На коленях перед безумным Богом

      За окном мерцала ночь. Глубокая, неподвижная, как чернила, разлитые на бумагу. Мир затаился в её безмолвной, почти священной тишине, и только ветер шептал о чём-то своём, вздымая листву в последний осенний танец. Зима вступала в свои права.       Гермиона сидела у окна, книга лежала у неё на коленях, но взгляд давно уже плутал по страницам, не улавливая смысла слов. На этот раз она выбрала томик стихов — укрытие для души, спасение от собственной растерянности. Где-то среди строк её взгляд зацепился за строчку, которую она знала наизусть, но каждый раз перечитывала с замиранием: «Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру»."       Она провела пальцем по бумаге, едва касаясь, словно эти слова могли дать ответ на что-то, что давно тревожило её. И в этот момент она подняла глаза и увидела, как первый снег лёг на тёмную землю. Он шёл тихо, невесомыми, едва заметными хлопьями, медленно опускаясь с чёрного, беззвёздного неба. А затем она увидела того, кого нельзя было спутать ни с одной тенью — слишком тёмного для белизны этого снега, слишком живого среди черного савана ночи.       Тёмный силуэт в уличной тьме, чуть размытой завесой снега. Реддл шёл неспешно, будто размышляя о чём-то, руки спрятаны в карманы пальто. Свет фонаря у входа очертил его профиль — резкий, уверенный, отстранённый. Снежинки садились на его волосы, на плечи, таяли, оставляя короткую, почти нежную влагу на чёрной ткани.       Он был чужд этому миру, как тень среди света.       Гермиона невольно затаила дыхание. В этом зрелище было что-то неестественное, странно завораживающее. Она закрыла книгу, отложила её в сторону и, прежде чем успела осознать, что делает, поднялась на ноги. Ей вдруг захотелось выйти. Хотелось оказаться среди этого первого снега, вдохнуть морозный воздух, ощутить, как холодные хлопья опустятся на её ресницы, как они тают на губах от тепла кожи.       Она отшатнулась от окна, боясь быть увиденной. Шагнула назад, едва не задев подоконник, и замерла, прислушиваясь к тишине. Сердце гулко билось в груди, как будто в этом затихшем мире её тревога звучала слишком громко.       Но снаружи ничего не изменилось. Реддл по-прежнему шёл неспешно, утопая в снежном мареве.       Гермиона сглотнула. Ей нужно было уйти, исчезнуть прежде, чем он поднимет взгляд. Желание выйти на снег, ощутить его под ногами, вдохнуть морозный воздух — всё это вдруг столкнулось с другим, более глубоким, более первобытным чувством. Страхом. Она не хотела встречаться с Реддлом. Не сейчас. Но мысль о тепле комнаты казалась удушающей. Грейнджер быстро окинула взглядом окно. Единственное место, куда она могла проскользнуть, не встретившись с ним, был задний двор. Там, за стенами поместья, снег лежал нетронутым, и ночь казалась тише, свободнее.       Девушка схватила шарф, накинула на плечи, и, стараясь двигаться как можно тише, выскользнула за дверь.       Дьявол лишь улыбнулся в темноте ночи.       Он заметил её мгновенно — ещё до того, как та отступила вглубь комнаты, прежде, чем попыталась спрятаться. Снежинка опустилась на его тёмные ресницы и растаяла, а в холодной тени фонаря скользнул едва заметный блеск глаз. Том видел, как Гермиона дёрнулась, как судорожно выдохнула и, всё же решившись, потянулась за шарфом. Как ловко, почти бесшумно накинула его на плечи, словно прячась.       Реддл медленно склонил голову набок, не трудно было понять зачем ей понадобился шарф. Глупая девочка.       Гермиона осторожно скользнула в полутень коридоров, держась ближе к стенам, будто боялась, что шаги могут разбудить саму тишину. Каменные стены поместья хранили пронизывающий холод, и даже шерстяной шарф, плотно обвивший её шею, не мог защитить от него. Дверь на задний двор открылась почти бесшумно, лишь едва слышный скрип петли нарушил покой. Морозный воздух ударил в лицо, сковал дыхание, но она не остановилась. Её ноги утопали в первом, ещё нетронутом снегу, оставляя за собой лёгкие, едва заметные следы.       