Слепой Бог

Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать… Приветливое шуршание холщовой ткани, торопливым свистом летящее в темноту. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать… Дыхание, настолько невесомое, будто бы и вовсе ненароком выпущенное из груди и тонувшее в палитре безмолвия бетонных стен. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять… Железо встречает кожу внезапным холодом. Дверь отворяется, ошарашивая тишину обилием звуков. Гомон, пропитывающий воздух, отчаянно стремящийся вырваться из оков и разорвать немого монстра, сторожащего весь этот притворный покой. О чем жужжат эти голоса разобрать нельзя, но жизнь за чугунными засовами вселяет уверенность. В бункере УИНО кричала жизнь. Значит, осталось совсем немного. Еще восемнадцать. Пятьдесят пять. Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь. Дом. Она дома. Хед преодолевала этот путь не в первый и даже не в сотый раз. Это было рутиной. Двадцать один шаг из больничной палаты до лестницы. Двадцать шагов до пролета. И пятьдесят семь шагов по прямой до комнаты. Если таковой ее можно было назвать. Брат Хед усмехался, часто называя ее хомячьим домиком, после чего всегда затихал, с опаской оглядывая помещение в поисках ушей, которые бывают у всяких стен в нынешнее время. Впрочем, комната и вправду больше походила на картонную коробку. Только вот картон абсолютно точно был теплее здешнего металла. Металл был везде. Все вокруг резало этим стальным льдом. Даже запах кричал об этом. Будто бы иней крался сквозь щели, залезая в ноздри и уши, замораживая внутренности. Это точно не способствовало тому, чтобы назвать это домом. Однако им он для нее был. Хед, наконец позволив себе дышать в полную силу, поглощенная этим размеренным звуком, должно быть, не заметила присутствия постороннего. Сгорбившись и уткнувшись лицом в костлявые колени, она слушала биение сердца, пытаясь тем самым отвлечь себя от вновь накатившего на нее чувства зыбкости. Посторонний же не торопился проявить свое присутствие. Однако долго ему ожидать своего разоблачения не пришлось. Скользящий ноготь по глянцевой поверхности, и вот уже, неуклюже вскочив, девушка, как встревоженная лань, настороженно вела головой, пытаясь определить источник этого скрежета. И все же, она тут же уловила невнятный аромат мяты. Долго думать не приходилось. Пара робких шагов и вот уже в этой обители зимы ее руки находят теплое тело. — Герман!, — она с размаху заключила его в крепкие объятия. — Он самый, — хрипит голос, по-отечески поглаживая ее по макушке. Хед тянется ладонями к лицу незваного, но ожидаемого гостя, привычным движением, возможно даже и чересчур резким, исследует его, останавливаясь на каждой морщинке. Он улыбается. Она точно это знает, видит каждым прикосновением. Значит, все хорошо. Этот ритуал был обыденностью. Брат не вздыхал, не ерзал под пристальным вниманием слепой, не укорял за излишнюю сентиментальность, не свойственную этой сильной девушке. Просто терпеливо выжидал, морщась от неловких движений пальцев, норовивших ткнуть в глаз. Он радушно позволял ей раз за разом поведать ему свой самый страшный секрет — она не нормальная. Она не «такая же как все, только, вот не задача, не видит». Она не видит, и это постамент ее существования, ее личное кредо героя, ее ноша. И если, сталкиваясь в коридорах, он мог обнаружить ее беззаботно щебечущей в гуще пестрой приятельской компании, он знал, что ее бдительность с ней, что она не дремлет, не дает себе ни шанса на промах. Знал, что даже, если по пустячной рассеянности, усталости, любой другой причине, случится ей не услышать, не почуять, не почувствовать идущей на встречу какой-то пресловутой девицы. Если так случится, что она влетит в нее, собьет с ног, она не даст смущению завладеть собой, не даст стушеваться, неловко извиниться за свой изъян, не разрешит себе эту манящую слабость. Хоть