Слепой Бог

Он распахнул глаза, судорожно вздохнул, тут же брезгливо отерев уголок рта от обильно стекающей на подушку слюны. Помедлив, шмыгнул носом и зарылся по самую макушку в одеяло. Несколько минут прерывистого дыхания, и вот уже с рыком взъерошенная голова показалась из теплого кокона сваленных в кучу покрывал — он отличался несвойственной для столь холодного нравом юноши мерзлявостью, нередко вынуждавшей его, зябко ежившегося глубокой ночью, вспоминать множественные ужасы пережитого дня без единого шанса на сон. Парень тут же по-солдатски вскочил, оставив опустевшей постели одиноко дожевывать его теплый след, и устремился к зеркалу. Пожалуй, оно в этой комнате единственное сохраняло первозданно-свежий вид. Без единого развода и кляксы встречало радостным блеском, готовое к каждодневному ритуалу владельца. Задрав подбородок, провелся кончиками пальцев по гладко выбритой коже, при этом сохраняя зрительный контакт с собственным отражением. Смотрел пристально, даже вызывающе. Затем приподнял брови, слегка сощурив глаза, а губы растянул в обольстительной ухмылке, как ухмыляются не слишком остроумной, но достаточно симпатичной девушке в ответ на неумелую шутку. Затем, абсолютно не смущенный собственным ребячеством, скорчил рожу, обнажив нижние клыки, еще немного повертел головой и, мысленно отчеканив классическое «хорош», принялся за рутинные сборы. Когда улыбка сияла, волосы аккуратными завитками спадали на лоб, а ремень туго сидел на выглаженных брюках, парень походкой истинного баловня судьбы прошествовал к выходу, будто там его не ждали кровавые будни. — Эрнст! — воскликнул он, налетев на массивную фигуру, едва выйдя за пределы спальни. — И тебе утречко, — потирая ушибленное плечо, пробурчал, не поднимая хмурых глаз, Эрнст, — Я торчу тут гребанных двадцать минут, хотя бы не калечь меня, и без тебя достается. — Вот Черт! — только сейчас Питер обратил внимание на изрядно помятое лицо нежданного гостя — множественные ссадины и гематомы в причудливом танце свивались в багровую паутину на красивом лице молодого человека. — Должен признать тебе идет, думаю это повысит твои шансы перед Мисс Девственность 2040, — ехидно продекламировал Питер, не желая ставить друга в неловкое положение непрошеной жалостью. И тот, пусть и молчаливо, принял этот выпад как жест братской поддержки. Они шли, уткнувшись взглядом в носки каждый своих ботинок, смакуя мрачное понимание, возникшее в этой тишине, где каждый думал об одном. «Мясницкая лавка» не щадила никого. Довольно грустно было осознавать, что у самих мясников было не меньше страха перед этой своей «лавкой». Никаких привилегий и послаблений, принцип «любишь кататься, люби и быть зарезанным в собственной кровати за малейшую провинность». Питер и Эрнст были закадычными друзьями, а потому в их положении им оставалось лишь надеяться, что в один день им не придется увидеть друг в друге мишени. По крайней мере этого приходилось опасаться в большей степени Питеру. Сам он покладистый и податливый, если не сказать покорный в отношении выше стоящих чинов, душа компании, пусть и с маленькой язвой на языке, но в целом верный идеалам, а точнее дулу пистолета, маячащего у него за затылком и готового выстрелить в случае отступа от намеченного пути. Трусливый? Нет. Просто достаточно умный, чтобы не кусать кормящую его руку. Он был хорошим псом строгих хозяев. Эрнст же был другим. Менее болтливым, менее веселым, но острым в слове и острым в деле. Карие глаза, угрюмые и темные, время от времени светились верой. Не было в них ни этой тупой коровьей статичности как у большинства других солдат, ни заискивающей подобострастности Питера. Это были глаза бойца, стремящегося и ищущего, но никак не мясника. *** Мамаша Долорес со своим выводком снова ринулась торговать грязными слухами о тяжелой судьбине нижних этажей УИНО. Разложила свою тушу в потасканном и отсыревшем рванье и воняла на весь пролет, причитая о нарушении Божьей воли. Черт, на этих пропащих душ мачете не хватает, меня передергивало от одного только вида ее низкорослых пащенков, мечущихся вокруг подола кормилицы. Разумеется, она ожидала притянуть тем самым взгляды сердобольных, но вместо этого притянула лишь верею служителей закона, доблестной полиции, отзывчиво несущейся к ней дабы уволочь с глаз долой, а там уже… В общем мадам Долорес, значившейся под номером #114238 уже было не впервой вытворять что-то подобное, и ее дни были сочтены. Но Эрнст, мой милый Эрнст, с этими глазами… Он жив только моей волею, ведь я не дал этому дурачку совершить ошибку, поймал его на пути с