Black box (сборник драбблов)

      Платон - умный мальчик, с "счастливым талантом" чуять подвох за километр. Он безошибочно узнавал его, когда мать, стараясь скрыть дрожь в руках, шептала, что всё в порядке. Мальчик радовал маму: в пять лет он уже выучил таблицу умножения и бóльшую часть временных конструкций в английском. Из него получился бы отличный сынок-вундеркинд, если бы не смерть Марии, а точнее, еë убийство. Он не забудет, как толстые пальцы незнакомца глубоко утопали в фарфоровой коже материнской шеи. Он слышал её последний, оборванный хрип, который теперь вечно звучал в его ушах в моменты тишины.       Следователи в накрахмаленных рубашках и эксперты с пустыми глазами методично стирали следы преступления своими отчëтами. Тогда Платон впервые столкнулся с истинным злом - нет, не с убийством, а с молчанием, купленным за парочку мятых купюр. Осознание того, что правосудие имеет цену, а жизнь его матери была дешевле пары взяток, пустило корни в его душе, превратившись в чёрный сгусток обиды. Каждый раз, вспоминая равнодушные лица "защитников", он стискивал зубы так сильно, что эмаль стонала, а по позвоночнику пробегали мурашки. Он этого не забудет. Он не позволит им победить.       У Платона не было родственников, которым его могли отдать, после того, как он стал сироткой, так что дальнейшая дорога решилась сама собой - детдом. Это было место, где время застаивалось, как вода в сточной канаве. Если бы паренёк сказал, что там было сносно, он бы соврал. Куча травмированных детей, выражающих своё физическое преимущество перед слабыми, и не удивительно, что у Платоши были синяки и один сколотый зуб. Он ненавидел их. Ненавидел за их примитивную жестокость, за то, что они оправдывали своё скотство несправедливой судьбой. Для Платона страдание было не поводом опускаться на дно, а трамплином для прыжка вверх. Книги стали его броней и единственным оружием, когда же скудная библиотека детдома была исчерпана, он начал выходить на охоту.       Мальчик сбегал в книжный магазин за углом, а иногда и просто пройтись по тихим московским улицам. Москва за пределами высокого забора казалась ему безразличным морем, где все относились к друг другу наплевательски, впрочем ничего нового. Платон прокрадывался в книжный магазин, чувствуя себя настоящим ниндзей среди стеллажей. Иногда он воровал, быстро, бесшумно, прижимая тома по анатомии к груди, как священные реликвии. Иногда он надевал маску несчастной сиротки, выдавливая из сердобольных взрослых то, что ему было нужно. Но у него была чёткая цель: получить столько знаний, сколько требуется для обучения в МГМСУ имени Евдокимова. Направление, естественно, судебно-медицинская экспертиза и патологическая анатомия. Он хотел научиться читать мёртвых, потому что мёртвые - единственные, кто не умеет лгать. Он хотел стать тем самым скальпелем, который вскроет гнойник коррупции, самым честным, самым неподкупным стражем истины в мире, где всё продается.       И вот у него появился шанс: весть о проведении бесплатных подготовительных курсов для поступления в медицинский вуз мечты. Раз в неделю сбегать из детдома ничего ему не стоило.

