историю, которую говорили бы, если бы я не выстрелил. Тэхен понятия не имеет, правильно ли поступает. Но все же он перехватывает стакан только правой ладонью, чтобы опустить левую и коснуться костяшками пальцев чужих — на контрасте с его кожей чертовски теплых. Он знает, что жест поддержки могут не принять. Он этого ждет, предвкушая, как демонстративная дистанция полоснет по сердцу похлеще скальпеля Двойки. Но все равно идет на риск, потому что просто не может иначе. Однако страшного не происходит. Чонгук застывает без единого движения, но это длится не так уж долго — всего пару секунд. Он взгляд уводит, обрывая зрительный контакт, но все же руку не убирает. Он пальцы чуть раздвигает, цепляет указательный Тэхена своими средним и большим. Это мало напоминает настоящее касание — они задевают друг друга тыльными сторонами ладоней, и едва ли контакт можно назвать таким уж тесным. Но даже так — это лучше, чем секс. Сбоку раздается тихое хихиканье проходящих мимо девчонок, и, заметив, что те косятся в их сторону, Тэхен весь внутренне сжимается, потому что ему хочется отдернуть кисть чисто инстинктивно — он ведь всю жизнь поступает именно так, прячась от камер, людей и себя самого. Но Чонгук, как водится, весь фоновый шум игнорирует. — Теперь рядом с «Сон Мару» напишут еще и «Цербер», — просто говорит он, чуть ведя одним из пальцев вверх, чтобы погладить заледеневшую кожу Тэхена. — Тогда этого прозвища еще не было. — Оно ей подходило, — выдает Тэхен безмерно хрипло, и не только потому, что он немного в прострации. — Подходило, — кивает Чонгук согласно. Наверное, малолеткам со стороны показалось чужое невинное касание даже чем-то про любовь. Молодые особы вообще склонны все романтизировать. Вот только легкое поглаживание — это про гораздо большее, чем просто потребность коснуться. Оно про смирение с тем, что как раньше уже не будет. Оно про сужение радиуса дистанции и про рост — доверия. Оно про вину, что поделена ровно на двоих. И оно, конечно, про долг. Про молчаливое обещание, которое гораздо громче того, что они давали друг другу в похожей ночи. Оно про то, что теперь они обязаны довести дело до конца и взыскать с того, кто повесил им на плечи груз утраты, вынудив тащить на себе вплоть до могильной плиты.