этой мученицей и ее цыплятами к восточному крылу, куда свозили трупы, которые позже во избежание лишних трат электроэнергии выкидывали прямо на поверхность, где уж не знаю, палили ли их лучи радиации, или сжирали какие мутировавшие твари, в общем, гор усопших я там никогда не наблюдал. Поймал и покончил с этим цирком в укромном уголке с барахлящей камерой, у самого выхода. И велел ему сознаться, что сам в последнюю минуту раскаялся и прикончил эту компанию. Этот недоделанный палач плакал. И не останавливался даже когда стройным шагом к нам уже следовала гвардия. Плакал и плакал, и, думаю, остановился только когда хлысты уже стегали его по спине, ведь настоящему солдату не пристало плакать от боли физической, надо и честь знать. Смешной, милый Эрнст. Для меня нет загадки почему его еще тогда не размазали по кафельному полу. Эрнст не был ценным убийцей, был лишь сыном заботливой матери, а наверное потому и был так чувствителен к прелестям семейных ценностей — мало кто из живущих на седьмом уровне знал о том что такое семья. Все мы, главным образом, дети прозаичных пробирок и неизвестных женщин. Но думаю, власть его родительницы, видать, имела свои системные огрехи, поскольку Эрнст все чаще оказывался исполосованным, исчерченным, запятнанным, а безымянного пальца на левой руке явно не хватало. Думаю, когда за предупредительным пальцем исчезнет и вся рука, прозову его Пиратом. Эрнст часто говорит, что у меня нет души, нет сострадания. Но это не так, просто у меня есть этот, казалось бы, бесполезный палец, и кожа с лица лоскутами не спадает. Я трезво оцениваю количество крови на своих руках, чтобы не выискивать в глазах чьих-то детей мольбу, чтобы не думать о своей порочности в момент такой же злободневный как и все другие. Мой милый Эрнст кроме праведности, обладал еще и самой обыденной лицемерностью. Ведь не проливал он слез над шумными работягами, когда наказывал их в холодных камерах за неуклюжие лозунги о несносном правительстве, обычных таких мужиков, с неухоженными бородками, грязью под ногтями и пошлыми шутками. Но этот образ не отдавал патетикой для незрелого Эрнста, а потому и драму закатывать было не и с чего. Я же сострадал им всем в равной степени, просто всегда в конце концов выбирал себя, и не терзался муками выбора, которого не было. Да и кроме того, кто мешал пойти Эрнсту с его душещипательными глазами на хлопчатобумажное производство или в кухню, возвращаться домой в поту и с мукой на лице. Кто вложил этому проповеднику в руку оружие? С такими размышлениями Питер прошествовал со своим товарищем на пост в обеденной, где их пара источала своими орлиными взорами аромат опасности. Стервятники — вот подходящая характеристика. Для орлов от них слишком явно несло мертвечиной, портившей аппетит всем присутствующим. К ним чинно-строевым шагом приближался человек. Буравя его плечо взглядом, в голове невольно замелькали воспоминания. *** —Он у тебя говорящий? Или вы все в вашей семейке с уродствами? Ты слепая, он может немой? Пятеро стояли в коридоре восточного крыла. Пятеро подростков, еще недавно бывших детьми. Один кудрявый, на голову выше остальных, с жеманной ухмылкой. Второй светловолосый, сутулящийся. Ему явно было некомфортно, как в собственном внезапно выросшем теле, так и в этом пустынном коридоре. Третий был худой, бледный, с диковатым выражением глаз. Он нервно озирался по сторонам. Четвертый был коренастый не по годам, коротко стриженный, со стальными глазами. Он закрывал собой пятую фигурку. Ее с трудом можно было разглядеть за широкой спиной мальчика. Она стояла, понурив голову, слегка подрагивая. Ее лицо ничего не выражало, но было очевидно что дрожь эта вызвана не страхом, а нарастающим гневом. — И что сделаешь? Маму позовешь? Я бы с ней пообщался, — продолжал первый, сверкнув глазами,— Эта дрянь кажется много с кем об-ща-ет-ся, если этот крот еще не вылетел отсюда, — продолжал он, ткнув пальцем в сторону девочки, еще больше осклабившись. — Пит, давай пойдем, — с ноткой истеричности робко проговорил светловолосый. Его голос еще не сломался, а оттого звучал еще более жалобно. —Заткнись. Эрнст. Или боишься что твоя мамаша тоже к нам присоединится?,— рявкнул он, сощурившись. —Так вот… о чем я хочу сказать, видишь дверь? Ах да…,— его тон прозвучал практически сочувственно-ласково. Отпихнув в сторону заслонявшего ее защитника, он грубо схватил девочку за руку и развернул ее к двери, находящейся за ее спиной. —Как думаешь, что за ней?,—елейно проворковал он. Худой и бледный мальчик издал какой то звук, похожий не то на скулеж, не то на