Пароксизм ненависти

Лопатки встречаются со стеной с глухим шорохом куртки о пошарпаные обои. Вместе с щелчком закрытия двери тухнет тусклый свет подъездного коридора, утяжеляя густую тьму сбивчивыми дыханиями. — Полегче, ковбой, — смеется Чонгук. Он голову запрокидывает, позволяя губам Тэхена рассыпать метки по шее, что обязательно проявятся красной мозаикой поутру. Он вслепую водит рукой по стене и, нащупав выключатели, прожимает удачливо тот, что зажигает блеклую светодиодную ленту по периметру потолка, а не те лампы, что сразу обожгли бы яркостью глаза. И после выдыхает, совершенно противореча тому, что сам к шарящим по телу ладоням ластится: — Мы вроде собирались поговорить. Тэхен проникает под его майку и слышит тихое шипение, ощущая, как под кончиками ледяных пальцев кристаллизуются мурашки. Он очерчивает напрягшийся живот, прослеживая линии четче обозначившегося пресса, и хватается за строгий ремень, чуть оттягивая, чтобы сразу же опуститься еще ниже — за пояс джинсов. — Я не мешаю, — хрипло шепчет Тэхен, цокая ногтем по пряжке в цвете серебра. Он улыбается, смещаясь пальцами к ширинке синхронно со скольжением языка по сонной артерии, и продолжает, надавливая: — Говори. И да, был такой моментик — они не разъехались по домам после трека только потому, что «есть важная тема без лишних ушей». Но не то чтобы Тэхен и до этого предложения не прокручивал в мыслях разного рода разврат, едва справляясь с вождением. Полночи, проведенная на базе гонщиков, где повсеместно царит адреналиновая свобода, даже вопреки все еще скребущейся в груди скорби, сделала свое дело — ну невозможно наблюдать за смеющимся Чонгуком, слушать истории из его прошлого, касаться с каждой минутой смелее, потому что пресечь совсем не пытаются, и не предвкушать сладкие стоны и таящийся в ночи жар удовольствия. Сначала они еще недолго обсуждали Мару — вспоминали веселые случаи, насквозь пропитывающиеся тоской в интонациях. Следом как-то незаметно перешли к нейтральным аспектам службы, а после и вовсе отошли от официоза, углубившись в повседневность. Тэхену мало что было рассказать о себе адекватного, но и у него нашлась парочка занятных ситуаций, так что постепенно атмосфера выровнялась, с грусти вновь метнувшись к какой-никакой, но все же радости. Ближе к полуночи Чонгук познакомил его с женщинами из того его прошлого, что десяток лет насчитало. В первые минуты Тэхен напрягся, потому что две похожие чертами и обтянутые в защитную кожу брюнетки смотрелись адски горячо, а объект его воздыхания все еще не считает мужчин единственным вариантом. Однако потом Минсо и Минчэ — они даже в именах малоразличны, не только во внешности — смачно так засосались у них на глазах. Ревность поутихла. Она испарилась вовсе, когда давние знакомые Чонгука, оторвавшись друг от друга, щедро отвалили комплиментов «новому хахалю старого приятеля», а тот, кому приписали не-просто-секс, ничего вновь не оспорил. А потом начали сыпаться подробности из тех времен их существования, когда главной проблемой была успеваемость по сыскному делу. До службы в полиции. До взрослой жизни со всеми ее разочарованиями. До Хосока. Тэхен плавился от трепета, слушая бесхитростный «компромат» Минсо и Минчэ о том, кого до щемящей в груди тоски захотелось узнать именно таким: аномально легким на подъем, свободным, немного застенчивым, кто пусть за словом в карман никогда не лез, но сходу поддавался смущению, если звучало что-то откровенное. Он наслаждался сладкими подробностями и искренним смехом, ощущая давление на плече, куда Чонгук положил руку, да так и оставил, и в какой-то момент Тэхен поймал себя на отчетливой мысли: Быть может, поимка Кукловода — все же равнозначная плата за то, чтобы лицезреть все, в слова облаченное, собственными глазами? Ему понравилось думать о том, что, если бы он поступил много лет назад именно в сеульский универ, все могло сложиться иначе. Понравилось верить, что тогда он не прошел бы мимо и обязательно узнал бы гораздо раньше, каково ощущать тех самых бабочек в животе, о которых слагают так много легенд в романтической литературе. Быть может, случись их с Чонгуком первая встреча в шальные двадцать с хвостиком, эти насекомые не мимикрировали бы под хищников, подобно каким-нибудь псевдосфексам. Но у Тэхена хотя бы есть сейчас. Многие лишены и этого. Под аккомпанемент тяжелого дыхания Тэхен сдирает куртку с Чонгука, и та валится на пол. Снизу раздается недовольный мявк, а ноги касается пушистое тело кота, который, забив на «обидки» на хозяина, все это время требовал ласку громким гурчанием, но его не сразу заметили. Тэхен хрипло смеется, прикусывая кожу Чонгука над сонной артерией, а после шепчет едва слышно, губ не отрывая: — Сейчас он еще больше меня возненавидит. — Не возненавидит, если впишем его в тройничок. — Фу, — выдает Тэхен брезгливо, чуть отодвигаясь, но руку не отнимает, лишь давит на плотную джинсу, чувствуя под ладонью твердый интерес. — Ты хоть иногда ради разнообразия можешь так мерзко не шутить? Чонгук голову запрокидывает, с его губ срывается тихий стон, и Тэхен никак не может насмотреться. Буйство гормонов кажется ему настоящим сумасшествием, чем-то сродни психиатрическим диагнозам, когда навязчивые мысли вытесняют все мало-мальски важное — что-то вроде ОКР или даже параноидальной шизофрении, вот только фиксация не на чем-то поганом. Снова отвлекает кошак. Вклинивается между ними, ластится, и Тэхену его хочется потискать, потому что выпрашивает тот внимание звуками крайне жалобными, и вместе с тем придушить, ведь он тут, вообще-то, занимается почти тем же самым — требует себя замечать. — Он не успокоится, — уведомляет Чонгук тоном пересушенным и смотрит из-под дрожащих ресниц, вновь обжигая горячим выдохом на очередное движение упорной ладони. — Через минуту начнет клыки об тебя точить. Тэхену все же приходится отстраниться, пусть шаг назад ему дается так тяжело, будто он цепи кованые разорвать голыми руками пытается. Он с пристальностью одичавшего хищника следит за тем, как Чонгук подхватывает Пса, чтобы в комнате его закрыть, и, стоит двери захлопнуться, опять пригвождает мужчину к стене, обрушиваясь губами на слишком чистую шею. Вой кошака, который когтями старается себе «прорубить» окно пусть не в Париж, а всего лишь в коридор, подпитывает голод до чужого тела. Тэхен скидывает куртку к другой — что уже у ног мешается, — тянет майку Чонгука вверх; тот руки поднимает, помогая себя от лишней тряпки избавить. Ткань путается, цепляется за свежий бинт на запястье, и они случайно и очень так нехило задевают висящую рядом полку. Та оказывается неожиданно хлипкой — с громким треском одна из горизонтальных перекладин валится на пол. Раздается отчетливый звук крошения стекла о напольную плитку, и не сговариваясь они оба смотрят вниз. В ноздри врывается такой резкий концентрат парфюма Чонгука, что моментально начинает кружиться голова. И Тэхен, кажется, падает в полный катарсис, потому что даже едким запах все еще действует на него похлеще любого афродизиака. — Блядь, извини, — Тэхен смеется, посмотрев Чонгуку в глаза, но лишь секунду, прежде чем вернуться к вылизыванию шеи. Он возносит хвалу мирозданию за то, что от обуви ни один из них не избавился, потому что его совсем не страшит риск утопить осколки в обнаженных ступнях. Он не может остановиться. Никак. Это физически невозможно. Думается, что даже если бы ему руки сейчас оторвали, он бы все равно нашел способ. — Мы тут задохнемся, — стонет Чонгук, когда зубы слегка царапают его под челюстью. Тэхен отстраняется, вдыхает глубоко, делая это специально как можно громче, и расплывается в улыбке шальной, что вряд ли хоть чем-то напоминает здравую. — Мне нравится, — заявляет он, и это даже на долю не лукавство. Ему хочется забить ярким ароматом легкие, удушиться им, будто тесным коконом, пустить его по вене прямиком в сердце. Краем глаза Тэхен мажет по зеркалу, и улыбка его становится куда шире. Он дергает Чонгука за талию, разворачивая так, чтобы взглядами схлестнуться в отражении, и грудью к спине прижимается, носом утопая во вьющиеся волосы за ухом. Он снова тянет запах носом и жмурится блаженно, притираясь тазом к ягодицам. Лучше в этой жизни уже не будет. — Очередной попсовый кинк? — с глухим смешком выдает Чонгук. — Похоже на то, — не спорит Тэхен, проводя ладонью по мышцам пресса и внимательно следя за тем, как живот поджимается, косые красиво напрягаются, требуя немедленно их облизать, а татуировка на зубчатых извивается на контурах рисунка подобно раздраконенным змеям. — Ты гребаное совершенство. — На себя посмотри, — сбросив перчатки, Чонгук руку назад заводит; его пальцы зарываются в волосы Тэхена, оттягивая корни до глухой боли. Когда рядом с его ухом вновь показательно запахом легкие забивают, с его губ срывается очередной смешок: — Ты прямо как в омегаверсной манхве, — тянет он издевательски, а после, тон понизив, хрипло шепчет: — Трахни меня, альфа. — Звучит потрясающе. Тэхен слабо улавливает отсылки к очередным задротским увлечениям Чонгука, но по кончики волос тонет в провокационной просьбе, произнесенной в той самой тональности, от которой все предохранители срубает к чертям — с вибрирующей по коже мурашками рычащей «р». Другую ладонь Чонгук заводит за спину, втискивает ее меж их телами, чтобы надавить на ширинку Тэхена, сорвав с покусывающих мочку уха губ жаркий выдох. — Да, вот так, — поощряет Тэхен, ртом переходя к изгибу между плечом и шеей, и цепко следит за чужим лицом в отражении, таз немного назад отводя. — Ты должен мне двести баксов, — уведомляет Чонгук, и к концу фразы его голос звучит безбожно хрипло, стоит подцепить ногтями штанги в его сосках. Он чуть изгибается и, пока ладони Тэхена ползут по его животу вниз, дергано вытаскивает ремень из пряжки, что, наверное, неудобно из-за положения, но кому какое дело до мелочей вообще. — Все, что хочешь, — заполошно шепчет Тэхен, расстегивая джинсы Чонгука, и, когда ощущает ладонь под собственным бельем, стонет вместе с едва различимыми словами: — Я дам тебе все, что ты хочешь. — Ты зря такими словами бросаешься, — реплика Чонгука тонет во вжике ширинки. Он голову на чужое плечо откидывает и глаза блаженно прикрывает, стоит высвободить до болезненного налитый член и туго обхватить кулаком у основания. — У меня крыша из-за тебя едет, — признается Тэхен, ведя ладонью вверх. Чонгук морщится от сухости, но тут же тихо стонет, когда пальцы задевают штангу пирсинга под уздечкой и накрывают головку. Тэхен едва слышно выдыхает, когда проворная ладонь между их телами все же опускает джинсы с бельем ниже, и резче ведет кулаком, тазом подаваясь навстречу. — Если однажды я загремлю в дурку, это будет всецело твоя вина, — продолжает он отрывисто. Они вновь сталкиваются взглядами