Слепой Бог

Она снова была тут. Под солнцем. Ей оставалось лишь довериться своему инстинкту, что этот пламенный шар над ней именно солнце. Она смотрела на него, щурясь и борясь с резью в глазах, но не могла оторваться. За спиной послышался еле слышимый треск, будто искрит неисправный кабель, и вот уже она, согнув ноги, будто в преддверии прыжка, погружалась ушами во все многообразие окружающего шума, вновь позабыв о приобретенном зрении. Но всего лишь на миг, треск начал отдаляться и ее взор наконец поглотила бескрайняя глубина окружившего ее буйства красок. Она стояла в глубине оврага, а над ней с двух сторон возвышались каменистые берега обрыва, поросшие зеленью, сквозь которую хаотично пробивались алые, желтые, белые цветы, свисали узловатые корни деревьев, протягиваясь по всей длине отвесных голых стен, с них капля за каплей струилась влага, к концу своего пути у самого дна преобразуясь в бурный ручей, металлические кости арматуры торчали из песчаных гор то там, то здесь, и эти кости тонули в море дикого папоротника, сосуды проводов сплетались с лианами, клубками оплетая валуны и скалистые выступы, огромные трубы, зияющими ранами буравившие толщи гранита, взывали своей черной пустотой, а над головой у Хед, заслоняя солнце громоздилась композиция из согнутых прутьев рельсов и их всадника - красного вагона, балансирующего между двух крохотных земляных выступов. Эта давящая мощь будто бы разбудила ее от оцепенения, заставив встрепенуться и двинуться дальше.  Она брела через ущелье, не останавливаясь ни на секунду, не отвлекаясь на манившие ее своим мертвым обаянием предметы оставленной жизни, не соблазняясь повертеть их в руках и задержаться тут хоть на лишнюю минуту, потому что в конце пути ее ожидало нечто более важное. Она чувствовала это. Что то звало ее, тянуло туда, вперед. Туман все сгущался, становилось заметно тише, а болотные свечение все больше заполняло воздух, делая его каким-то плотным и тревожным. Но ее уверенность это не умаляло. Темп шага она не сбавляла, настороженность не вспыхивала на ее лице, она будто была под гипнозом. Но кто был этот загадочный фокусник, зовущий ее из-за кулис?  Раздался стук в дверь. Классика жанра. —Доброе утро, мама.  В помещение поспешно ввалилась фигура. Нет, не ввалилась. И точно не впорхнула. Деловитый вид этой крепко слаженной женщины с румяными щеками и задорным взглядом так и светился силой и уверенностью. В мире «до» ей бы совершенно очевидно пошла к лицу роль репортера или провокационного политика. В мире «после» же ее можно было обозначить крайне просто - «большая шишка».  —Доброе. Дорогая, ты чудовищно выглядишь! К тебе уже приходили?, — невозмутимо. Когда Хед ее вообще в последний раз видела? Месяц, два месяца назад? Она не была близка с матерью, не была связана с ней. Не была она ей той «дорогой». Их объединяли наверное лишь тешущий эго факт альтруизма родительницы и безусловная благодарность слепой. Не более того. Но в виду того что первой, порой испытывающей гнетущее чувство вины, хотелось развеять сомнения в собственной святости, а второй отчаянно не хватало хоть какой-то видимости опоры, — они частенько вот так встречались.  — Очень мило, — кисло процедила девушка, — приходил кто?  — Вот и славно. Если они не пришли, значит все еще обойдется, — мать говорила немного рассеянно, но все так же размеренно, без намека на нервозность. Не сказать что это успокаивало, в ее практике было достаточно жутких вещей чтобы не раскидываться по мелочам.  — Зачем пришла?, — почему она не удосужилась спросить о непонятных пришельцах, которые должны подпортить ее и без того плачевный вид? Да потому что смысла не было — ей никто не ответит. В привычку этой дамы не входило уделять собеседнику слишком много внимания. — Просто проведать. Наш Герман наболтал всякого о тебе, такой выдумщик! Ну ты знаешь нашего мальчика, сам себе на уме, одни фантазии! — а вот это уже было смешно. Герман-выдумщик? Это было произнесено с интонацией, с которой можно говорить про местного дурачка или бесконечно кудахчущую сплетницу. Но никак не Германа, этого сурового мужчину, при взгляде на которого не сложно представить что он чистит зубы железной дубинкой с гвоздями. Хотя удивляться тому, что их мать была не сильно вовлечена в индивидуальные особенности родных детей не приходилось. Продолжения не последовало. На секунду дежурная улыбка матери потухла, а взгляд устремился в пол.  — Если я правильно помню о чем мы последний раз говорили, то вряд ли эта чушь заинтересует хоть кого-то… —Дело не в том, что он рассказал, а в том что они решили активизировать наблюдение за тобой. А ты никогда не отличалась сдержанностью, да и сообразительностью тоже, откровенно говоря. Я не понимаю, почему эта, как ты выразилась, чушь их заинтересовала, но они уже на взводе. И если они узнают о других твоих…проступках. Тебе вообще иногда стоит думать поменьше, а то судя по морщинам ты скоро будешь выглядеть как моя ровесница, — получилось нескладно, но значение этого театрального акцента на слове «думать» ей было понятно. Лицо женщины вновь приобрело выражение полнейшего удовольствия и легкости. Вот и ее время пришло. —Конечно, мама.  —Что ж, дела не ждут, дела не ждут, — протянула женщина и, едва заметно кивнув, покинула комнату, не оборачиваясь.  «Зашла проведать, ага, как же». Но никакое раздражение и разочарование не могли вытеснить из головы истинный ужасающий смысл ее слов. *** У  экрана столпились трое. Близнецы - Пром и Эми и явно лишний в этом дуэте Этан. Все трое были юны, и, казалось, вовсе не понимали, как вообще могли тут оказаться. А дело у них было весьма прозаичное. Им было поручено следить за номером #11217. Они, разумеется, знали ее - белобрысую слепую с седьмого уровня, врача и дочку «какой-то там начальницы». Но ничем более они осведомлены не были. И вот, получив внезапное задание, достаточно ответственное для желторотых новобранцев, они столкнулись с проблемой. Чертова кротиха как будто бы ни о чем не думала. В своих спорах они расшумелись, привлекая к себе множество недовольных взглядов. — Смотри, вот этот участок должен демонстрировать активность ее речевой зоны. Мысли то есть. Должны проявляться картинки или типа того, да хоть что угодно. А тут пусто. Ну она не может быть ведь настолько тупа, даже у собаки монолог интереснее вышел бы. — звонко тараторил первый. — Да нет же, она наверняка должна хотя бы разговаривать с кем-то, тут было бы хоть что-то. Тут точно какая-то ошибка! — закусывая нижнюю губу, восклицал второй. — Наверняка ошибка, глянь на область коры в среднетеменной доле, вот тут, в доминантном полушарии, тут как минимум 10 человек сейчас судоку решают, каждый свою!  Усложняло процесс и отсутствие возможности подключиться к зрительному центру, чтобы понять чем занята их цель хотя бы визуальным путем.  — А вот эта, вот эта область - затылочная доля, погляди. Вся светится! Ничего не понимаю, — изможденно проныл Пром.  Они отчаянно уставились на экран, решив для себя, что лучшим вариантом для них будет просто ждать. *** У Хед была дурная привычка постоянно думать. И ей стоило невероятных трудов ограничить этот бесформенный облачный поток своего сознания. С другой стороны, в своих размышлениях она пришла к выводу, что будь хоть какой-то шанс что слежка за ней уже в самом разгаре, и кто-то прямо в эту секунду бегает глазами по отнюдь не лаконичным строчкам ее мыслей, ее бы уже припечатали к стенке. Или вот-вот припечатают. Дело было вовсе даже и не в снах, просто ход ее мыслей нередко приводил к поэтичным восстаниям и сценам, где она верхом на лошади и с пушкой на перевес разносит к чертовой матери всех этих невыносимых снобов. Однако, это не имело никакой связи с реальностью. Во-первых, она и помыслить не могла где достать лошадь, и существуют ли еще лошади в целом. Ну и во-вторых, довольно очевидной причиной ей казалось то, что будучи верхом на лошади и будучи при этом абсолютно слепой, она никогда в жизни ни в кого не попадет даже при очень остром желании. В общем, примерно из-за такого хода мыслей очень скоро кто-то мог вломиться в ее железный кокон и приставить пистолет к затылку. Она тут же порывисто повернулась лицом к двери. Ей совсем бы не хотелось быть застигнутой врасплох и дать врагу преимущество. Да, она не увидит его, не сможет встретить воинственным взглядом, но возможно сможет лишить его полноценного чувства власти, лишить сладкого чувства превосходства. Ведь так он поймет, непременно поймет, что она ожидала его, как ждут назначенную старым другом встречу, и ему придется принять за факт, что она тут по своей воле и не страшится того что произойдет. Бегство не спасло бы ее от предрешенной участи. Территория УИНО была огромной. Она могла, пожалуй, задавить своей мощью, оглушить глубиной и размахом, но совсем не была способна защитить своих обитателей. Тысячи километров вдоль и поперек и ни одного укромного местечка, ни одной лазейки для спасения. Жертва в клетке, хоть и задумана эта клетка была как сейф.  