и признать, что ты ошиблась, потому как больна и ущербна – куда проще. Но он знал, что она наверняка поднимется, кратко извинившись, сверкнет вежливой улыбкой и протянет руку этой незадачливой потерпевшей. А если заблудится в искусно спроектированном лабиринте УИНО, будет месяцами бродить по его извилистым тропам, внушая встречным путникам, что находит в этих сумрачных стенах особое обаяние и браво пропоет во всеуслышание гимн славного УИНО. А потом обязательно найдет дорогу домой, он знал, что точно найдет. И пока она не вручала себя этому елейному желанию признать себя «не такой», другие сами будто превращались в слепых. Не замечали, что среди них лишний. Единственный лишний во всей системе на все 7 этажей. Овца в волчьей шкуре, легкая добыча для хищников, попавших в западню тесных комнат. А потому наедине с ней он не укорял ее за эти вольности, даже когда нарочитая слабость ее в такие часы сменялась блеющей жалостью к себе. Герман был простым. Он был из тех, кто делает свое дело. Скрипя зубами, закрыв глаза, но делает. Не задает вопросов. Так он служил в карательных отрядах. Так он был хорошим братом для Хед. Он был простым человеком в простом мире. Для сестры он пах мятой, прохладной как и его взгляд. Но не тот, каким он смотрел на нее. Другой, тот когда на смену мяте приходил соленый пот, страх и снова этот смутный металлический аромат, тот взгляд, когда он спускал курок. Аромат крови. Пожалуй, на его руках ее было больше, чем у всякого мясника. Впрочем, так их и называли, кто-то, стыдливо прикрыв рот рукой, шепчась и бегая глазами, кто-то во всеуслышание, задрав подбородок повыше, как будто это могло спасти их от получения пули прямиком в лоб. Никого не спасало. Но с сестрой он всегда пах мятой, дышал мирно, вовсе не так, как когда легкие раздувались после долгой борьбы, не было властности в голосе, лишь мягкий покровительственный тон. С сестрой он не был звеном этого безумия, с сестрой он становился его свидетелем, молчаливым и бездействующим. Она же, в свои двадцать четыре, предпочитала спрашивать его о том, хорошенькая ли новая медсестричка из ее отделения, нравится ли ему новое меню и бурно негодовать по поводу маленьких порций. Весь запал ее гнева был исчерпан еще тогда, много лет назад. Тогда она много думала, много спорила и ничего не боялась. Тогда она огрызалась, много спрашивала и много осуждала. Сейчас же она была «одной из». Задорно хохотала, тараторила о ерунде и сияла так, будто не знала. Не знала о том, что за человек сидит напротив. Но сияние ее было особенным, прерывистым и будто бы нервным, будто бы ее смех в любой момент мог обратиться судорожными всхлипами. Сияние было стеклянным, хрупким, она бледнела под его лучами, как будто проваливаясь за него, как за спасительную пелену. Сиять было легче. Хед часто просила брата рассказать ей о том, как она выглядит. Ему это казалось чем-то нелепым, ведь повторялось это с удивительной системностью, но он никогда не отказывал. И речь его в тот момент переставала быть косной и грубой, где-то в душе его расцветал загнанный в дебри неблагодарной публики поэт. Ей приносило странное удовольствие слушать о том, что ее волосы цвета спелой пшеницы, и цвет этот пахнет хлебом, а наощупь как лен. Что кожа у нее почти белая, и цвет этот как вода. Что на носу и щеках крапинка рыжих веснушек, и что раньше о веснушках говорили «солнце поцеловало». Он никогда не видел солнца, как и Хед, но самые старые из ныне живущих в бункере, бывало, поведывали о жизни над землей, и солнце в умах совсем юных Хед и Германа на вкус было мечтой. Самой рискованной грезой из тех, что они могли произносить вслух. Говорить о жизни «до» было не принято. Голос постепенно затихал. Герман, подперев одной рукой подбородок и прикрыв глаза, ветрено пересказывал события минувшего дня. У него никак не получалось зацепиться за единую нить, и повествование утомленного