на амальгаме, и если Чонгук лишь немного веки приподнимает, то Тэхен смотрит внимательно, пристально, чтобы не упустить и крохи блеска в почти невидных за пушистыми ресницами зрачков. От его слов миловидное лицо преображается, в чертах легко читается удовлетворение, и приходит очень быстрое понимание — все разы, когда смелые и честные реплики о рождении привязанности звучали вслух, кое-кто злился вовсе не потому, что это куда-то там не вписывалось. Напротив, Чонгуку так сильно нравится сказанная в лоб личная откровенность, что он, похоже, просто не знает, как с ней справляться. И пусть это все еще не про гарантии, не про взаимность и тем более не про надежду на потрясающий эпилог их знакомства, Тэхен готов балаболить подобную чушь без умолку, даже если открывшаяся лишь на миг уязвимость быстро сменяется жаром неодушевленной похоти. Гори в глазах Чонгука натуральный огонь инквизиции, он и тогда бы добровольно ступил бы на кострище и после обязательно повторил. Снова и снова. Раз за разом. Пока пламя все кости бы в пыль не перетерло. Тэхен ускоряет темп, ведя носом по взмокшей шее, и помогает делать себе хорошо рывками бедер. Напряжение между ними настолько густое, что впору по зеркалу расползтись ниткам трещин, а желание стать ближе прямо сейчас так сильно и болезненно, что в какой-то момент он клянет мироздание за то, что быть геем чертовски неудобно с точки зрения физиологии. Но будь у Тэхена выбор, он все равно возвел бы на алтарь дискомфорт — ради правильного человека. Другой рукой он ползет по животу вверх, проводит ладонью по тяжело вздымающейся груди, задевая невзрачный кулон со знаком мира в круге, и, наконец достигнув шеи, окольцовывает ее пальцами под кадыком; Чонгук вжимается затылком ему в плечо, судорожно дыша и теряя зрительный контакт — он губу закусывает, взглядом очерчивая рельефную от вздыбившихся вен кисть, и сглатывает гулко. — Что у тебя с суевериями? — произносит он куда более хрипло, когда Тэхен ему на горло давит чуть сильнее. — М? — непонимающе отзывается тот и языком громко цокает, когда Чонгук вперед подается, тесное «рядом» разрывая. Однако пока тот выдвигает один из ящиков тумбы у зеркала и бренчит там чем-то металлическим, находится время тоже снять майку, чтобы после — кожа к коже. Когда Чонгук выпрямляется, Тэхен сразу же привлекает его к себе и почти обжигается жаром чужой спины, когда грудью плотно прижимается. Он не успевает вернуться к члену, замечая в отражении поднятую Чонгуком ладонь. Там на указательном пальце висит тонкая цепь, с двух сторон которой раскачиваются массивные металлические кольца, что явно какая-то не самая эксклюзивная бижутерия, но широкое остроконечное плетение в цвете серебра, чуть потемневшего в выемках, все же смотрится вполне симпатично. Понимание приходит немедленно и оседает на губах Тэхена хитрой улыбкой. — Твое? — уточняет он все же. И ради Чонгука он никогда не нацепит на себя что-то, что могло принадлежать Хосоку или еще какому-то мужику из его жизни — Тэхен надеется, что только в прошлой. — Лет пять назад я носил их на всяких андеграундных тусовках. Такого пояснения достаточно. Он надевает кольца, не отрывая взгляда от Чонгука, который с такой жадностью наблюдает за тем, как массивные ободы ползут вниз по указательному и среднему пальцам, словно речь не об эстетике, а о неминуемой смерти или типа того. Украшение оказывается чуть великовато, но не настолько, чтобы опасаться при любом лишнем движении потерять. Когда кисть возвращается на шею, Чонгук завороженно смотрит на врезающуюся в кожу цепь, стоит Тэхену пальцы широко развести. Он стонет глубоко, и бедрами навстречу подается, когда вторая ладонь смыкается на члене и ведет резковато. Чонгук больше не ловит чужой взгляд, фокусируясь на руке на горле, и это со стороны кажется немного безумным. Как будто рубильник какой щелкнули, возведя жажду до абсолюта. И что уж скрывать: если за прошедшие недели некоторые пренебрежительные реплики знатно так потрепали эго Тэхена, то сейчас все становится на свои места — шов за шовчиком, заплатка за заплаткой. Трение и в его паху возвращается, и Тэхен стонет сдавленно, сильнее шею Чонгука сжимая. Он на носочках поднимается, угол меняя, чтобы хоть немного удобнее стало, и стискивает зубы, качнув бедрами, когда хват чужой руки становится грубее. Они не занимаются любовью — кажется, их истории вообще не суждено стать про это светлое чувство. Они даже не трахаются, они будто выдирают друг из друга одиночество, стараясь привнести на его место что-то приятнее, но что именно — так и не определились. С каждым возвратно-поступательным зрачки Чонгука становятся все темнее, наливаются чернотой, и Тэхен все больше видит в них свое отражение, которое не про порыв чем-то поделиться, а про голод. Про желание себе побольше без права возврата отобрать. Про высшую степень эгоизма. Тэхен стискивает пальцы на чужом горле, ощущая дрожь приближающегося оргазма в крепком теле. Касается губами края челюсти Чонгука, докуда может дотянуться, и вместе с ритмом ладони и бедрами толкается резче, подстегивая мышечные спазмы удовольствия. Тэхен не успевает даже плеснувшую сперму по члену Чонгука размазать равномерно, когда движения у его паха прекращаются за пару секунд до финала. Он не таит разочарованного стона и едва удерживает равновесие на ослабевших ногах, когда мужчина из его объятий выворачивается. Быстро подтянув джинсы, но не потратив и мига на то, чтобы их застегнуть, Чонгук усаживается на тумбу у зеркала, отчего какое-то барахло оттуда валится на пол. Он ногами опоясывает чужие бедра, на себя дергает резко, и Тэхену приходится руку выставить, чтобы не свалиться. С его губ рвется смешок, когда его изгвазданные пальцы оставляют по зеркалу белесые разводы, но тот сразу же сменяется глубоким стоном, вторящим вернувшемуся на член приятному трению. Другой ладонью Чонгук в его волосы зарывается, лбом ко лбу прижимается и в глаза расфокусированные смотрит пристально. Он все еще дышит тяжело, глотая чужие жаркие выдохи, и кулаком по стволу водит с оттяжкой, грубостью впрыскивая в кровь еще больше адреналина. Все теми же влажными пальцами Тэхен в его бедро вцепляется и, другой рукой в стену рядом с зеркалом упершись, сверху нависает. Он быстро возвращается к предоргазменному состоянию и никак не может сдержаться — рвет зрительный контакт, сползая взором ниже. Он облизывается, пялясь на приоткрытый рот Чонгука, и не поддаться эгоистичному желанию на последних толчках в кулак для него соразмерно тому, чтобы собственными зубами перегрызть себе вены. Он правда старается. Изо всех своих жалких сил. Но у него так и не выходит. И, кажется, в этот момент рождается новая традиция. Быть может, даже очередное правило, которое Тэхен точно после возненавидит, но без которого ненавидеть придется уже себя. Между их лицами втискивается ладонь, и он прижимается губами к собственным костяшкам, ощущая языком терпко-солоноватый вкус. Секунды оргазма так сильно его размазывают, что после он не может сказать точно, ответили ли ему через преграду на самом деле или это просто дорисовало его воображение. Они замирают ненадолго, пока бешеные сердцебиения успокаиваются — ладонь Чонгука все еще на паху Тэхена, пока тот в ответ зажимает ему рот, позволяя дышать лишь носом. Разве что друг другу в глаза теперь они смотрят осмысленно, без пелены нахлынувшей страсти. Когда пальцы Тэхена обессиленно сползают с чужих губ, а лоб утыкается во влажное плечо, Чонгук тихо смеется, переставая стискивать ногами чужие бедра. — Отлично поговорили, — выдает он глухо — тоном, о воде молящем. Тэхен лицо приподнимает, носом ведет по взмокшему виску и слабо целует ниже скулы — уже не о голоде рассказывая, а переполняющую его нежность хоть немного выплескивая. Татуированные пальцы его по голове гладят ласково, и хочется по-кошачьи заурчать, глаза блаженно прикрыв. — Замечательно, — вторит ему Тэхен тоже со смешком. — Но я не договорил. Вопрос про «альф» и «трахни» еще не решен. Ответом служит приглушенный хохот. Обсудить важное у них получается лишь часа через полтора — после быстрой уборки в коридоре, первого душа и душа второго, унесшего водой в слив телесную память о том, что происходило между. Натянув на голое тело джинсы — белье оказалось безбожно испорчено еще вначале и отправилось в стирку, — Тэхен расхаживает по небольшой спальне Чонгука, прислушиваясь к тихому урчанию Пса, уставшего надрываться дикими криками после того, как его выгнали из комнаты и долго туда не пускали. Он изучает мелочи интерьера — зарубки личности хозяина, которых критично мало, но даже среди крох пепла можно обнаружить золото, если постараться. — Намджун подозревает тебя в связи с Двойкой, — дав ему лишь пару минут молчания, говорит Чонгук едва слышно, практически не тревожа тишины ночи, но Тэхен все равно вздрагивает и застывает. После бешеной страсти и ряда очередных очень важных для бытия выводов «самое время» обсудить реальность. Тэхен глубоко вдыхает, бегая взглядом по названиям талмудов на полках — большая часть из них впечатана в обложки не на корейском. Он позволяет выдоху сорваться с губ хриплым смешком и достает одну из книг, которую в этой квартире уже как-то видел. Брови к переносице сдвинув, он читает английское наименование. Его знание языка в области специфических терминов не то чтобы прямо крутое, однако центральное слово на переплете слишком уж популярное, да и автор весьма известен — Блейлер довольно громкое имя как в узких кругах, так и в широких. Тэхен поднимает взгляд к полкам и хмурится сильнее, замечая еще несколько изданий по той же тематике, среди которых три на языке англосаксов и два — на корейском. — Что у тебя за фетиш на шизофрению? — спрашивает он, книгу приподнимая, чтобы сидящему на кровати мужчине было видно. — Ты меня не услышал? — не ведется Чонгук на попытку отвлечь. — Намджун подозревает тебя в связи с Двойкой. Тэхен снова вздыхает, перелистывая страницы, но совершенно не пытаясь уловить хоть одно слово контекста. Он с хлопком закрывает издание в болотно-зеленой обложке и, вернув его в прореху между остальным набором научпопа, оборачивается. — Я предполагал, что так будет, — жмет он плечами, встретившись взглядом с Чонгуком, который, прикрыв пах одеялом, сидит по-турецки в постели и наглаживает распластавшегося рядом кота. — В этом есть логика. Он не просто предполагал, он этого ждал, особенно после того, как Чонгук ткнул ему в лицо совпадением временных отрезков между смертью Кукловода и переводом Тэхена в Сеул. Его не начали подозревать раньше — ну или просто замалчивали это — только потому, что о его роли в расследовании дела Пусанских кукол не трубят из каждого утюга. Но после убийства Мару причастность кого-то из полицейских очевидна, так