***

      Иногда Лиза задумывалась, каково это быть сиротой, и мысли приходящие ей в голову твердили: "Очень даже хорошо". Почему? В многодетной семье, даже с обоими родителями, легко остаться без внимания: старшая забирает себе отца, хитрая - мать, а самая младшая впринципе не может остаться за границами родительской любви. Елизавета не получила преимущества ни по возрасту, ни по складу ума, хотя и была крайне смышлëной. Но не было в ней необходимой смекалки и умения идти по головам. Она сама читала себе книжки, сама мыла за собой посуду, сама укладывалась спать вовремя. К тому же у родителей были дела поважнее.       Пока все её сëстры веселились и упивались вниманием взрослых, Лиза наблюдала. Девочка замечала "интересные" детали в разговорах, выражениях лиц и во внешности родителей. Отец, Вениамин, был человеком крайне занятым и немногословным, когда он входил на кухню мать сразу напрягалась, выпрямляя спину. Однажды ночью Лиза увидела сцену, которая стала для неё рубежом. Два взмаха рук, два всхлипа, один хлопок двери и мать на коленях в гостиной, тихо плачущая и шепчущая дочери: "Иди спать". Когда Лиза попыталась обнять её, ей грубо приказали отойти. Это было первым разом, когда мир показал ей своё лицо без маски.       Так девочка уяснила две вещи: ложиться спать нужно вовремя, а её отец - монстр.       В один из дней мать пропала. Никто ничего не говорил, дочки истерили, плакали, все кроме Лизы. Детские глазки испепеляли отца презрением, говоря, что всë знают. Она думала Вениамин - убийца, душегуб, но оказалось ещё хуже. Он был безразличен и холоден. Подслушав разговор бабушки и тёти адвоката, Васильева узнала страшную тайну. В их взрослых переговорах она услышала слово "самоубийство", а после и прочтение записки, в которой чётко было написано: "Вам всем плевать". Но ведь Лиза хотела помочь... В тот вечер мать сама её оттолкнула. Елизавета не виновата, но покойница винила её? Что за бред?       Внутри у неё родилось не просто горе, а ярость. Она злилась на мать за "уход", на сестёр - за их театральное горе, на отца - за то, что его холод оказался страшнее любой вины. Но больше всего Елизавета злилась на человечество вообще, на его способность закрывать глаза, быть алчными и безразличными друг к другу. Люди казались ей монстрами в коженных костюмах, злыми и пустыми внутри, каждый их жест - возможное предательство и жестокость. Она не видела смысла делиться болью. Кому расскажешь, если все уже научились прятать истину за утешительными фразами и выбрасывать мусор в неположенных местах? Да, её ненависть появилась не на пустом месте, Васильева насмотрелась ТВ программ про экологию, обретя страсть, если даже не обсессию, на фоне траура семьи.       Книги тоже стали её маленьким убежищем. Она жадно поглощала романтиков, чтобы узнать, что такое чистое чувство, затем учебники по анатомии, чтобы понять человеческую плоть и то, что от неё остаётся. Чтение давало ей силу. Там, на страницах, не было лицемерия, там можно было встретить честность, хоть и холодную, но это всё-таки были факты. Она всё чётче понимала, кого считает своими, и это сузило круг до совсем небольшого числа существ, который исключал людей...       Однажды, возвращаясь поздно по полузабытым улицам, Лиза увидела, как пьяный мужчина пнул крошечного котёнка, и тот безоружно замялся на асфальте. В этом ударе была такая грубость, он стал для неё воплощением человеческой ничтожности. Котёнок, такой светлый и беззащитный, лёг мёртвым, и в этом образе сжался весь смысл её ненависти. Это было не просто насилие - это был приговор миру, который Васильева теперь буквально знала до костей.       Решение родилось в ней тихо, но окончательно: она не будет мстить людям, люди сами умрут от собственной мерзости. Она станет спасательницей тех, кто не может просить пощады, кто не умеет лгать, кто не предаёт. Светлая мечта Лизы - ветеринарная клиника, руки, которые лечат, а не причиняют боль. Там она найдёт смысл жизни и опору. Там её ненависть к людям превратится в твëрдое обещание спасать хоть одно маленькое сердце, пока мир продолжает рвать и крошить всё живое вокруг.       Все мудаки и монстры, кроме животных.