парня становилось все более обрывочным. Хед, совсем по-детски подогнув под себя ноги, мирно мурлыкала что-то себе под нос. Закончив, он встал, как бы ставя мягкую точку, и шумно направился к двери. Он столько времени проводил на службе, что даже в такой момент не мог избавиться от назойливой привычки ходить «по струнке». Хед окликнула его. —Знаешь, а мне сегодня кое-что снилось. Кажется, предполагалось, что ее тон сумеет скрыть, сколько значения вкладывалось в эту новость, однако выдал ее с потрохами. —Да ну?, — Герман замялся, ему было неловко произносить следующие слова,— Я думал, ну, в общем… Короче, ведь сложно видеть что-то пока спишь, когда ты толком и наяву ничерта не видишь. Он поежился, его впечатлений за день хватало в лучшем случае на скудное «ничего», стоило ему сомкнуть веки и погрузиться в небытие, а в худшем судьба награждала его за старания натуралистичными кошмарами.  — Спасибо за соль на рану. Но в целом я согласна, — невозмутимо продолжила она, — Мне снилось солнце.  Она выждала, прежде чем он сам продолжит беседу. — Может, тебе просто лампа слишко ярко через веки светила, а ты себя как обычно накрутила?, — натянуто гоготнул он, на что тут же получил в ответ постную мину, — Ладно, ладно, ну и что дальше?  Она не могла видеть его выражения лица, балансирующего между насмешливостью и раздражением. Все таки он был солдатом и слушать байки, когда режим кричал о необходимости в срочном порядке прилечь на койку и забыться, не входило в его планы. Но он с учтивым вниманием ждал продолжения, не считая важным лишать свой голос ноток скептицизма. И она поведала ему свою историю. По запутанным следам и ухабам ее нестройного рассказа он видел как наяву и тяжелый небосвод, и необъятные выжженные поля, и горячий асфальт, сквозь который отчаянно пробивались то там, то тут упрямые сорняки, видел громады бетонных плит, видел диковинных существ. Кажется, далеким приветом из детства до него доносились воспоминания о бурых медведях, длинноногих оленях и прочих земных тварях. И чем больше он слушал, тем страшнее ему становилось. Она озаряла его россыпью мельчайших подробностей о цветах, формах, текстурах, а сам он все больше погружался во мрак. С таким упоением она описывала вещи, которых не могла знать, которые не были доступны ей во всех существующих смыслах, и это не могло не настораживать его, страшить его, Германа, мясника и безнадежного прагматика. Когда она закончила, он несколько минут угрюмо пялился на руки, сомкнутые в плотный замок, да так, что побелели костяшки пальцев. Губы его были поджаты, а брови сведены к переносице.  — Ну что ж, зато тебе не придется далеко ходить. Она удивленно повернулась к нему. Она определенно не понимала, что он имеет в виду, но явно ожидала не такой реакции на ее получасовую исповедь.  — Ты о чем?, — склонив голову на бок, спросила она растерянно. — Ну ты работаешь в больничном крыле, когда все поймут, что ты спятила, то… Подушка полетела в него еще до того, как он успел закончить свой комментарий. Он, картинно пропищал «сдаюсь, сдаюсь», машинально вскинув руки над головой, и попятился к двери. Оказавшись на безопасном расстоянии от разъяренной таким непочтительным отношением к ее откровенности сестры, он бросил ей прощальное «не скучай» и вышел за дверь.  В этой легкости они оба солгали. Хед, оставшись вновь одна в плену пустынной комнаты, отчаянно ждала нового видения. Герман, направляясь к посту, напряженно пережевывал свои сомнения.. — Это может стать проблемой, — эти слова словно кто-то выгравировал у него на внутренней стороне черепа, и он не мог перестать повторять их будто мантру, пророчащую не умиротворение, а лишь неотвратимые беды, — Никто никогда и не думал копаться в ее голове, но что если… Говорить с самим собой привычка одиноких или очень опасных людей. Недосказанный вопрос растворился в темноте тускло освещенной лестницы.