что… Для их коллектива Тэхен самая удобная кандидатура, если сфокусировать взор следствия исключительно на второй группе — работает в отделе меньше всех, всегда держится особняком, отношения наладить стремится не особо. На месте Намджуна он и сам бы в первую очередь обратил внимание на себя. — Это ведь началось после смерти Мару? — уточняет Тэхен, даже если ответ ему очевиден. Чонгук без экивоков кивает. — Когда ты об этом узнал? — Утром, — тот вновь не юлит. — Намджун вызывал меня на приватный разговор. Это бьет по Тэхену неожиданно хлестко — четкое понимание, что всего пятнадцать часов назад ему откровенно в глаза солгали. Ему наплевать на то, что думают и делают его коллеги, в конце концов, он не собирается долго кабинет с ними делить, но Чонгук… Тэхен отворачивается, чтобы спрятать недовольство, в чертах оседающее бесконтрольно, — не уверен, что Чонгук подобное оценит. Между ними все еще нет ничего серьезного, чтобы отчитываться за каждый шаг. Между ними всего лишь что-то без четкого определения и без каких-либо правил, кроме разве что парочки ублюдских — не целоваться и не давать конкретных названий вслух. Тэхен понятия не имеет, откуда взялся второй закон, они ведь с самого начала ничего не обсуждали, но нутром чует, что сформулированного в словах ярлыка Чонгук не оценит тоже. И все происходящее очевидно хрень какая-то, но как бы Тэхену ни хотелось что-то исправить, он абсолютно не представляет как. Проще притвориться, что его все устраивает. Пока не задал вопрос, не получаешь тот ответ, который меньше всего хочешь слышать. — Можно? — в попытке хоть как-то отделаться от поганых мыслей спрашивает Тэхен, подходя ближе к полкам. Он проводит кончиками пальцев по опущенным изображениями вниз рамкам, что привлекли его внимание еще в первую ночевку в этой квартире, но трогать которые он без разрешения так и не решился. За спиной тихо угукают, и он слабо улыбается, прежде чем сгрести фотографии и, усевшись беспардонно на стол, изучить их, прищурившись — в почти полной тьме приходится напрячь зрение. Первым снимком оказывается тот, который Тэхен уже видел — напоминающий об отношениях Чонгука и Хосока. У себя в квартире, когда только знакомился с жизнью обоих Чонов, он не особо внимательно рассмотрел два улыбающихся молодых лица, потому что уже тогда ревновал, пусть отчет себе в этом еще и не дал. Сейчас Тэхен эту оплошность исправляет, вгрызаясь взглядом в чужие довольные черты. Да, теперь он ревнует куда больше — челюсти ноют оттого, как сильно он их сжимает. Но узнать детали ему хочется категорически, так что он задвигает поганую эмоцию подальше. И нет, ему нужны подробности не об отношениях двух Чонов — спасибо-пожалуйста, но он как-нибудь переживет белые пятна этого контекста. Ему чертовски хочется понять, каким Чонгук чувствовался в те времена — когда люди казались добрее, проблемы были проще, а шрамов на теле насчитывалось куда меньше. Беззаботность на юном лице Чонгука грызет сочувствием по ребрам, и Тэхен хмурится оттого, что ему вряд ли когда-то удастся лицезреть подобное в реальных чертах, а не просто в краске, впечатанной в фотобумагу. Мальчишка, что смотрит добро с картонной памяти, давно мертв. И дело не в только Хосоке. Не только в том, что они больше не молодые с планами и перспективами. Суть в том, что Судьба, как любит выражаться Чонгук, сука подлая и умеет первоклассно разочаровывать, вырубая под корень любые детские мечты. Кому, как не Тэхену, знать наверняка. — Зачем ты ее хранишь? — спрашивает он, демонстрируя Чонгуку фотографию. — Как напоминание, — отвечает тот, почесывая кота за ухом. На Тэхена он не смотрит — пялится в упор на животину; тот, лапами передними на колено хозяина взобравшись, тянется мордой вверх, стараясь лизнуть человеческий нос. — О том, как было хорошо? — чтобы придать тону равнодушия, Тэхену приходится очень постараться. Когда Чонгук все же на него взгляд поднимает, веет таким ощутимым холодом, что Тэхен не может сдержаться и плечами ведет, понимая предельно, что сморозил глупость. Тот, кто кичится принципом «не даю себя в обиду», явно не станет хранить снимок с тем, кто его предал, чтобы ностальгировать о приятном прошлом, забыв о том, как все кончилось. — О том, что никому нельзя доверять, — поправляет Чонгук, и голос его звучит абсолютно чужим — мерзлым. Хладнокровным. Таким палачи прощаются, прежде чем обрушить лезвие топора на шейные позвонки. — Тебе тоже? — Тэхен шутит, стараясь разрядить обстановку; он говорит иронично, один глаз хитро прищурив. Однако ответ получает такой серьезный, словно его собеседник о существовании термина «юмор» вообще не подозревает: — Мне — в первую очередь. И это ощущается угрозой — натуральной такой, сказанной открыто, с претензией на развитие в будущем. Тэхена пробирает до самых костей, он ощущает это колкими мурашками, что по телу рассыпаются так щедро, будто кто-то на него ледяную морось резко опрокинул. Но, как водится, он все списывает на отлично выдрессированный инстинкт самосохранения, который рыпается вообще на все подряд без разбора. И забывает обратить внимание на то, как часто подобные ситуации в общении с Чонгуком с ним случаются в последнее время. Тэхен откладывает фотографию с Хосоком на стол рядом и берет другую, которую до сего момента ни разу не видел — та взывает к куда более приятным эмоциям. На снимке Чонгук топлес, ему около двадцати, судя по малому количеству татуировок, более короткой длине влажных после купания в море волос и полному отсутствию железа, прошивающего тонкими штангами лицо. Он широко улыбается, узко щурит свои огромные глаза из-за палящего солнца, что бликами яркими в зрачках отражается. Он так счастлив на этом глянцевом куске картона, что теплее в помещении становится буквально. Но все внимание привлекает женщина, что взобралась моложавому парню на спину, крепко обнимает его за шею обтянутыми темной тканью кофты тонкими ручками и улыбается точь-в-точь идентично сыну — Тэхен сразу понимает, что на изображении мать Чонгука. Он видел ее на других снимках, подогнанных ему щедрой рукой карманных разведчиков отца, но там Сонэ — имя он с трудом, но все же припоминает, — гораздо старше. Но даже смотря на совсем юное лицо, практически не отличающееся по налету лет от парнишки рядом с ней, не приходится напрягаться, чтобы родство уловить. Госпожа Чон с Чонгуком настолько похожи, что, даже если бы их не запечатлели на одном фото, сходство было бы заметно в любом случае, потому что женщина отдала своему ребенку, кажется, абсолютно каждый ген, не оставив для отца и крохи места: практически идентично бледные — Чонгук лишь немногим светлее, черноволосые, даже оттенок радужки и тот будто одной краской рисовали. Как Чонгук и говорил в начале знакомства — он точная копия матери. Тэхену думается, что он не нашел бы ни единого различия в чертах, даже будь у него под рукой увеличительное стекло. — Твоя мать поразительно красивая женщина, — говорит он задумчиво, рассматривая точно совпадающие контуры широких улыбок, обнажающих одинаковые чуть крупноватые, но ни капли не портящие облик передние зубы. За ребрами царапается легкая тоска — он эту черту внешности тоже унаследовал от матери. И тоже настолько же досконально. — Есть такое, — без доли скромности соглашается Чонгук. — Мне повезло дважды выиграть в генетическую лотерею. — Дважды? — непонимающе спрашивает Тэхен, взгляд к мужчине обратив. — Похож на мать, — поясняет Чонгук и плечами ведет. — Не похож на отца. — Твой отец тоже видный мужчина, — возражает Тэхен, припоминая фотографии из комнаты отдыха, где до сих пор среди толп других полицейских можно обнаружить снимки со времен службы старшего Чона. Лет двадцать назад Совон был вполне симпатичным. Разве что его черты отдавали большей остротой в сравнении с сыном, добавляя образу строгости и ожесточенности. — Нравятся мужчины постарше? — с немалым сарказмом интересуется Чонгук, все еще влажные после душа волосы зачесывая пятерней. — Нет, — фыркает Тэхен, а потом предельно серьезно продолжает: — Мне нравишься ты. Чонгук взгляд отводит и губы поджимает, но это совсем не выглядит недовольством — он, кажется, лишь улыбку пытается сдержать. И это подтверждает догадку, пришедшую ранее, — ему такие заявления нравятся ну очень слишком, оттого и шипами он вечно покрывается, чтобы вида как меньше подать. Тэхен назвал бы это детским садом, если бы… Если бы не его собственные метания, которые тоже не то чтобы про позицию взрослого. Он сам не знает, почему не развивает тему дальше, а переходит к прошлой — поднятой совершенно не вовремя. Вопрос недоверия внутри коллектива имеет огромное значение, он определяет всю стратегию дальнейшего поведения с коллегами, но все же первопричиной того, что он звучит вслух, кажется, становится лишь желание себя отрезвить: — Ты рассказал о Сохи и Кукловоде? Тэхен никогда не считал себя мазохистом, но в последнее время отчаянно пытается примерить чуждую роль. Ведь если сейчас, когда он чувствует себя так, будто почти взобрался на верхнюю ступень пред вратами рая, Чонгук ответит неверно, рухнуть вниз придется очень больно. — Я обещал этого не делать, — говорит Чонгук и без мельчайшей заминки, и это помогает сделать полноценный вдох. Который, впрочем, застревает поперек глотки, стоит прозвучать предложению: — Расскажи сам. — Нет, — отрезает Тэхен, вновь смотря на снимок. — Намджун адекватный мужик, если ты дашь ему причину, он не станет распространяться. Он поймет, — произносит Чонгук спокойно, размеренно, он вроде как не настаивает, но, когда реакцией служит лишь покачивание головы, он снова пытается: — Тэхен… — Я сказал «нет»! — не выдерживает тот, обрывая чужие предложения тоном, близким к крику. Тэхен тут же осекается, смотрит на мужчину напротив затравленно, встречая прямой взгляд. Но Чонгук почти сразу плечами пожимает и, взор уводя, выдыхает тихо: — Ладно. Он поднимается с постели, на что кошак недовольно мяукает, но ему без лишних слов по носу слегонца щелкают, получая лапой со втянутыми ногтями ответный удар. Чонгук хватает со стула неподалеку домашние спортивные штаны, и Тэхен, и звука не проронив, наблюдает за тем, как плюшевая серая ткань прячет обнаженное тело. Он прикусывает щеку изнутри, следя за тем, как татуированные пальцы тянут завязки, вынуждая низко посаженную резинку чуть надавить на рельеф косых мышц. Тэхен морщится от мрачной паники, что по ощущениям кишки ему в тугой узел закручивает. Чонгук цепляет с подоконника пачку крепких сигарет и хлопает дверью на лоджию, а Тэхен взглядом его провожает, утопая в густой черноте. Это опасение вновь настроить против необдуманным словом или неверно выбранной интонацией напоминает ему тесную комнату, в которой температура грозится за точку кипения перевалить — вот-вот мясо