Она любила драматизировать, упиваться кинематографичными сюжетами в своей голове, а потому сквозь страх она испытывала некую эйфорию. В груди что-то неугомонно ерзало, искрилось, загоралось, тлело в бесконечном круговороте. Тревога то начинала походить на предвкушение, то окунала в леденящий ужас. Так прошел не один час, в нелепом сидении у дверного проема за разработкой стратегии дальнейших действий. План так и не созрел, хотя предсмертные речи были предусмотрительно отрепетированы. Первая начиналась со слов «я умру за свои убеждения», если смертный приговор будет приводиться в исполнение незамедлительно, а вторая базировалась на принципе «пока живы мои убеждения — буду жить и я», если перед смертью будет назначена отсрочка. Пожалуй ей стоило навалить побольше высокопарных слов, может приправить метафорами, или вообще стоило зачитать убийцам притчу. Ее скромный реквием был слишком пресным, и Хед находила в этом существенную проблему. Но ей сильно повезет, если под взведенным курком она сможет вымолвить хотя бы это. Может стоило в эти часы смастерить хотя бы подобие записки? Ей было невероятно сложно поверить, что она действительно может умереть. Именно по этой причине ее так занимало инсценирование всех этих вычурно-помпезных прощаний. Возможно, в виду отсутствия зрения, в виду этой своей своего рода исключительности, ей неизменно представлялось, что никакие опасности не могут ее настигнуть. Уж тем более смерть. Но ведь если ты чего-то не видишь, совершенно не обязательно что этого нет. Этот комплекс «главного героя» порой играл с ней злую шутку. Она определенно не была сумасшедшей. Просто чересчур полагалась в жизни на чересчур абстрактные вещи, балансируя на тонком льду между здравым рационализмом и пучиной эзотерических домыслов. В последние годы она стала значительно более спокойной, как замечал порой Герман. Но как раз это утверждение не отзывалось в ней никакими глубокими выводами, вряд ли она подобно ему могла связать эту перемену с отчаянием. Кто-кто, а к ней больше применим был эпитет «отчаянная», но никак не «отчаявшаяся». Милый Герман… Какова была связь между ее нынешним шатким положением и братом ей вовсе не хотелось думать. Она гнала эти мысли прочь. А когда они набирались храбрости и нападали на нее, стоило ей зазеваться, она бежала, сверкая пятками. Когда же они настигали ее — забивалась в угол, хватаясь за голову, не решаясь признать свое поражение. Пусть отрицать очевидное было и чистой воды ребячеством, она находила в себе силы в конце концов принять этот бой. Как заведенная, она упорно твердила, что «Герман не мог». Ведь этот неотесанный зверь пах мятой и так по-родному заваливался в эту самую комнатушку с набором свежих сплетен и заговоров. Он позволял быть ей ребенком в свои двадцать четыре и несомненно был крепким плечом в эти одинокие времена. Но если плечо рассыпется как трухлявый пень, если станет ясно, что в этой темнице она застряла одна? Это хуже смерти. Вот теперь ей становилось страшно. Кажется никто не придет вершить правосудие. По крайней мере сегодня. *** Не было необходимости считать шаги, сверяться с направлением. Ее вело своей дорогой негодование. Каждый шаг теперь казался слишком тяжелым, слишком громким, слишком чужеродным в этом металлическом коробе. Пара шагов влево. Пара вправо. Почему-то она была уверена, что на нее устремлены глаза. Возможно, не одна пара глаз. Она судорожно глотнула воздух. —Фин, отправь мою локацию Эрнсту. Добавь сообщение с просьбой о встрече. Да, голосовой помощник, да, прямо в голове. Возможно можно было бы игнорировать факт того, что при желании или при малейшем намеке на какую-либо нестабильность твои мысли и чувства становились достоянием общественности, по крайней мере определенной группы людей точно. Но материальное присутствие этого голоса в голове лишало собственное тело всякой претензии на интимность. Будто надзиратель, приземлившийся на плечи заключенного, с хищным бдением каждую секунду напоминал о незримом, но вездесущем контроле.  Теперь нужно было лишь ждать.