Тем временем Том шагнул в дом. Он не спешил, позволяя холодному воздуху рассеяться за его спиной, позволяя своим мыслям выстроиться в чёткую последовательность.       Лёгкий сквозняк, тянущийся к заднему двору.       Реддл усмехнулся.       Ему не нужно было гадать, кто вышел в ночь.       Мужчина неспешно пересёк гостиную, его шаги были лёгкими. Он задержался у камина, провёл пальцами по прохладному мрамору — огонь давно погас, и в комнате царил тот же ночной холод, что и снаружи. Одно движение рукой — и в глубине камина вспыхнуло пламя. Оно жадно охватило поленья, осветив помещение дрожащими бликами, отразилось в стеклах окон, отбрасывая на стены причудливые тени. Реддл прошёл дальше, обогнув лестницу, ведущую на второй этаж, и вышел на веранду.       Он беззвучно открыл дверь и остановился в проеме.       Гермиона стояла в самом центре двора, запрокинув голову к небу. Снег падал на её лицо, оседал на ресницах, на тёплом дыхании таял прямо у неё на губах. Она смеялась — едва слышно, на вдохе, как ребёнок, поймавший первую снежинку ртом.       Темный Лорд не двигался.       В этот момент в ней не было ничего от той напряжённой, упрямой девчонки, которая всегда была настороже. Она выглядела так, словно забыла обо всём — о нём, о себе, даже о времени. Ветер играл с её волосами, бросая непослушные пряди на лицо, но она, казалось, не замечала. Она склонила голову назад, позволив снежинкам опускаться на кожу, на ресницы, на губы. И когда одна из них коснулась уголка её рта, Гермиона чуть приоткрыла губы, словно пробуя на вкус холодную, невесомую влагу зимы.       Том смотрел на неё, не спеша, с ленивым интересом, и в этом взгляде было нечто, чего не ожидал бы ни один из его врагов — мягкость. Почти нежность. Как если бы зима своим тихим, невесомым дыханием на мгновение убаюкала его внутреннего дьявола, скрыв его под снежным покрывалом. Тонкая улыбка скользнула по его губам, прежде чем он заговорил: «Не стой на ветру», — голос его, тихий, но властный, прорезал ночную тишину.       Гермиона вздрогнула, резко опуская голову, словно её застали за чем-то постыдным. Пальцы невольно сжались на краях шарфа, будто тонкая ткань могла дать хоть какую-то защиту.       «Вы…», — её голос был едва слышен, а дыхание спуталось с морозным воздухом.       «Я», — мягко, но властно подтвердил он, не сводя с неё взгляда.       Реддл шагнул ближе, и паркет веранды тихо скрипнул под его шагами. Свет из дома очертил силуэт: тёмный, неотвратимый, неизменно уверенный.       «Что ты здесь делаешь, дорогая?», — спросил он, и в его голосе не было ни удивления, ни упрёка. Только ленивое, холодное любопытство. Гермиона сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал слабый холодок, не имеющий ничего общего с зимним ветром.       «Снег», — пробормотала она, как будто это могло быть достаточным объяснением.       Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно: «Ты ведёшь себя, как ребёнок».       Грейнджер почувствовала, как в груди вспыхнуло раздражение.       «А вы ведете себя так, будто притворяетесь моим отцом», — парировала она, заставляя себя выдержать его взгляд. — «Хотя мы оба знаем, что вам глубоко чужды отеческие чувства по отношению ко мне».       Реддл усмехнулся, на этот раз шире, чуть склонив голову, наблюдая, как её пальцы сжимают шарф.       «Даже если это так», — лениво протянул он, делая едва заметный шаг вперёд, — «это не помешало бы мне выпороть тебя за столь глупое поведение, милая.»       Его голос был таким же тёмным, как ночь за её спиной. И от этого стало ещё холоднее. Гермиона вспыхнула, но тут же сжала губы, отказываясь реагировать так, как он того хотел. Она не раз замечала — Реддлу нравилось наблюдать за ней, нравилось провоцировать, словно он испытывал границы её терпения.       «Я не ребёнок», — тихо, но твёрдо ответила она.       Том снова усмехнулся, но не торопился ответить. Вместо этого он медленно протянул руку, поймал кончик её шарфа и слегка потянул на себя.       «О, я знаю», — его голос был ленивым, вкрадчивым. — «Но если ты хочешь убедить меня в этом, дорогая, то, возможно, тебе стоит вести себя… иначе?»       Он смотрел на неё внимательно, испытующе, и Гермиона вдруг поняла, что стоит слишком близко. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от него, чтобы видеть, как мягкий свет из дома вырисовывает острые линии его лица.       Её дыхание сбилось.       «Вы…» — начала она, но тут же осеклась, почувствовав, как он чуть дёрнул шарф, будто проверяя, поддастся ли она.       «Я», — тихо подтвердил он, и в этом одном слове было слишком много.       Его пальцы на мгновение сжали ткань еще сильнее, но потом он вдруг разжал её, словно потеряв интерес.       «Ты промёрзла», — заметил он, чуть склонив голову, словно изучая её покрасневшие от холода щёки. — «Не слишком разумно так долго стоять на морозе и на ветру.»       Он сделал шаг назад и отвернувшись неспешно двинулся обратно к дому.       «Идёшь?» — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь, будто знал, что она последует за ним. Гермиона сжала губы, ощущая, как внутри всё переворачивается. Она ненавидела этот его тон. Ненавидела его уверенность.       И всё же…       Она сделала шаг вслед за ним.       В гостиной было тепло. Тягучий, обволакивающий жар ударил в лицо, когда они вошли внутрь. Огонь в камине горел ровно, потрескивая в тишине, а в воздухе ещё витал тонкий запах горящего дерева. После морозного воздуха снаружи это тепло казалось почти нестерпимым.       Гермиона не говорила ни слова. Она не смотрела на него, не замедлилась, не выдала себя даже коротким взглядом. Просто сделала то, что должно было показаться логичным в этой ситуации — двинулась дальше, к лестнице, намереваясь исчезнуть в своей комнате.       Том молча наблюдал, как она прошла мимо, едва заметно ускоряя шаг, будто хотела, чтобы он не успел ничего сказать. Чтобы он позволил ей уйти. Но он, конечно же, не собирался этого делать.       Девушка уже стала на первую ступеньку лестницы, когда его ладонь сомкнулась на её запястье — резко, не оставляя ей ни единого шанса вырваться. Тёплая, сильная, чужая.       «Разве мы закончили разговор, Гермиона?», — произнёс он низким, властным голосом.       Она замерла, не оборачиваясь, только пальцы её непроизвольно сжались в кулак. Тишина между ними натянулась, как леска, и в ней едва слышно трещал огонь. Реддл выдержал паузу, затем, не разжимая пальцев, медленно потянул её обратно в гостиную.       «Сядь у огня», — произнёс он безэмоционально, но это не было предложением.       Гермиона неохотно позволила ему развернуть себя, но в глазах её вспыхнуло упрямство. Реддл заметил это и усмехнулся, отпуская её руку, словно знал, что она всё равно не ослушается.       Юная ведьма медленно опустилась в кресло, ближе к огню, но всё её тело оставалось напряжённым. Он тоже не спешил. Прошёл чуть в сторону, изучающе скользнув по ней взглядом, прежде чем заговорить: «В пятницу у нас будут гости.»       Грейнджер вздрогнула едва заметно. Её пальцы сжались на подлокотнике кресла.       «Гости?», — переспросила она осторожно.       «Именно», — кивнул мужчина, — «Будет ужин. Ничего сверхъестественного. Просто несколько… старых знакомых.»       Этого было достаточно, чтобы её дыхание стало чуть более прерывистым. Старые знакомые. Она прекрасно знала, что это значит. Он собирает своих преспешников. Пожирателей смерти.       Реддл наклонился ближе, опираясь ладонями о спинку её кресла, и заговорил чуть тише, но от этого его голос не стал менее властным: «Я рассчитываю на твоё благоразумие, дорогая. Ты ведь понимаешь, что тебе лучше вести себя как хорошая девочка?»       