начнет отходить от костей. Он голову запрокидывает и, вдохнув приоткрытым ртом глубоко, выдыхает сквозь тесно сжатые зубы. Он так долго не протянет, однажды просто чокнется на самом деле, заработав путевку от Судьбы в места не столь отдаленные — не тюрьму, но тоже с решетками, только еще и койками с тугими ремнями и психотропными капельницами вместо завтрака. Тэхен спрыгивает со стола, убирает фотографии на место, лишь краем глаза заметив, что на двух оставшихся Чонгук в кругу ближайших друзей и с кем-то незнакомым в американских пейзажах, и как есть — с неприкрытым верхом — выходит на лоджию, заставая второго мужчину стоящим у открытого окна и делающим уже не первую затяжку. — Чонгук, я… — ежась оттого, как ночь царапает клыками обнаженную кожу, начинает Тэхен, но его прерывает взметнувшаяся рука. — Ты же не решил вдруг извиниться? — с каким-то очень уж явным неверием спрашивает Чонгук и оборачивается, чтобы смерить Тэхена внимательным взглядом. Когда на его вопрос лишь плечами пожимают, Чонгук языком цокает и подходит к Тэхену вплотную. Положив дымящуюся сигарету в специальную выемку на ободе стеклянной пепельницы, он цепляет чужой подбородок большим и указательным пальцами и голову вынуждает поднять, чтобы глаза в глаза посмотреть — без единой преграды фальши. Чонгук давит слабую улыбку, и та и не про снисхождение, и не про обиду, она про… …про поддержку, кажется. — Твои эмоции — это нормально, — с нажимом повторяет он то, что говорил Тэхену не так давно. — Злиться, когда кто-то навязывает позицию, которая для тебя неприемлема, — тоже нормально, — продолжает он вкрадчиво. — Выстраивать границы и обозначать правила — нормально. Сохи — твоя личная проблема, и ты можешь решать ее так, как хочется тебе, а не мне. Ты имеешь право на мнение. Имеешь право на тайны. И на выбор — тем более. — Но тебя задело, — шепчет Тэхен едва ли слышно. Он не хочет, чтобы это прозвучало обвинением или жалобой. Он просто пытается нащупать твердую почву. Он жаждет наконец понять, где проходит для Чонгука та грань нормальности, потому что, как бы хорошо ему в последние дни ни было, он устал все время себя одергивать, вслепую определять радиус обязательной дистанции и трястись так, будто не общение с важным человеком пытается строить, а сидит на тикающем механизме, не видя циферблат с отсчетом до секунды детонации. Ему нужно немного предсказуемости. Стабильности. Хотя бы самую малость. Пожалуйста? — Совсем нет, — Чонгук смягчается. Опускает руку ниже, проскальзывая костяшками пальцев по шраму на плече. — Я просто даю тебе личное пространство. Подумать. Прикинуть варианты. Пережить всплеск злости, в конце концов, — поясняет он. — Ты выглядишь как человек, который предпочитает делать это наедине с собой. Тэхен глаза прикрывает, наслаждаясь незамысловатой лаской — прохладное прикосновение к рубцам, что на подкорке горят страшными воспоминаниями, действительно успокаивает. Или, быть может, дело все же в словах. — Я ненавижу быть наедине с собой, — признается Тэхен и делает это не столько для Чонгука, сколько для себя. Ведь он всю жизнь давится самообманом, внушая себе, что ему нормально. Глубоко в душе он давно уже понял, что ему одному невыносимо. Наедине с собой на него давят не только покрытые «инеем» стены — его с ума сводит собственный разум, беснующийся в агонии напрасно прожитых дней. — Приму к сведению, — очень тихо обещает Чонгук, и звучит он так, словно собирается слово сдержать. — Тэхен, — окликает он. Упомянутый веки открывает и сразу же тонет в чужом распахнутом взоре. — Никогда не переламывай себе хребет ради кого-то. Даже если ты делаешь это из лучших побуждений, хорошо подобные вещи никогда не заканчиваются. Чонгук смотрит так, как умудренные опытом взрослые оценивают неразумных детей, совершающих дурацкие ошибки не потому, что глупые, а потому, что иначе просто еще не умеют. И между ними не должно быть такого взгляда, иерархия возраста совсем уж другая, однако из-за того, как часто тот, кто младше, изрекает глубокие мысли, Тэхен ощущает себя тем самым ребенком, ничего в жизни не понимающим. Слабым местами. Не умеющим всего того, что и правда имеет смысл. И по накатанной это пугает, ведь в его мире слабость всегда сопряжена с болью — они идут рука об руку, чтобы на зов первой всегда явилась вторая. Однако Тэхен себя перебарывает, ведь очень хочет верить — в мире Чонгука расстановка пар совершенно иная. Ему бы хоть одним глазком ту реальность оценить. — Даже если этот кто-то важен? — спрашивает Тэхен тихо, ногтем царапая живот Чонгука над резинкой спортивных штанов, отчего тот сразу же поджимается, вновь рисуя под пальцами четкие очертания впадин и бугров. — Тем более если человек тебе важен, — произносит Чонгук все так же мягко, но настойчиво. — Ты пытаешься быть удобным, и этим слишком просто воспользоваться, — он вновь рукой поднимается, чтобы щеки коснуться нежно. — Но вся твоя прелесть как раз в том, что ты неудобен. Те, кто достойны зваться важными, обязательно это оценят. Прочные связи можно выстроить только с теми, кто видит в тебе тебя, а не пытаются переделать под собственные стандарты. В этом суть, понимаешь? Нет, Тэхен не понимает. Но он все же кивает, смотря в глаза напротив завороженно, и едва ли справляется с тем, чтобы не расплыться в идиотской улыбке, которую даже себе объяснить не может, ведь никаких веселых вещей не прозвучало. Чонгук кивает тоже, ответом удовлетворенный, и отступает, медленно проскользнув пальцами от скулы к шее. Он указывает на кресло, место уступая, и, когда туда усаживаются, напоминает про плед, что скомканным лежит тут же на сиденье. Тэхен хочет возмутиться, потому что не он тут один раздетый почти догола, вообще-то, но потом решает — к черту. Он кутается в плюшевую теплую ткань, примиряясь с тем, что чужая забота пусть и отзывается ужасной неловкостью, но в той же степени приятна. Он принимает зажженную сигарету, которую Чонгук подпалил вместе со своей, пришедшей на смену потухшей за время их короткого разговора в пепельнице, и они недолго молчат. Один пялится на улицу, опираясь плечом о притворенное рядом с открытым окно, второй скользит взглядом по мурашкам поверх татуировок — таким крупным, что их заметно даже с расстояния шага. Тэхен не должен ничего говорить — Чонгук ясно дал понять, что не нуждается в причинах. Но, наполняя легкие дымом едкой сигареты, которую для него вновь заботливо размяли, он не может сдержать желания все же объяснить: — Что ты знаешь о политике? — вкидывает Тэхен прежде вопрос, призванный настроить на нужный лад. — О видимой власти или внутряке? — уточняет Чонгук, к собеседнику поворачиваясь, и по выражению чужого лица ему, похоже, ответ вполне ясен, так что вербального он не дожидается: — Не так много, но мне достаточно, чтобы понимать — политики творят лютейшее дерьмо, — он жмет плечами, произнося это смиренно. — Редкий преступник оказывается хуже высоких политиков. — Как ты думаешь, сколько людей окажется под ударом, если всплывет хоть какая-то информация о том, что мой отец врал населению десятилетиями? — любопытствует Тэхен вкрадчиво и, затянувшись, комментариев не ждет, ведь риторика вопроса очевидна. Следующие слова он выдыхает горько — так же, каким чувствуется привкус крепкой сигареты: — Все, кто сидит выше него, займут его сторону, потому что тень на одном человеке — тень на всей системе. Информацию будут закапывать любыми доступными способами. А тех, кто хоть что-то знает… Он не продолжает, лишь многозначительно молчит, уверенный, что его поймут верно: стоит информации о Сохи хоть где-то всплыть и колумбарии «обогатятся» не одним десятком новых урн. Тэхен говорит только о сестре, но подразумевает гораздо большее. Еще и потому он никогда и мысли не допускал стукануть на Инсона куда-нибудь и в худшие времена, когда душу наполнял черный комок беспроглядной ненависти, которую хотелось из себя выцарапать. Даже если бы он не покрывал отца-чудовище во имя памяти о матери, он бы все равно никогда не решился, потому что смысла… его никакого. Рядовая полиция никогда не сможет разобраться с настолько серьезным противником — слишком много у старшего Кима денег и связей, чтобы его просто было потопить. Насколько Тэхену известно, у Инсона есть компромат на самых высокопоставленных чиновников, и те никогда не дадут ему пасть, потому что тот утянет их за собой. Это не та информация, которую просто замять — совсем уж не вопросы коррупции и какой-то низости в отношении общества. Наркомания среди уважаемых людей. Убийства конкурентов и неугодных. Массовые жестокие оргии, на которые «приглашенные звезды» не всегда соглашались. Самая лютая изнанка человечества, и все это хранится у Инсона по сотням тайников ради гарантий. Сейф в доме — лишь малая часть секретов, что старший Ким пообещал унести за собой в могилу в обмен на безопасность. И, возможно, Тэхен малодушничает. Наверное, он полный трус, раз занял позицию «меня не касается». Но есть войны, которые, даже если победил в нескольких сражениях, все равно никогда не выиграть. То, что прячет за своей спиной Инсон, кому-то вроде Тэхена просто не по зубам. Справился бы кто-то выше, Интерпол, быть может, но вряд ли подобные птицы заинтересуются жизнями плененных из стран третьего мира, да даже если заинтересуются — совсем не факт, что их после не перекупят. Люди по большей части те еще твари, жадные до денег и власти, а Инсон и иже с ним как раз из категории тех «дилеров», кто может предоставить таких пороков с лихвой. Куда Тэхену тягаться с подобной силой? Увы, но даже если зарядить ствол самой крупнокалиберной правдой, все равно не выстоять против ядерного оружия. — Намджун не станет светить настолько важные обстоятельства, — говорит Чонгук, наверное, разумные в его понимании вещи. — Я рад, что он твой друг, но для меня он левый чувак. Я его знаю пять месяцев, — отвечает Тэхен настойчиво. — Я не готов выложить перед ним карты. — Меня ты знаешь еще меньше, — напоминает Чонгук. — На тебя у меня достаточно компромата. Чонгук хмыкает, левый уголок его рта дергается в намеке на улыбку — прекрасно понимает, что далеко не это первопричина чрезмерной меж ними откровенности. — Ладно, — говорит он. — Придумаем другой выход. И теплее Тэхену становится вовсе не от пледа. — Намджун приказал тебе за мной следить? — интересуется он о насущном, стряхивая пепел в стеклянную емкость, уже наполненную другими окурками. — Намджун приказал следить за всеми, — огорошивает Чонгук, ладонь высовывая на улицу, чтобы тоже от лишней серой крошки избавиться. Тэхен замечает, как тот ежится от холода, и край пледа демонстрирует, получая в ответ лишь размеренные покачивания головой. Но к такому отказу он не «прислушивается» — поднимается, встает рядом, притираясь плечом к