писк. Было совершенно очевидно, что предвкушение предстоящего шоу приносит ему необыкновенное удовольствие. Светловолосый Эрнст же напротив еще больше съежился, вдавившись спиной в стену и отводя взгляд. Девочка пробурчала что то нечленораздельное, мотая головой. —Не знаешь? Я помогу. Трупы. Там трупы. Трупы таких же убогих как ты. Твое место там, слышишь?,— он как то иступлено затряс ее за руку, склонив голову на бок и вглядываясь в пустые глаза,— Как думаешь что он с ними делают потом? Не напрягайся, ты ведь и сама скоро узна… Удар. Второй удар. Сдавленный кашель, плевки. Задира уже поднимался на локтях, хватаясь то за горло, то за ушибленную скулу, ошеломленно и в то же время яростно взирая на источник внезапно обрушившейся на него силы. Глаза встретились с другими глазами. Взгляд снизу вверх. Страх. Неверие. Клокочущая ненависть, вздымающая грудь подобно лаве. *** —Привет, Герман. —Привет, Питер. Вот так просто. Нельзя сказать что это было преисполненное теплоты приветствие. Но и к враждебному его отнести было нельзя. Нет никакой душещипательной истории становления их дружбы. Вернее сказать, достаточно приемлемого сношения. Просто они выросли. Питер помнил тот взгляд, ту беззвучную угрозу. Да и крепкий кулак на морде тоже не так просто было забыть. Прошло 10 лет, а трусливая неприязнь все еще трепыхалась где то на задворках сознания. Они взрослели вместе. И пожалуй, пусть отвагой и преданностью УИНО они помериться не могли, в других талантах их можно было счесть равными. Нездоровая конкуренция Германа и Питера способствовала спокойствию остальных курсантов, поскольку их амбиции быстро померкли за наблюдением негласного соревнования между этими двумя. Пожалуй, потягаться с ними в рукопашном бою, стрельбе и военной тактике мог лишь пресловутый Эрнст. Но если Герман боролся за старую обиду, Питер за право жить на верхних этажах, то у Эрнста просто не было мотивов. Материнское крыло позволяло ему не лезть в эту битву, и сохранять свое место в середнячках без риска попасть под горячую руку. Итак, теперь они выросли. Заработали свои места в рядах «мясников» и теперь вынуждены были частенько встречаться рука об руку, тренируя новоявленных бойцов, карая смутьянов и патрулируя нижние уровни. В основном молча. Но Питер никогда бы не позволил себе спровоцировать новую стычку. Не повторил бы больше того сценария. Да и ничего кроме досады от того промаха десятилетней давности больше толком и не испытывал. Сестрица Германа же тоже больше не походила на затравленного зверька. Пожалуй, думала что теперь спине брата необязательно быть материальной, достаточно его громкого имени, чтобы считаться неприкасаемой. Блаженная дура. Слишком веселая, слишком язвительная, слишком уж не потерянная. Она не могла задеть его ни своим истеричным счастьем, ни едкими колкостями. Но эта несправедливость ее присутствия тут, будто бы в ней было что то уникальное, будто бы она заслужила… Нет, с этим он не способен был смириться. Посредственностям нет место в УИНО, а уязвимым тем более. После присоединения к их компании третьего патрульного в воздухе повисла напряженная тишина. Сегодня локацией их надзора был седьмой этаж, а следовательно у них было полное право считать этот день выходным. На седьмом этаже жили люди класса А, иначе говоря - своего рода «избранные». Тут обитали либо продукты генной инженерии, у которых в заводских настройках было прописано стать мясниками, учеными или политиками. Причем прописано буквально - на этикетках склянок, плывущих по конвейеру. Либо такие выходцы как Питер, попавшие сюда кровью и потом, на склянке которых была выгравирована лишь банальная Б. Либо везунчики, чьи родители не были запечатаны в банках, и не разыгрывались лотереей - такие как Эрнст и Герман. Переезд под Землю хоть и выглядел хаотичным и суетливым, не был лишен системности и предусмотрительного планирования. Новое поколение, модифицированное, улучшенное, уже томилось на полках подземелий, как добротно выдержанное вино. Неточности, случайности были исключены, а новая структура государства строилась полным ходом. Но ох уж эти женщины с их сюрпризами! Не запланированные беременности, пожалуй, могут стать причиной краха всего мира. Так и Линда, эта блюстительница порядка, женщина, которую можно по праву называть кровавой королевой, спустя 20 томных лет процветающей подземной жизни принесла в подоле маленький дефект. Слепого котенка, который по всей видимости появился далеко не стараниями селекторов. У нее уже был бионический отпрыск, двухгодовалый, с тщательно отобранным набором характеристик