Гермиона почувствовала, как что-то неприятно сжалось внутри. От его слов, от его близости. От того, как легко он подчёркивал её уязвимость.       «И что именно это значит?», — холодно спросила она.       Реддл улыбнулся краем губ: «Это значит, что ты будешь сидеть тихо, не делать глупостей и не пытаться доказать мне и другим, какая ты отважная.»       Он приддвинулся ближе к ее уху чтобы снизить тон голоса на шепот, явно наслаждаясь её напряжением: «Не думаю, что ты захочешь узнать, что случится, если ты ослушаешься.»       И девушка вдруг почувствовала, как его тёплое дыхание скользнуло по коже, вызывая дрожь, к которой она отказывалась привыкать. Она знала, что он чувствует её напряжение, что наслаждается им — и это злило её больше, чем всё остальное.       «Это угроза?», — её голос был ровным, но чуть сдавленным, как будто в горле застрял ком.       Дьявол медленно отстранился, и в его тёмных глазах вспыхнул насмешливый огонёк.       «Нет», — произнёс он с ленивым удовольствием, — «Это факт.»       Гермиона сжала губы, заставляя себя не отвести взгляд: «Вы хотите, чтобы я молча сидела за столом среди ваших… старых друзей, пока они строят планы, о которых мне лучше не знать?»       «Ты всегда была умной девочкой», — спокойно согласился он.       Ногти сжали подлокотник кресла так сильно, что почти впились в дерево: «Почему я вообще должна там быть?».       «Потому что я так хочу», — произнёс он спокойно, словно этого объяснения было более чем достаточно.       «Вы действительно полагаете, что этого достаточно, чтобы я сидела и молчала?»       «Я полагаю, что ты достаточно разумна, чтобы не испытывать моё терпение глупыми вопросами», — Реддл скользнул взглядом по её лицу, будто изучая каждую мельчайшую эмоцию, — «Или тебе нужно напоминание?»       Она не ответила. Просто отвернулась, уставившись в огонь. Реддл не спешил. Наблюдал, как её дыхание сбилось, как линия её плеч напряглась, а пальцы побелели от напряжённого захвата подлокотника.       Затем он протянул руку.       Тёплые, сильные пальцы скользнули по её шее, едва касаясь, изучая, дразня. Его ногти — чуть длиннее, чем следовало бы, — почти невесомо царапнули чувствительную кожу у сонной артерии.       Гермиона вздрогнула.       «Боишься?» — его голос опустился до тёмного, бархатного шёпота.       Она сжала губы, но молчание выдало её больше, чем могли бы слова.       «Ты ведь знаешь, что лучше не вынуждать меня повторять дважды», — продолжил он, ласково поглаживая основание её шеи. Тонкие искры жара вспыхнули под кожей, но это было не тепло камина. Не уютный, мягкий жар от огня, а что-то более глубокое, опасное. В памяти отозвались его крепкие руки, сжимающие шею. Его губы забирающие последний вздох.       Гермиона наконец повернула голову, её волосы скользнули по его запястью, но она не встретилась с ним взглядом.       «Ужин», — лениво напомнил он, скользя пальцами чуть ниже, по ложбинке между ключицами, — «В конце недели. Твое платье доставят завтра. Убедись, что наряд по размеру.»       Она не ответила, но, казалось, задержала дыхание.       Реддл улыбнулся: «Я не прошу от тебя многого, дорогая», — его ногти снова чуть скользнули по коже, заставляя её едва заметно выдохнуть, — «Только чтобы ты была хорошей девочкой.»       Он почувствовал, как её сердце забилось быстрее.       Гермиона замерла, словно каменная статуя, но дыхание всё же выдало её. Едва заметный, но слишком резкий вдох, когда его пальцы снова скользнули по её шее, медленно, намеренно.       «Язык прикусила?», — голос Тома был низким, насмешливым, — «Решила, что тишина — лучший ответ?»       Девушка сглотнула, но не проронила ни слова. Она не ответила. Не могла.       Реддл улыбнулся уголком губ. Его тёплые, сильные пальцы сомкнулись у основания шеи, чуть сжимая, словно проверяя, насколько хрупкой она может быть. Едва заметное давление, достаточно лёгкое, чтобы можно было списать на игру. Достаточно ощутимое, чтобы она знала — это не игра.       