заледеневшему, и делится теплом. Попытку возмутиться он прерывает острым взглядом, на который Чонгук лишь моргает пару раз — будто опешил, — но все же молчит, натягивая ткань на тело. — Под подозрением не только я? — спрашивает Тэхен и, когда Чонгук кивает, уточняет: — Почему? И вот тогда ему рассказывают: о взломе базы бюро и компьютере Джихена. О причинах чужих подозрений. О всем том, что прошло мимо, потому что на приватное совещание пригласили лишь одного из них. Они успевают докурить, пока Чонгук повествует об утре на работе, и продолжают уже внутри, где Тэхен сразу же сбрасывает джинсы и кутается в одеяло, отбирая то у балдеющего в тепле кота. Черта с два он домой ночевать поедет. — Что будем с этим делать? — Чонгук, впрочем, совсем не возражает, тоже на постель без одежды забирается, однако садится, лишь ниже пояса прикрывшись; кошак лезет к нему в ноги, бодая лбом татуированную ладонь. — Есть идеи? — Тэхен поправляет подушку так, чтобы полулежать и хорошо видеть собеседника. — Копать под всех, включая Намджуна, — как само собой разумеющееся заявляет Чонгук, выдавая, что решение уже давно принял. — Звучит как пара бессонных месяцев, — с едким смешком комментирует Тэхен и хмурится, заметив, как Чонгук губы поджимает после того, как озвучивается самый примерный срок. — Кто, по-твоему, наиболее вероятен? Чонгук лишь плечами жмет. Тэхену сложно представить, каково обдумывать возможную причастность тех людей, которых знаешь треть жизни и считаешь близким кругом, но разумом он понимает — его бы на месте напарника на части морально разорвало. Ему уже невыносимо осознавать, что один человек, пересекший барьер одиночества, постоянно правду утаивает, а они знакомы лишь месяц. Он набирает в легкие побольше воздуха, прежде чем назвать имя, которое кажется ему самым поганым вариантом: — Юнги? Лицо Чонгука ожесточается — он губы поджимает и челюсти стискивает до играющих желваков, будто ему больно физически. Но это длится лишь пару секунд, когда он смотрит на Тэхена, он снова предельно спокоен. — Вряд ли, — выдает он тихо, и Тэхен бровь вздергивает в немом вопросе. — Вывод не из-за личной привязанности, хотя признаю: если это окажется он, я нахрен в жизни окончательно разочаруюсь, — не скупится на детали Чонгук, продолжая. Он к окну отворачивается, потирает лицо ладонями так усердно, как если бы кожу с себя хотел содрать. Или пару лживых масок, быть может. — У Киена проблемы с коммуникацией. Серьезные, — говорит Чонгук тихо. Он подносит руку к уху и пару раз щелкает пальцами, но не так, как делает обычно, прежде чем на кого-то указать. Он кривится и повторяет снова и снова, будто пытается добиться конкретного звука. А после отчаивается, вздыхает тяжело, головой покачивая, и опять смотрит на внемлющего Тэхена. — Если наш клиент не кто-то из его близких, в чем я очень сильно сомневаюсь, вероятнее всего, он крота шантажирует. — Юнги некем шантажировать? — Тэхен отвлекается, ощущая тяжесть на животе, и с натянутой улыбкой начинает тискать кота, уже не желая сомкнуть пальцы на его хрупкой пушистой шее. Пес тарахтит кошачьим мотором еще громче, кисточками на ушах подергивая и жмурясь блаженно. — Некем, нечем, — Чонгук ладонью машет последовательно со словами — сначала вправо, затем влево. — У Юнги нет семьи, материальное благополучие его мало волнует, за работу он не держится. Его на самом деле вообще ничего не ебет. Его прикалывают общество Пака и попытки меня задеть, но в целом на жизнь ему дважды похуй, трижды до пизды. — У Чимина жена и скоро родится ребенок, — задумчиво произносит Тэхен, в потолок уставившись. Предположение с шантажом… оно звучит потенциально, на самом деле. Не всегда причины в предательстве. Иногда просто нет иного выхода, потому что на кону стоит что-то важное. — У Намджуна двое маленьких детей, он очень сильно держится за должность, пусть начальником быть не хочет, — вторит ему Чонгук, обращаясь к главным слабостям коллег. — У Джихена больные родители, он пашет без продыху, чтобы денег им на лечение насобирать. Но они оба сегодня меня убеждали, что у Двойки связи в полиции, так что… — Я бы все равно не стал их отметать сразу, — перебивает Тэхен, ведь не зря существует множество афоризмов о том, что виновные часто отводят от себя внимание путем намеренного его привлечения. — Почему компьютер Джихена? Выбор… глупейший, если так подумать. Если они правы насчет той информации, ради которой Киен совершил налет на бюро, получить к ней доступ можно было с любого устройства в кабинете. Пароли всех, кроме их технаря, гораздо проще. — Киен знает его пароль, — вновь ошарашивает Чонгук. — Джихен поменял его неделю назад. Тэхен снимает с себя недовольно заерзавшего кота и резко садится. Он ноги согнутые широко разводит и руками о колени опирается, пальцами в виски вжимаясь. Сильное заявление. У них в отделе не то чтобы кто-то прямо прячется, снимая блокировки своих экранов, так что если крыса все же из группы, то легко мог подсмотреть. Вот только у Джихена такие длинные цепочки цифр и букв, что для запоминания при однократном лицезрении должен быть огромный талант вроде фотографической памяти. Или… — Нужно проверить кабинет на скрытые камеры, — говорит он, посмотрев на Чонгука. Тот брови к переносице сдвигает на секунду, прежде чем кивнуть. — Это имеет смысл, — подтверждает он. — Даже если крот не сидит постоянно в нашем кабинете, разместить что-то подобное можно, если постараться. — Я только понять не могу… — тянет Тэхен задумчиво. — Почему он не узнал просто всю информацию от крысы? Если он залез сам, а потом за ним все подчищали… Нахрена такая сложная схема? — Вот почему я склоняюсь к шантажу, — поясняет Чонгук, пальцами щелкнув, и в этот раз он уже не зацикливается на издаваемом звуке. — Возможно, у них четко обозначенные договоренности, в которые не входит слив настолько важной информации, — предполагает он. — Или есть что-то очень весомое, что Киен скрывает от крота и потому не смог в этот раз воспользоваться его услугами. — Например? — непонимающе спрашивает Тэхен, но Чонгук лишь плечами неопределенно пожимает, взгляд отводя. И кажется таким расстроенным, что ради исправления сего недоразумения нестрашно пойти и на крайние меры. — Насколько законные методы ты хочешь использовать? — Похер, — и на секунду не задумавшись, выпаливает Чонгук. Тэхен тоже отворачивается. Смотрит в стену, пытаясь просчитать, какими последствиями ему грозит идея, мелькнувшая украдкой. Он не сдерживается, кривится брезгливо, предвкушая, как ему опять начнут выносить мозг. Он собирался несколько недель мариновать отца в молчании, чтобы отвалил наконец с требованием побега, но выходит так, что… — Отчаянные времена требуют отчаянных союзников, — бубнит он под нос едва слышно, а потом, вновь с Чонгуком взглядами схлестнувшись, говорит твердо, гася любое внутреннее сопротивление: — Дай мне две недели, и у нас будет полное досье на каждого члена группы. Чонгук молчит недолго, в упор на него пялясь — быть может, надеясь на пояснения, но не то чтобы у Тэхена присутствует в наборе аргументов хоть что-то адекватное, так что он молчит. — На меня у тебя досье тоже есть? — отчаявшись дождаться, спрашивает Чонгук, но вопрос звучит иронично. — Конечно, — не лукавит Тэхен, но за сладкой улыбкой все же пытается спрятать масштаб правдивости этого заявления. Однако Чонгук, кажется, ему совсем не верит. Он лишь хмыкает тихо и взгляд к коту уводит, который успел отрубиться, длинной пушистой преградой между ними вытянувшись, пока они тут детали обсуждали. А Тэхен язык прикусывает, чтобы машинально не начать оправдываться. Вряд ли Чонгук посчитает, что ворошить его жизнь, пользуясь связями отца, — тоже нормально. Особенно если узнает, кто такой Инсон на самом деле, ведь и такие тайны он вряд ли посчитает уместными. И вот тут Тэхену становится по-настоящему страшно, потому что… Что сделает Чонгук, если узнает?

* * *

Тэхен очень давно не был на похоронах. Даже в Пусане, когда по несчастью провожали в последний путь одного из его подчиненных, попавшего под шальную пулю при задержании банды грабителей, он «самоустранился», оправдавшись семейными делами. Слишком уж сильно его задевают траурные алтари, окруженные белыми цветами, и навязчивый аромат погребальных благовоний, тревожащий до глубин души. Они всегда бросают его в пучины темной памяти. Тэхен ненавидит вспоминать день похорон матери — границу между его детской счастливой жизнью и тем адом, что разверзнулся под ногами позже. Но как бы ему ни хотелось, он не в силах вытравить из разума картинку большого снимка улыбающейся, полной жизни женщины, украшенного белыми розами, которые та терпеть не могла. У похоронной фотографии он просидел три дня и две ночи, находясь где-то в прострации и из-за шока, и из-за лютейшего недосыпа. Он плакал первые сутки, потом силы кончились. К концу третьих он уже едва не терял сознание, вынеся марафон скорби, слишком продолжительный для двенадцатилетнего ребенка. А после — выдранные из семейного сада розы черные, что были любимчиками госпожи Ким наравне с детьми, и отцовские «так будет лучше», «мы справимся» и «все будет хорошо», так и не сбывшиеся. Однако сегодня поминальная служба не вызывает у Тэхена стойкого неприятия — по крайней мере, не в вопросе атмосферы. Ему, безусловно, жаль Мару, жаль настолько, что в носу зудит практически безостановочно, отчего он на протяжении последних часов очень много чихает. Но он все равно ощущает, что находится на своем месте — среди детективов второй следственной группы пока еще не в полном составе у входа в ритуальное здание. Он знает, что должен быть здесь. Они стоят втроем у больших деревянных дверей, практически не обмениваясь репликами: Юнги дымит далеко не первой сигаретой подряд, Чимин окунулся в себя и то и дело всхлипывает, а Тэхен просто озирается по сторонам, подмечая посетителей, но обнаруживая мало знакомых лиц, несмотря на то, что очень много людей решили отдать дань Мару, надев погоны. Все же ее на службе крайне ценили. В последние дни в коридорах то и дело слышалось тихое «Цербер» наряду с тяжелыми скорбными вздохами. Намджун паркует свой седан неподалеку от небольшой группы подчиненных ровно в ту секунду, когда Юнги остервенело тушит окурок о верхнюю чашу урны, а Тэхен достает сигарету, наконец «поведясь» на концентрированную дымовую завесу вокруг. Он чиркает дешевенькой зажигалкой, слышит похожий звук сбоку и, скосившись в сторону подкуривающего четвертую Юнги, кривится — вот уж человек, вообще о самосохранении не задумывающийся. Чонгук по уровню саморазрушения со своим бывшим напарником и рядом не встанет. — Криминалисты исключили наши ДНК из собранного материала и нашли еще восемнадцать полноценных образцов. Все остальное слишком фрагментарно или старо