***

      Аудитория МГМСУ имени Евдокимова встретила Платона специфическим, едва уловимым запахом формалина, который, казалось, въелся в сами стены за долгие десятилетия. Свет люминесцентных ламп дрожал, придавая лицам собравшихся абитуриентов мëртвенно-бледный оттенок. Мальчик думал, что будет там единственным ребёнком, но рядом приземлилась девочка, по виду, его одногодка. Сирота не смотрел на неё, пытался показать, что ему плевать на эту милую особу, спрятавшуюся в разноцветный свитер от холода, с глазами, в которых плескалась ярость. Подобный взгляд он видит каждый день. В зеркале.       Преподаватель, старик с лицом, исчерченным глубокими морщинами, медленно обвëл аудиторию взглядом. Его очки в толстой оправе блеснули, отражая холодный свет ламп так, словно из глаз стреляют лазеры, как в научно-фантастических фильмах. Он остановился на этой парочке детей.       — С родителями пришли? — его голос проскрежетал, как ржавая пила, надменно, усмешливо, все люди науки так разговаривают. И Лиза, И Платон почти синхронно помотали головами, — Значит, хотите поступать и пришли на подготовку? Решили, что белый халат спасëт вас от нищеты? — старик подошёл ближе, сперва осмотрев Платона, — Ну и кем же Вы, молодой человек, хотите стать? Какую специализацию выбрал Ваш не окрепший разум?       Платон поднял взгляд. В его глазах не было страха, лишь ледяная решимость, от которой преподаватель на мгновение замер.       — Патологоанатомом, — выдохнул он. Слово упало в тишину аудитории, как приговор.       Преподаватель хмыкнул, в его глазах промелькнуло нечто, похожее на уважение.       — Похвально. Редкий выбор для того, кто ещё не разучился чувствовать запах жизни. Труп не умеет льстить, он лишь свидетельствует. А Вы у нас кто? — преподаватель повернулся к Лизе.       Васильева не поднимала головы, её голос прозвучал глухо, как признание грешника:       — Ветеринар.       В аудитории послышались смешки. Кто-то из богатеньких девочек на передних рядах фыркнул, хотя они тут вообще сидят только, чтобы запомниться преподавателю и получить расположение к моменту поступления, за них заплатят родители. Мужчина скривил губы в снисходительной усмешке.       — Девочка, ты ошиблась адресом, — бросил он, и в его голосе зазвучала ещё бóльшая надменность, — Здесь не лечат хомячков и не исполняют детские мечты о спасении котят. Здесь готовят к серьёзным вещам. К крови, гною, смерти и человеческому отчаянию. Здесь не место для розовых соплей, так что иди-ка домой, тебя мама заждалась, наверное.       Лиза всё-таки медленно, но подняла голову и повертела ей по сторонам. Её взгляд был настолько полон отвращения к каждому из присутствующих, что смешки мгновенно стихли.       — А это мой осознанный выбор, — отчеканила она, и каждое слово было пропитано ядом, — Я хочу помогать не бездушным сволочам, которые сами уничтожают себя и друг друга, а животным. Они, в отличие от людей, априори безгрешны, — девочка сжимала свой розовый блокнотик в попытках унять злость.       В аудитории вновь воцарилась тишина. Было слышно только, как гудит старый проектор. Преподаватель долго смотрел девочке в глаза, а затем быстро кивнул.       — Что ж... Тогда начнем, раз тут все такие "осознанные".       Занятие длилось три часа. Это был марафон по костям, связкам и нервным окончаниям. Пока остальные путались в латыни и бледнели при виде атласов, Платон и Лиза работали в пугающем унисоне. Они дополняли ответы друг друга, словно читали одну и ту же невидимую книгу человеческой боли. Платон впервые за долгое время улыбнулся, когда девочка в очередной раз поправила заносчивого преподавателя.       — Знаний у вас двоих побольше, чем у всех них вместе взятых, — подвёл итог старик, собирая бумаги. Он посмотрел на них с искренним любопытством, уже без былой издëвки, — Брат и сестра? Уж больно одинаковый у вас взгляд…       — Впервые встретились, — ответил Платон, даже не взглянув на Лизу.       — Интересно, — пробормотал заслуженный профессор, выходя из аудитории, — Очень интересно.