***

Свет мигнул и погас, сигнал гласил об отбое. Для Хед же это не значило ровным счетом ничего, разве что «ничего» в ее мутных зрачках окончательно сгустило свои угольные краски. Она исступленно скребла пальцем гладкую стену, морщась от едкого звука, однако свое занятие не прекращала. Ей было страшно засыпать. Страшно было снова обрести эти глаза, вдохнуть этот новый, чуждый для заточенной в клетку собственной слепоты, мир, потому как страшно было снова проснуться и, разомкнув веки, уставиться в пустоту. Страшно было нырнуть в беспамятство и вновь встретиться с удушливым комом темноты, проваливающимся в горло и лишающим воздуха. Но она знала, что точно видела больше Германа. Знала, что, несмотря на иллюзорную блеклость и несбыточность ее прозрения, находясь в этом сне, она была на поверхности, видела этот хрупкий свет «до», и пускай он выплывал перед ее взором лишь эфемерной фантазией, она знала, что видела больше. И это пьянящее чувство знания отдавало покалыванием в каждый участок ее тела. А потому она выжидала. Боролась со сном. Червяк, засевший у нее голове ехидно урчал: «Сны-не реальность». Она же хваталась за голову в попытках не пускать его в недры ее самых смелых желаний. Хед не была недалекой вопреки мнению многих обитателей «УИНО». Лежа на кровати, она невольно забавлялась этой сонной лихорадке. Чудовищная драматичность, с которой она боролась с Випуненом, невольно подавляла ее стойкую решительность, вызывая улыбку. Имя, сквозь дрему проскользнувшее в череде проносящихся хороводом мыслей, спасательной шлюпкой подхватило на лету уже затухающее сознание девушки. Випунен. — Песнь Випунена останавливает течение реки, а горбатая спина его покрыта тернистыми лесами, -протягивал древнего вида фин c сухим каменистым лицом и белесыми глазами, -в утробе великана заточена мудрость моих предков. Он не погиб, он дремлет в ожидании пробуждения, в ожидании того, кто сможет его пробудить. Долговязый мальчишка и девчушка с копной золотистых волос нетерпеливо придвинулись ближе, с трепетом ожидания продолжения. — Кто же он, этот Випунен? , -несдержанно воскликнула последняя, в силу возраста не способная вынести гнет театральной паузы. Старец помедлил, наклоняясь к ребятне, хитро прищурившись, как бы в порыве поведать некий секрет, и просто сказал: -Хранитель магических снов. Воспоминание крохотной слезинкой поползло по щеке и с тихим плеском шмякнулось на пол. Випунен уже увлекал ее в чащу.

***

Герман любил Хед. Любил настолько, насколько ему позволяла его натура. Но пускай случайному наблюдателю ее небылицы могли показаться сущим пустяком, он знал, что это может значить. И знал какие глобальные последствия могут обрушиться на УИНО. Его тихий, ласковый УИНО, где он родился и вырос. Где услышал множество тайн людей куда более влиятельных, и куда менее проницательных, чем он, такой простецкий Герман. А потому он понимал, почему эти «сны» - будущая головная боль для всего Верховного Управления. И пускай он был готов пожертвовать ради Хед всем своим «Я», пожертвовать УИНО он не мог. Слишком велика была цена, слишком глубоко его мозг был пропитан ядом щенячьей преданности родному дому. А потому он не колебался. После вечерней встречи, выйдя из ее комнаты, он, превозмогая усталость, решительно двинулся к верхнему уровню. «Доложить. Искоренить уязвимое звено. Предотвратить ошибку», — билось у него в голове. Но шаг был ровный, уверенный. Он делал все правильно.