для анализа, — выдает Намджун вместо приветствия и тут же рукой у лица машет, недовольно морщась. — Вы вроде на улице, а кумар как в курилке. Он единственный среди них по форме. Остальные решили ограничиться черной классикой, избежав верхней одежды, потому что осенний день, вопреки поводу, оказался на редкость благосклонен в температурах. — Что по базе преступников? — игнорирует последний вброс Юнги, сразу же включаясь в расследование. Тэхен тоже уши вострит, потому что работа криминалистов сейчас ключевая, однако надежды на нее почти нет — в кабинетах следственных групп бывает много свидетелей и других случайных гостей, а стандартный клининг не то чтобы прямо эффективное средство, чтобы удалить все биологические материалы подчистую. Есть слабая возможность того, что Киен все же обронил где-то волосок и совпадения с ДНК его отца найдут, но звучит слишком хорошо, чтобы так на самом деле произошло. — По нулям, — с сожалением произносит Намджун, добавляя в атмосферу траура четкий привкус разочарования. — Троих удалось идентифицировать по базе полицейских, но они вне подозрений, у них железное алиби. Тэхен громко цыкает, прежде чем вновь прижаться губами к сладковатому фильтру. Сложно представить, как Киен умудрился не оставить ДНК вне ногтей Мару, но раз уж не нашли совпадений по базе с Художником, значит, ему категорически повезло. Либо все же есть кто-то третий. Сердце сбивается с ровного ритма, когда приходит идея о причастности Сохи, но Тэхен почти сразу ее отметает. Вряд ли Мару смогла бы уделать женщина так быстро. Должна решать весовая категория. — Осталось пятнадцать вариантов, значит, — задумчиво говорит Юнги, ослабляя черный галстук, что стягивает туго ворот рубашки того же оттенка. Он расстегивает верхнюю пуговицу, забив на официоз, и вновь делает глубокую затяжку, тут же заходясь в кашле. — Значит, — Намджун смотрит на то, как Мин страдает от вредной привычки, но нотаций читать не начинает. Он поворачивается к Чимину, но тот не реагирует, его вообще будто нет — пялится вдаль пустым взглядом, что-то глубоко внутри обдумывая, и вздрагивает крупно, когда ему на плечо опускается тяжелая рука. Он смотрит на начальника и улыбается натянуто, смаргивая влагу, что сразу же оседает на слипшихся ресницах. — Мы не можем обязать сдать анализ всех, кто попал в список посетителей, — хлопнув пару раз Чимина в жесте поддержки и отступив, с сожалением произносит Намджун. И это такая себе хрень правоохранительных органов, где тебе на каждый шаг необходимы ордер и вписаться в бюджет — на озвученное не хватит и годового, выделенного на их группу. — Да и даже если бы могли… — многозначительно начинает Тэхен. — Мы состаримся, пока лаборанты закончат, — продолжает за него Юнги, вновь топя скуренный до фильтра окурок в урне. Тэхен морщится, делая то же самое. В этом вся соль работы с биологическим материалом. Вроде как постоянно прогрессирующая наука позволяет использовать много занятных приемов расследования для большей достоверности, однако все эти лабораторные манипуляции все еще остаются дорогими и долгими. Порой, если поиск строится исключительно на ДНК, преступники успевают «прогуляться» еще по паре жертв, прежде чем их вычислят, и то только если круг подозреваемых изначально узок. У них же список из сотни посетителей бюро и точное знание того, что каких-то имен в этом перечне нет — вероятно, тех самых, на которые нужно ориентироваться в первую очередь. По всем признакам у них очередной тупик, и с каждым днем все сильнее руки опустить хочется, тем более в нынешнем антураже. На похоронах вообще очень сложно придерживаться позитивного мышления. Пока они ведут неспешную, но серьезную беседу, к их небольшой компашке приближается Сокджин, который предпочел добираться на своих двоих. Он приветствует всех тихо, морщится от кумара идентично Намджуну и руки всем поочередно пожимает, свободной ладонью ероша растрепанные ветром волосы неожиданно темного оттенка — то ли траур таким косметическим вмешательством во внешность отражает, то ли просто решил, что пора что-то менять. — А где Чон? — спрашивает Юнги, вновь потянувшись к пачке. Однако тут же тормозит сам себя — видимо, передоз никотина все же словил — и просто прячет кулаки в карманы классических черных брюк. — Он никогда не опаздывает. — Он с родителями приедет, — нахмурившись, отвечает тот, что лучший друг и больше всех осведомлен о перемещениях Чонгука. — Оу, — выдает Намджун и обеспокоенно смотрит на парковку, похоже выискивая транспорт четы Чонов. А после, вновь обернувшись к Сокджину, интересуется: — У Сонэ истерика, наверное? Тэхен находит вопрос сначала странным, а потом вспоминает, что Чонгук упоминал о близкой дружбе своих родителей и семьи Мару. Привкус пепла на языке ощущается отчетливее. — Ты себе даже не представляешь, — вздыхает тяжело Сокджин, едва заметно кивая. Дальше они коротко обсуждают еще ряд фактов, что умудрились выяснить за прошедшие дни, однако Тэхен не особо прислушивается — все, что им удалось нарыть, в контексте поиска убийцы совершенно бессмысленно. Он полностью теряет слова коллег из фокуса, когда замечает знакомый внедорожник, заезжающий через кованые ворота. Первым из машины с переднего пассажирского выпрыгивает Чонгук, и в черной классике он очень непривычный, даже несмотря на то, что Тэхен его в подобном виде уже лицезрел. Разве что тогда, когда они разговаривали ночью в квартире Чона, тот разбавил официоз закатанными рукавами да аксессуарами, а сейчас предпочел надеть галстук и предплечья полностью тканью укрыть. Мужчина подходит к задней двери и открывает ее, пока с водительской стороны появляется Совон — одетый идентично сыну. Чонгук руку подает и помогает выбраться из автомобиля женщине, которая и на каблуках оказывается ниже его на целую голову. Его мать, в сравнении с фотографией, где создавала четкую ассоциацию с добродушной девчонкой, сегодня выглядит статно: она в черном платье в пол, очерчивающем завидно для ее возраста привлекательные контуры женственной фигуры, поверх того же оттенка классическое тонкое пальто, а на ладонях глухие черные перчатки, уходящие глубоко в рукава. Когда они останавливаются у ждущих их полицейских, она сразу же глубоко кланяется присутствующим, пока Чонгук очки солнечные на голову поднимает, прижимая оправой волосы, сегодня в хвост не убранные. — Здравствуйте, — приветствует с натянутой, но все же мягкой улыбкой Сонэ, пока Совон руки всем пожимает. Чонгук просто молчаливо кивает, ни на ком взгляд надолго не задерживая, — его поганое настроение так очевидно, будто на лбу у него выгравировано. — Госпожа Чон, — с завидным энтузиазмом бросается к ней Сокджин и губы растягивает широко — на фоне атмосферы эмоция все еще не ощущается по-настоящему искренней, однако он точно рад женщину видеть. — Ну просила же, Джин-ни, мне твои госпожи поперек глотки лезут, — журит его женщина, забавно протягивая удвоенную согласную, а потом ладонь поднимает и, дождавшись, когда мужчина, выше ее гораздо, склонится, треплет его по выкрашенным в естественный оттенок волосам. — Ты смотри-ка, детство в заднице перестало играть? — Сонэ, — под смешок Чонгука укоряюще тянет Совон одновременно со страдальческим стоном Сокджина, в котором различается смазанное: «Ну госпожа Чон!». — Отстань, деспот, — отмахивается женщина от мужа, поправляя Сокджину черный галстук и после стряхивая невидимые пылинки с его лощеного пиджака. — Как Юджин, дорогой? — Продолжает проверять, не загремлю ли я в дурку от ее очередного юношеского закидона, — с сарказмом отвечает Сокджин, на что Сонэ языком цокает, опять чертовски напоминая сына. А после она замечает среди толпы Юнги и мило ему улыбается, пока тот реагирует как-то затравленно — сгорбившись, плечи опустив, кротко взгляд потупив. — Юнги! — радостно восклицает женщина. — Я так давно тебя не видела! — Госпожа Чон, — бормочет тот под нос и кажется совсем уж пришибленным, когда его сгребают в хрупкие объятия. Он неловко держит руки в воздухе, не решаясь положить их на талию женщины, пока та отчитывает его за то, что на горизонте совсем не мелькает. И это воспринималось бы комично, если бы не собравшее их вместе событие и то, как Чонгук губы поджимает, отворачиваясь, — Тэхен отслеживает это периферийным зрением. Однако не успевает он опомниться и задуматься о насущном, как сам попадает в плен взгляда единственной среди них женщины. И неловко становится уже ему, пусть и не по той же причине, что Юнги. — Мы не знакомы, — Сонэ улыбается доброжелательно, чертовски похоже на Чонгука, и кланяется — не так глубоко, как при приветствии, но тоже насквозь уважительно. — Чон Сонэ. — Ким Тэхен. Он не предлагает ладонь, потому что госпожа Чон похожа на человека, держащегося консервативных взглядов. Оттого Тэхен тоже кланяется — чуть усерднее женщины, высказывая вместе с уважением к фамилии еще и почтение возрасту, а также что-то сродни подобострастию за то, что родила и воспитала потрясающего человека. — Тэхен, — повторяет за ним Сонэ. Она косится на сына, который демонстративно всех тут игнорирует, показывая себя не с лучшей стороны. Но никто не удивляется, ведь этот мужчина никогда не прячет отсутствие такта, а порой и вовсе им кичится. — Слышала, вы новый напарник Чонгука, — выдает Сонэ, что муж ей уже о кадровых решениях бюро сообщил. Однако в противовес словам, сказанным Совоном несколько недель назад, она говорит совершенно противоположное: — Вам очень повезло, молодой человек. — Чертовски с вами согласен, — не боится прямоты Тэхен. Юнги не сдерживает ядовитого смешка, но внимания на него никто не обращает, ведь Намджун в эту же секунду уведомляет, с часами на запястье сверившись: — Пора. Они с Юнги и Чимином идут первыми, следом внутрь направляются Чоны в полном составе и Сокджин. Идущий позади Тэхен наблюдает за тем, как Сонэ ласково кладет ладонь на плечо сыну, и хмурится, когда Чонгук отстраняется — он отшатывается вбок, избегая прикосновения матери так усердно, будто чем-то страшным заразиться боится. Не замедляя стука каблуков по мраморной плитке, женщина хрупкие пальцы в кулак сжимает, роняя руку по шву пальто, и это даже без лицезрения эмоций на лице выглядит буквально квинтэссенцией отчаяния. Замечает неслучайное дистанцирование сына от родителей не только Тэхен. Когда он косится в сторону идущего чуть впереди Сокджина, он видит, как тот губы сильно поджимает, под нос чертыхнувшись. И вроде не произошло ничего из ряда вон, но трагизм разыгравшейся перед глазами паскудной сцены так очевиден, что отзывается в груди минорной нотой. До выделенного для прощания с Мару зала они доходят в полном молчании, и первым, кого видят, становится муж почившей женщины, который коротает тут уже далеко не первый час и проведет еще намного больше. Тэхену