***

      Лиза шла быстро, почти бежала. Её дыхание вырывалось из груди рваными клочьями пара, а сердце бешено колотилось о рëбра. Она пыталась скрыться не от погоды, что, кажется, устраивает апокалипсис, а от шагов за спиной. Они были уверенными, издавали хруст снега с ужасной чëткостью, кажется, перекрывая шум машин. Елизавета резко остановилась у разбитого фонаря. Лампа внутри него корчилась в предсмертных судорогах, вспыхивая и угасая, из-за чего тени на стене дома пускались в безумный пляс. А вот тень за её спиной замерла.       — Почему ты идëшь за мной? — Лиза обернулась. Её лицо в свете мигающей лампы казалось чуть ли не маской: слишком бледная кожа, слишком темные провалы глаз, в которых застыла смесь страха и обречëнности. Пальцы в карманах пальто сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, она боялась, она боялась людской жестокости, — Я, конечно, понимаю, что замашки маньяка у тебя есть, но не настолько же всё плохо. Что тебе нужно? Ты хочешь моей смерти или просто надеешься, что я упаду от страха? — Елизавета пыталась защититься словами, показать, что не боится. Умирать в ближайшее время она не планировала.       Платон стоял в трëх метрах от неё. Он выглядел как привидение, сошедшее с гравюр девятнадцатого века. Его куртка насквозь промокла, тëмные волосы прилипли ко лбу, подчëркивая остроту скул и хищный разлет бровей. Но он не шевелился. Даже не дрожал от холода, который, казалось, должен был пробирать до костей.       — Я такой же, как и ты, — тихо сказал он. Его голос был странным, в нём не было ни капли подвоха, — Я просто хочу дружить. Насколько это вообще возможно в мире, где каждый второй - либо жертва, либо палач. Где мы все - просто мясо, которое ещë не успело остыть, — речь парнишки была красивой, грамматно поставленной. Наверное, в голове Лизы это было самое романтичное высказывание в мире.       Когда Васильева увлекалась романами, она читала подобные слова. Даже видела в фильме "Сумерки" нечто подобное. Но тогда-то были книжки и киношки. А сейчас это была реальность, и человек напротив неё явно психически не здоров, раз говорит такие вещи. Он был странным и подозрительным. Хотя Лиза согласна с ним. От этого Васильева истерично рассмеялась. Смех, лишëнный всякой радости.       — Дружить? — она сделала шаг к нему, её глаза лихорадочно блестели, — Ты сказал сегодня в аудитории, на лекции по анатомии, что хочешь быть патологоанатомом, — сказав это, Лиза заметила, как паренёк активно закивал, глупо и по-детски, точно псих, — Ты сказал, что любишь людей... Неважно, что мёртвых. Это ещё хуже, — выплюнула она, отводя взгляд от задумавшегося Платона, — В любом случае, мы уже не сходимся. Я людей ненавижу. Каждого. От первого до последнего.       Платоша сделал шаг вперëд, вторгаясь в её личное пространство. Он не умел грамотно налаживать контакты с людьми. Свет фонаря выхватил его бледное лицо, на котором застыло выражение болезненного понимания, разочарования и обиды за отказ.       — Если ты так ненавидишь людей, — его голос стал жëстким, как скальпель, которым режут трупы, — Могла бы и самовыпилиться. Ты же тоже человек. К чему это лицемерие? — Лиза задохнулась от возмущения, её рот открылся, чтобы выплеснуть очередную порцию яда, но Платон не дал ей вставить ни слова. Он подошëл ещё ближе, так что она почувствовала запах мокрой шерсти его жилетки, — Я же вижу, — продолжал он, и в его интонациях прорезалась страшная честность, от которой по спине Елизаветы пробежал небольшой озноб, — Что ты такая же сирота, как я. У тебя это по глазам видно.       Лиза замерла. Пропал шум ветра, исчез ледяной дождь. Осталось только это обвинение, которое ударило в самую цель. Холод больше не чувствовался, его вытеснил внутренний жар - жгучий стыд и странное облегчение от того, что её не собираются убить. Этот странный мальчик вызвал в не менее странное чувство.       — Ты реально сирота? — спросила она шёпотом, и этот шёпот был громче любого крика, — Или это твой способ втереться в доверие, используя образное выражение?       — Я сбегаю на лекции из детского дома, — ответил Платон, глядя куда-то сквозь неё, — Официально я никто. У меня нет документов, которые подтверждали бы мою ценность как личности. Только номер в журнале, — он хмыкнул, паренёк хотел поделиться с Лизой кое-чем ещё, он ещё более менее понимал, что нельзя так начинать знакомство, но... — Мою маму убили. Её убили, а экспертов подкупили. Вскрытие показало сердечную недостаточность...       Васильева закрыла глаза. Перед ней всплыла сцена её собственного толчка в медицину. Пышная квартира почти в центре Москвы, пахнущая дорогим маминым парфюмом и еë же смертью.       — А моя совершила самоубийство, — Лиза произнесла это так, словно выплевывала яд, который копился в ней годами, девочка как-будто почувствовала, что её поймут, — Она просто ушла. Не спросив, не предупредив. А потом сделала других виноватой в своей слабости.       Они замолчали, просто стояли в этом круге мёртвого света, два истерзанных существа, которые нашли друг друга в самом неподходящем месте - в преддверии ада.       — Ты же понимаешь, — Платон сделал ещё один шаг, теперь он стоял почти вплотную. Елизавета видела, как расширены его зрачки, и это вновь вызвало в ней "странное" чувство, — Что я не знал об этом? Когда я говорил тебе сделать то же самое... Я просто хотел поддержать разговор на твоём языке. Ты начала с агрессии, я ответил тем же, — он выглядел встревоженным, будто не хотел обижать её. И он действительно не хотел.       — Да, — выдохнула она, чувствуя, как тепло его тела, несмотря на мокрую одежду, пробивается сквозь её собственные ледяные доспехи, — Я понимаю. Я всю жизнь только и делаю, что кусаюсь, — немного рассеянно усмехнула Лиза, он смутил её своей добротой и словами о том, что понимает её. Это сложно слышать, может, они смогут подружиться... Она отогнала от себя такие мысли, — Мы не будем друзьями, — сказала Лиза, глядя в его пустые глаза, которые сейчас на что-то надеялись, — Дружба - это для идиотов. А мы... Будем чем-то другим, — наконец выдохнула девочка. Почему-то ей захотелось чтобы рядом был... Человек. Ни котёнок, ни крыска, ни щеночек, а человек.       Платоша едва заметно кивнул. В его взгляде проскользнуло нечто, похожее на благоговение. Он протянул руку медленно, давая ей возможность отстраниться, и осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулся её руки и встряхнул. Лиза не шелохнулась, хоть это прикосновение и было уже "слишком" для неё. Платон просто сделал дружелюбный жест. Рукопожатие. Заключение союза. Он читал, что именно так нужно заводить друзей. Через обмен микробами на ладонях. В эту секунду Москва перестала быть тем самым безразличным морем, готовым их поглотить. У них появился берег. Один на двоих. Чëрный, скалистый, обдуваемый всеми ветрами, но свой.       — Увидимся в морге, — сказал Платон, и в его словах не было иронии. Он не умел шутить. Это просто было обещание, которое он собирался сдержать.       Они разошлись в разные стороны, когда город начал погружаться в непроглядную ночь. Платон шëл к дыре в заборе детдома, Лиза - в ненавистную квартиру, где её ждал холодный взгляд Вениамина и "траурные" сёстры. Но у обоих в карманах лежали записки с адресами, написанные дрожащей рукой на вырванных листах из анатомического атласа.

***

"Дорогая Лиза,

Странно, что мы стали общаться, не так ли? Я рад, что ты всё-таки стала называть меня другом. У тебя раньше были друзья? У меня вот нет. Поэтому я тебя люблю. Ха-ха. Надеюсь ты не перестанешь со мной общаться после этого, ведь я только что признался, что люблю и живых людей. На самом деле, в этот раз я пишу тебе не просто так, у меня есть предложение. Может сбежим? Знаю, звучит по-своему глупо и по-детски, но кто нам запретит? Мы с тобой хоть кому-то нужны? Если ты скажешь про то, что нужна котëнку, которого подкармливаешь, я скажу, что побег будет возможностью стать его настоящей хозяйкой и забрать с собой. Дать ему дом и найти свой.

Ладно, наверное, это надо обсудить после занятий, но помни: "Aequo animo qui malis miscetur, est malus".

С любовью,

Платон."