и даже хранящий в себе ее ДНК, выращенный в пробирке, но куда более ценный и настоящий. И было ожидаемо, что навлеченный на нее позор заставит ее вырвать из себя этот новоявленный отросток. Удалить ошибку. Но тут этой ледяной королевой невесть по какой причине овладела граничащая с безумием сентиментальность, и она настоятельно отказалась от каких либо вмешательств. На публике с пузом не объявлялась, лозунги не скандировала, и в целом все девять месяцев вела весьма затворнический образ жизни, руководя исключительно из тени. Удивительно, что заставило ее отступить от собственных фашистских взглядов на чистоту генетики и живорождение, но она произвела на свет Хед. А когда общественности стало известно, что этот котенок по видимости никогда не откроет глаза, на нее обрушилась лавина новой критики. Но женщина и тут не предприняла ровным счетом ничего. Разве что обеспечила девочке безопасность, изолировала и как и полагалось наняла кормилицу. Все утихло очень быстро. Живорождение переквалифицировалось из правонарушения в привилегию. Людям нравится злиться, нравится поднимать бунты, нравится истерить, корчиться и вопить. Им нравится когда кого то рядом прибивают как комара, наказывают за эти крики, нравится возмущаться из-за этого. Было ли кому то всерьез не плевать что какая-то вельможная клуша спала со своим ,быть может, коллегой и выносила от него инвалидку? Вряд ли. Просто им нравилось ненавидеть. Но ненависть слишком сильное чувство, чтобы у них были силы так долго поддерживать его. А потому все быстро попрятались по своим норам, изредка находя в себе дух вспыхнуть и плюнуть желчью в лицо правительства, исключительно для собственного удовлетворения. Ох уж эти слабые люди, которым так не хватало эмоций. В общем переворота не случилось, и трагедии никакой не было. Только девчонке после выхода в свет стало частенько доставаться, ведь так усердно вдалбливаемая идеология нового мира не сочеталась с ее изъяном. Можно было вернуть старомодное веяние зачатков толерантности в новое общество, но тогда пришлось бы аргументировать почему лысый Боб, повредивший голову на электростанции, больше не может есть шоколад и обедать в общей столовой пятого уровня. И почему он вообще больше не обедает. И кажется не дышит. Что периодически заставляло Питера глубоко задуматься так это почему «мясники» поголовно жили на седьмом уровне. С учеными все было ясно, научными свершениями все это и клеилось, чиновники, политики - к ним тоже вопросов было мало, как будто в прошлом мире они не ходили по головам, но мясники? Карательные батальоны больше были похожи на свору собак. Злых, натасканных на дичь, безусловно породистых, но собак. Их могли пристрелить, могли жестоко изувечить, могли даже пытать и значительно жестче чем любого недореволюционера. Но почему-то условия их содержания так же значительно превосходили все другие сословия. Низшие и средние этажи могли себе позволить питаться исключительно соевым мясом, а весь седьмой этаж бахвалился искуственно выращенными из клеток отбивными. Но именно мясников раз в год затравливали кровавыми стейками, вырезанными из вполне себе живой коровы. Будто охотничьим гончим давали почувствовать кровь, чтобы разбудить их природные первобытные инстинкты и заострить нюх. У них были выходные, отпускные, и даже отставка. Правда не длительная, усыплять псов, отбегавших свое - конечно усыпляли, но давали им относительно полные свободой пять лет до этого момента. Других же членов УИНО, не входящих в Совет, по достижению 60 лет или по причине явной недееспособности отправляли на принудительную эвтаназию, несомненно гуманную и несомненно оправданную. Правительство всерьез опасалось восстания этой стройной армады машин для убийств, снабженных оружием. Их воля подавлялась еще в пеленках, а реальная самооценка каждого, покоившаяся глубоко в подсознании, пожалуй, не превышала самооценку побитого пекинеса. Интеллект и чувства так же были притуплены еще на этапе колбочки с клетками, как и полагалось солдатам. А следовательно угрозы они представляли настолько мало, что столь щедрое покровительство местным полицейским было просто напросто нелогичным и странным. Возможно одной из загвоздок являлось то что покарать одних нерадивых служителей закона могут только другие. И когда из стада выбивалась черная овца, другие должны были в любой момент, опираясь исключительно на доблестную веру и преданность, задавить ее невзирая ни на что. И, возможно, по мнению правительства тут был необходим именно пряник. Впрочем, версия все еще выглядела недостаточно убедительной.