удосужилось встречать Каина до сего дня только единожды — еще в самом начале его службы в Сеуле тот наведывался в отдел, чтобы передать жене какие-то документы и просто потрещать с Намджуном. Тогда мужчина показался статным и слегка надменным: высокий, чернявый, с густыми, выступающими далеко вперед бровями и анатомически слишком низко расположенными уголками губ лицо европейца воспринималось по-настоящему суровым — подходящим какой-нибудь хищной птице. Даже когда улыбнулся Тэхену и представился, Каин все еще выглядел несколько жутковато — его облик идеально подходил для того, чтобы в хоррорах на роли антагонистов сниматься пожизненно. Когда Каин приходил на опознание, Тэхен как раз отсыпался положенные пятнадцать минут между часами авралов, а потом еще тридцать обедал кофеином и кофеином, так что пересечься им не удалось. И сейчас, лицезря убитого горем человека, который и отдаленно не напоминает первое впечатление, он нисколько не жалеет, что не стал свидетелем тихой истерики в кабинетах Сокджина. Тэхену хватило слухов, чтобы проникнуться. Стоит второй следственной группе полным составом и нескольким их спутникам оказаться у входа в зал, и Каин резко на них смотрит, отвлекаясь от тихого разговора с незнакомой Тэхену женщиной. Из-за опущенных плеч он воспринимается ниже, а белое вокруг его темно-зеленой радужки настолько окрашено алыми разводами скорби, что кто-то не в теме мог бы приписать ему какой-нибудь офтальмологический диагноз. Каин застывает на месте, будто замороженный, и бегает взглядом меж фигурами — лихорадочно, с отчетливой тревогой снует по силуэтам, выискивая ту, кого живой увидеть не суждено. Жуть застревает занозами меж позвонков, вынуждая плечами передернуть. Умирать не страшно. Хоронить — вот что вселяет липкий ужас, который хочется с себя вместе с кожей соскрести. Тэхен старается особо не пялиться на то, как мать Чонгука первая выбивается из их коллектива и подходит к Каину. Сонэ шепчет ему что-то тихо, ладонью в перчатке дрожащие пальцы мужчины поглаживая, и тот быстро сдается — лбом ей в плечо утыкается, для чего ему сгорбиться приходится, и начинает трястись, пусть и не издавая звуков, но все же слезы внутри больше не держа. И это совсем не воспринимается Тэхеном жалким, сколько бы Инсон в обратном его на протяжении жизни ни убеждал. Он отводит взор к фотографии Мару, потому что наблюдать за чужим горем ему кажется чем-то сродни вуайеризму, только про душевное. Он смотрит на улыбчивое лицо женщины и пытается припомнить, как Инсон вел себя на похоронах его матери. Не может. Он отчетливо воскрешает то, как провел три дня в такой же комнатушке, неотрывно пялясь на снимок, украшенный белыми цветами. Не ел. Пил, только когда заставляли. Под конец так сильно валился с ног, что все же вырубился, забившись в дальний угол, а проснулся уже в своей постели, так и не узнав, как очутился дома. Но отца в те дни он совершенно не помнит. Не знает, осела ли в его чертах хотя бы толика скорби. Он забыл и лица сотен посетителей — фальшивых друзей семьи, которые, слившись в бездушный фон, высказали почтение, потому что должны. Ни-че-го. От размышлений его отвлекает движение у большой фотографии. Тэхен не хочет показаться невоспитанным, но все же найти пристанище взгляду где-нибудь на стене еще более грубо, чем смотреть, как Сонэ медленно, едва ногами переступая, подходит к «алтарю». Придерживая юбку, она усаживается на колени и, вытянув руки, низко припадает, касаясь лбом пола. И это не совсем прощание — излишне глубокий поклон. Такими в консервативных семьях обычно молят о прощении. Тэхен аккуратно косится, выискивая среди черных силуэтов Чонгука, но все, что успевает увидеть, — как тот ладони в перчатках в кулаки стискивает, губы поджав, а после отворачивается, чтобы молча уйти. И больше не вернуться. Сонэ поднимается и, дождавшись, когда ее муж тоже поклонится, вместе с ним уходит, тепло попрощавшись с Каином, вручив ему традиционные скорбные деньги и извинившись за то, что на поминальный обед не задержатся. Только после этого детективы высказывают почести последовательно, не толпясь. Тэхен оставляет за собой право замкнуть очередь. Скрепя сердце он украдкой наблюдает за поведением коллег, даже сейчас вынужденный себя перебарывать в пользу расследования. Но не замечает ничего странного. Разве что слишком уж близкое к истерике состояние Чимина, но это можно списать на чрезмерно мягкий характер, и Юнги, который выдержал в поклоне не дольше секунды, а после практически выбежал из зала. Однако и это… вероятно, лишь реакция на стресс, не более. Тэхен нагоняет остальных на улице, где над детективами опять витает сигаретный кумар — теперь на пару с Юнги дымит и Сокджин, что немало удивляет, ведь прежде от него слышались лишь претензии к тем, кто себя добровольно травит. В толпе гробовая тишина, и ее причину удается понять лишь в тот момент, когда он встает рядом с Намджуном и замечает, куда устремлены все взгляды. Стоящий неподалеку от своей машины Совон отчитывает Чонгука, пока Сонэ хватает его за руки, пытаясь угомонить. Старший Чон, впрочем, ее будто бы не видит, все норовит ткнуть указательным пальцем сыну в нос, высказывая что-то очень экспрессивно, в то время как Чон младший безмолвно смотрит на него сверху вниз, спрятав ладони в карманы брюк. В какой-то момент он голову задирает, глаза прикрывает и вздыхает тяжело, что заметно по тому, как грудь сильно дергается. Но, так и не бросив ни единого словечка в ответ, обходит отца и дергает заднюю дверь автомобиля, но та оказывается закрыта. Чонгук к отцу оборачивается, и тот руки на груди скрещивает, опять что-то начиная говорить, но его останавливает Сонэ буквально — рот закрывает. Смотрит на мужа, кивает пару раз, и тот сдается — достает ключи и снимает блокировку с замков. Забрав с заднего сиденья куртку, Чонгук ее через плечо перекидывает и уходит, на прощание рукой махнув. — Джин, мне стоит волноваться? — напряженно спрашивает Намджун, провожая «виновника» всеобщего внимания подозрительным прищуром. — Гуки профессионал, — отвечает Сокджин твердо. — Конфликт с отцом никак на его работе не отразится. Если бы было иначе, ты бы уже заметил. — Они так давно? — повернувшись к нему, продолжает Намджун «допрос». — Больше года, — жмет плечами Сокджин. — Причины знаешь? — Знаю, — он демонстративно затягивается и выдыхает дым тонкой струйкой в небо, не сводя взгляда с того, кто начальником только ему в этой компании не приходится. — Но это не твое дело, так что не задавай лишних вопросов, если не хочешь быть посланным на хуй, — отрезает он железно и тушит полускуренную сигарету, вдавливая уголек в обод урны рядом. — Тебе достаточно помнить, что Чонгук умеет разграничивать работу и личную жизнь. Он максимум пару раз перегнет с сарказмом, — Сокджин ладони о брюки отряхивает и руками разводит, — но как будто бы он всегда такой, ему совсем не обязательно для этого с кем-то ссориться. Намджун натужно кивает и отворачивается, не скрывая недовольства чужим грубоватым ответом. — Не пойдешь за ним? — любопытствует Юнги, и по тону слышно — переживает, пусть и сильно пытается скрыть. Но похороны близкого слишком стрессовая ситуация, чтобы идеально держать лицо. Тэхен сам вот руки в карманы брюк прячет, ногтями в кожу впиваясь, потому что броситься следом за скрывшимся за углом мужчиной хочется крайне. — Не сегодня, — жмет плечами Сокджин и тоже косит под хладнокровного зря. — Нам всем нужно время переварить. Он оглядывается через плечо на здание, где прах Мару простоит еще несколько дней, прежде чем его отправят в колумбарий. Воздух сотрясают синхронные вздохи. Тэхен прощается и, оказавшись внутри своей машины, лбом к рулю прижимается, глаза прикрыв. Намджун после тяжелой недели, в которую проводились финальный анализ всех имеющихся фактов и почти кровопролитная борьба с руководством за разрешение похоронить Мару побыстрее, дал им два выходных, сегодня лишь полдень первого, а усталость тянет мышцы так, будто он на ногах несколько суток кряду. Впрочем, это не такая уж и неправда, ведь последние дни они с Чонгуком задерживались дольше остальных, чтобы проверить кабинет на скрытые камеры. Безуспешно, к сожалению. Такими темпами и до обмороков от переутомления недалеко, честное слово. Тэхен заводит мотор, выруливает с парковки, пропустив первыми к воротам машины Намджуна и Юнги, и поворачивает в противоположное от них направление. Он никуда конкретно путь не держит, по сторонам особо не смотрит, утопая в горьких мыслях. Однако знакомую спину в черной рубашке он все же через пару минут замечает среди других прохожих и, усмехнувшись под нос и в крайний правый ряд перестроившись, играется педалью газа, снижая скорость до минимума. Тот, кто чертит сюжетные арки его судьбы в небесной канцелярии, обладает каким-то идиотским чувством юмора, раз уж сталкивает его с Чонгуком при любом удобном случае. Тэхен не напирает. Не сигналит, никак о себе не дает знать, прекрасно понимая — его заметили. Он просто притормаживает до скорости человеческого шага и дает время до следующего столба на раздумье. Если Чонгук решит, что и это общество ему сегодня в тягость, Тэхен смирится. Не сразу, наверное, через дробь сомнений, что оставит еще пару мелких дыр метафорических на уровне груди, но уж как-нибудь. Тэхен хорошо усвоил по последнему ночному разговору, что «право на выбор» очень важно. Чонгук делает всего пару шагов, прежде чем замереть, и Тэхен тоже останавливается. Он видит краем глаза, как его потенциальный пассажир лицом к машине поворачивается, чтобы посмотреть на тонированное стекло, а потом усмехается и, головой мотнув, все же подходит к дороге. Тэхен воздерживается от комментариев, пока Чонгук пристегивается, и только потом спрашивает: — Куда? — Куда угодно, где не Сеул, — звучит неопределенное ответом. Чонгук складывает куртку на широко разведенных коленях, завязывает волосы резинкой с запястья, срывает галстук и, спрятав его в карман брюк, молча смотрит в окно, расстегивая пару верхних пуговиц рубашки. Так же в полном молчании он рукава закатывает, не стремясь завести разговор. Его поддерживают в этом желании. Тэхен совершенно не замечает, как выезжает из города, и тем более не видит дорожных указателей. Руки действуют на автомате, пока он бродит в мыслях, то и дело косясь на притаившегося Чонгука, который безмолвно пялится на пейзажи, покусывая нижнюю губу так сильно, что та почти сразу наливается кроваво-красным. И когда они пересекают границы Инчхона, итоговая точка назначения становится сюрпризом для обоих. Однако Тэхен быстро ориентируется и на очередном повороте выкручивает руль, чтобы направиться сразу же к побережью — подсознание сыграло виртуозно, напомнив, что всегда, когда настроение валится куда-то на уровень плинтуса, он выбирается полюбоваться на морские виды. Ароматы родного Восточного побережья с самого детства сказываются на нервах благостно. — Серьезно, море? — иронично спрашивает Чонгук, когда они паркуются на специально выделенной площадке чуть поодаль от одного из самых популярных песчаных пляжей. — Оно не в Сеуле, — с той же интонацией отвечает Тэхен и слегка хмурится, замечая, как мужчина на соседнем сиденье начинает шариться по карманам с таким видом, будто у него вот-вот мир рухнет. — Потерял что-то? — Ага, — отвечает крайне серьезно Чонгук, позволяя их взглядам встретиться. Выдерживает эффектную паузу, прежде чем ляпнуть: — Шутку подходящую никак не могу найти. И хохочет заливисто, заглушая недовольный цок языком Тэхена, который глаза закатывает. Ну вроде только что несчастным был, что за биполярка? Слизистую носа щекочет соленой свежестью, терпкими ароматами водорослей и древесными нотами смолы. Открыв дверь, Тэхен усаживается боком, опуская ноги на асфальт, и быстро избавляется от ботинок. Бросив их на коврик у сиденья, он прячет внутрь носки и подворачивает брюки, чтобы даже случайно не замочить. Чонгуку требуется на пару минут больше, чтобы справиться с тугой шнуровкой высокой обуви, которой он даже сегодня — облаченный в почти классику — отдал предпочтение. Когда они ступают на теплый песок, им в лицо бьют бриз и веселье туристов. Отдыхающих очень много, несмотря на то, что осень выдалась аномально холодной — сегодняшний день пусть и теплый предельно, это все же исключение, — да и начало октября для редких смельчаков числится периодом купального сезона. Тэхен морщится, замечая, что и в море сумасшедших больше, чем можно было ожидать. Воспаление легких им в помощь. Когда они приближаются к воде, Чонгук падает на землю в паре шагов от кромки набегающих волн и с широкой улыбкой зарывается пальцами во влажный песок. Он жмурится от удовольствия и лицо под ласку соленых поцелуев ветра подставляет, смешно морща нос, когда очередной порыв оседает на коже мелкими каплями. Тэхен же опускается на корточки и, уперевшись локтями в колени, предупреждает: — Я тебя в машину всего в песке не пущу. — Ладно, — выдыхает Чонгук и прямо так, ладонью, обляпанной грязно-золотистой крошкой, стягивает резинку, чтобы следом головой встряхнуть и дать волосам по плечам рассыпаться. — Найду кого-нибудь погостеприимнее. И, посмотрев иронично, подмигивает, сука такая, совершенно не представляя, что воображение Тэхена в ответ на шутливую реплику и его самого остервенело душит, и любого возможного кандидата на «погостеприимнее». Тяжело вздохнув, Тэхен головой качает и пялится вдаль недолго, прежде чем плюнуть на все и тоже усесться прямо так. Он морщится, ощущая, как ткань на заднице быстро становится влажной от песка, но все же ни о чем не жалеет. Он слишком устал. — Тоже никуда не поедешь? — склонившись к нему, тихо спрашивает Чонгук, сопровождая вопрос смешком. — Останемся тут, пока не помрем от голода? — Будешь должен за химчистку, — отмахивается Тэхен и волосы, из-за ветра в пляску бросающиеся, пытается назад зачесать, но безуспешно — те вновь сразу же лезут в глаза. — Придется морить Пса голодом пару лет, чтобы расплатиться, — вновь шутит Чонгук и вроде улыбается даже, но так длится недолго. Проходит секунд десять, прежде чем он мрачнеет, вперед подается, руками на согнутые колени опираясь, и спрашивает: — Все видели, да? — когда Тэхен кивает, он хмыкает. — Теорий, наверное, настроили. — Сокджина допрашивали, — рассказывает Тэхен, но Чонгук, кажется, уверен в друге на все сто, потому что наводящих вопросов о чужой откровенности не задает. — Не хочешь поделиться? — Не знаю, — Чонгук задумчиво губу жует, пялясь вдаль, где у горизонта несколько парусников устроили гонку с ветром. — Это довольно сложно. — Твоя семья мне казалась идеальной. — Нет ничего идеального, — говорит он и звучит чуть острее, как если бы по словам наждачкой кто-то прошелся. Он осекается и, головой покачав, поправляется: — Они замечательные люди. По всем фронтам адекватнее большинства. Но… — он заминается на пару секунд, — и самый лучший человек хотя бы раз в жизни серьезно ошибается. Чонгук замолкает и, набрав морского воздуха полные легкие, медленно носом выдыхает, зажмурившись. А потом вновь недолго в тишине, нарушаемой лишь смехом туристов, следит за парусниками вдалеке, щурясь от солнечных лучей, что все норовят ослепить, отражаясь мелкой россыпью бликов от водной глади. Тэхен тоже паузу не сокращает — дает свободу выбора. — Иногда такие ошибки ты просто не можешь принять, даже если хочется. Ты понимаешь, что иначе было нельзя, но это так сильно не вписывается в твою парадигму, что тошнить начинает, — продолжает Чонгук отрывистым шепотом. — Ты все еще любишь, уважаешь, благодарен до глубины души, но рядом быть никак не можешь, потому что от чужих решений воротит. Так и живешь. От них мерзко. От себя мерзко. И ничего не изменить. — Замкнутый круг какой-то, — осторожно произносит Тэхен, стараясь шока не выдать. Он ожидал совсем не этого. Каких-то мелких размолвок, которые, как ему кажется, случаются в благополучных семьях. Что-то вроде того, как родители требуют внуков, а дети пытаются отвоевать право жить по собственному плану. Конфликт, который Чонгук облачил в обтекаемые слова, звучит едва ли менее внушительным, чем тот, что преследует Тэхена в отношениях с Инсоном. Тут налицо непримиримая битва мировоззрений. — Увы. Чонгук поднимается и отряхивает брюки от налипшего песка. Он смотрит в небо, вдыхает глубоко соленый воздух и выглядит гораздо довольнее того, как должен человек, что изрек всего лишь минуту назад страшные слова. Тэхен не сдерживает бледную улыбку, мысленно хваля себя за верный, пусть и не совсем осознанный выбор, и, когда ему руку подают, не боится воспользоваться помощью, чтобы встать следом. Расцепив пальцы, они идут плечом к плечу, и Тэхен отстает только в тот момент, когда ноги водой облизывает, которая еще пусть не ледяная, но все же слишком холодная. Чонгук же заходит в море по щиколотки. Пена приятно щекочет очередной набежавшей волной, и Тэхен чешет левой ступней правую, не сдерживая скупого смешка. — Что ты помнишь о матери? — спрашивает Чонгук, но это не звучит так, как он задает вопросы обычно. Его тон робок, словно мужчина не уверен, стоит ли говорить. Они местами меняются, ведь как правило подобной мнительностью вовсе не он в их паре страдает. Тэхен смотрит на него с любопытством, Чонгук же на прямой взгляд отвечать и не думает, а просто вперед ступает, разрезая набегающую воду ступнями. И даже прохладный песок как будто бы теплее становится, настолько сильно ощутимы изменения. Сказал бы кто Тэхену пару недель назад, что они однажды придут к вот такому, он бы ни за что не поверил. — В детстве она казалась мне идеальной, — поравнявшись с Чонгуком, но идя все еще по берегу, отвечает Тэхен. — Она так сильно любила нас с Сохи, что это словами не передать. С нами она была милой. Чертовски нежной. Отзывчивой. Его губы трогает мягкая улыбка, он устремляет взор к паруснику у самого горизонта и проводит кончиками пальцев по щеке, почти чувствуя прикосновение теплого поцелуя прямиком из прошлого. — В детстве? — в очередной раз угадывает с верными вопросам Чонгук. След улыбки стирается с лица Тэхена. Он плечами передергивает, сбрасывая мимолетный морок ностальгии. — У медали две стороны, и с людьми всегда так же, — произносит он философски. Они чуть замедляются, пропуская несущихся купаться безмозглых молодых студентов, и синхронно хмыкают, когда до них долетают холодные брызги. Тэхен тихо смеется, стоит Чонгуку, чертыхнувшись, стереть влагу с щеки. — Когда я вырос, начал вспоминать детали, — продолжает он, когда они вновь остаются в относительном одиночестве. Он ладони в карманы брюк прячет и чуть горбится под весом следующих реплик: — Моя мать была высокомерной женщиной. Эдаким образцом высшего общества, — Тэхен едко усмехается. — Не самой мерзкой, но и не такой уж приятной. Ему не больно об этом думать — давно смирился, что у каждой прослойки населения есть законы. В среде его семьи иначе просто не выжить — свои же сожрут и не подавятся. Тэхен считал и будет считать до гробовой доски, что его мать в чем-то была исключением, однако… Далеко не во всем. В юности он предпочитал воскрешать в разуме исключительно приятные сцены. Но потом, по мере того как вливался в тусовки отца, еще числясь наследником с многообещающими перспективами, он начал видеть параллели. В том, как увешанные украшениями женщины зубоскалили друг на друга между строк, он замечал призрак матери. В новостях об очередном разоренном конкуренте отца он слышал фантомы разговоров родителей на кухне, которые улавливал украдкой и долго в силу возраста не понимал. Правда в том, что горячо любимая им женщина была потрясающей матерью, но хорошим человеком… отнюдь. — Она не гнушалась жесткости, даже жестокости, когда что-то угрожало ее семье… — произносит он тихо и голову опускает, рассматривая то, как пальцы тонут в песке подобно тому, как он сам — в перипетиях памяти. — И была абсолютно безумной, когда речь заходила об отце. — Так сильно его любила? — Совершенно нездоровой любовью, — говорит Тэхен и цыкает. — Я бы назвал это маниакальностью. Тэхен хмыкает горько. Мать оставила ему генетический отпечаток не только в идентичной улыбке, но и в том, как сильно он хочет себе первого же человека, который ему по-настоящему понравился. Интересно, это какие-то специфические нейронные связи? Или дело все же в том, что они так сильно пресытились лицемерием знакомой среды, что готовы в любое проявление искренности остервенело клыками вцепиться, лишь бы не потерять, потому что уверены — больше так не повезет? Сложные вопросы. Сложные мысли. Ответы — ни разу не проще. — Но ты все равно их любишь, — Чонгук не спрашивает, это звучит утверждением. — Маму — безумно, — соглашается Тэхен. — А отца? А вот тут он заминается. Губу прикусывает до боли и головой качает. Он не может назвать то, что к Инсону испытывает, таким красивым словом. Наверное, его отношение к отцу все же есть это чувство, просто изломанное, израненное, покалеченное. Наизнанку вывернутое. Но ведь никто и не обещал, что любовь обязана быть чистой. — Мне ближе понятие «долг», — находит Тэхен более приятную слуху характеристику и плечами ведет, вновь стараясь от прошлого отряхнуться. Чонгук больше ничего не говорит. Откровения обрываются на безрадостной ноте, пока они молча шагают вперед, подставляя лица солнечным лучам. Чонгук даже улыбается. И Тэхен улыбается — тоже. Но осадок на корне языка остается таким же горьким, как соленые воды у их ног. А волны все громче шепчут, чтобы наслаждались, пока есть время, но не смели расслабляться. Ведь будушее — грядет.