Гермиона сжала пальцы в кулак.       Дьявол усмехнулся.       «Мне казалось, у тебя всегда есть, что сказать», — теперь длинные пальцы чуть сжали затылок, запрокидывая голову назад, вынуждая встретиться с ним взглядом.       Она вздрогнула, но не отвела глаз.       «Почему…», — девечий голос дрогнул, но она заставила себя говорить. — «Почему я здесь, мистер Реддл?»       Он медленно склонил голову, рассматривая её, будто оценивая, стоит ли отвечать.       «Зачем я вам?»       Реддл улыбнулся, лениво, почти с тенью удовольствия.       «А ты как думаешь?», — его пальцы скользнули ниже, по её ключицам, горячие, изучающие.       «Не знаю.»       «Значит, плохо стараешься узнать», — ногти едва ощутимо царапнули кожу, и Гермиона опять вздрогнула. Реддл смотрел на неё с едва заметной тенью любопытства в глазах.       «Я ведь не прошу от тебя многого», — тихо проговорил он, наклоняясь ближе. Его дыхание обожгло её кожу, — «Только чтобы ты была хорошей девочкой.»       Губы были в миллиметре от её губ.       Но он не касался.       Дразнил.       Испытывал.       Ждал.       Он видел, как её дыхание сбилось, как губы дрогнули, но не сомкнулись.       А затем просто разжал пальцы.       Шаг назад.       Холодная усмешка.       Будто ничего не было.       «Не забудь примерить платье», — голос снова был ледяным, — «Оно должно быть в самый раз. Тебе понравится, дорогая»       И дьявол ушёл, оставляя её у огня, с бешено бьющимся сердцем, дрожащими пальцами и ощущением его рук на своей коже.

***

      Она смотрела на себя, но не узнавала отражение.       Зеркало смотрело на неё, но тот образ был призраком — похожим, но незнакомым, будто кто-то надел её лицо, оставив лишь отблеск прежней себя.       Мягкий свет свечей растекался по тёмному шёлку платья, спускаясь по изгибам ткани, сливаясь с тенью. Оно было безупречно: лёгкое, струящееся, будто сшитое не из материи, а из ночи. Глубокий вырез едва прикрывал ключицы, оставляя шею открытой.       Гермиона смотрела на себя, но видела другую женщину. Так, наверное, смотрела на своё отражение Маргарита перед балом у сатаны — незнакомое, странно красивое лицо, чужая осанка, пугающая улыбка.       Руки дрожали.       Она сжала их в кулаки, но это не помогло.       На туалетном столике перед ней лежала подвеска, серебристая, с лёгким блеском. Она не хотела её надевать, чувствуя темную магию. Но знала, что придётся.       Её сердце билось быстро, неровно.       До ужина оставался час.       Девушка провела пальцами по плечам, по вырезу платья, как будто пыталась удостовериться, что оно действительно на ней. Ткань была прохладной, но она чувствовала, как под кожей разливается жар.       Её никто не готовил к этому вечеру. Она должна была надеть платье сама, распустить и уложить волосы сама, стать красивой сама. И всё же ей казалось, что в комнате кто-то есть.              Она обернулась.       Пусто. Только отблеск свечи дрогнул в зеркале, отразившись в янтарном стекле её глаз. Гермиона глубоко вздохнула, но воздуха не хватило. В груди будто завязался тугой узел. Она провела руками по гладкой ткани платья — холодной, тяжёлой, чужой.       Словно за гранью отражения кто-то наблюдал за ней.       Глупости.       Но страх не отпускал.       Юная ведьма снова посмотрела в зеркало. Женщина в нём была прекрасна, как фарфоровая статуэтка, но её глаза… Её глаза выдавали правду.       До ужина оставался час.       Тонкие пальцы дрожали, когда она потянулась к гребню, поправляя волосы. Локоны ложились идеально — не слишком строго, не слишком свободно. Всё должно быть безупречно.       То ли минута, то ли вечность. И вот ее голова поникла, плечи ссутулились. В груди всё так же стягивал тугой узел — страх, отчаяние, усталость. Она не плакала. Только её губы дрогнули, когда в зеркале что-то изменилось.       То ли пара минут, то ли пара десятков минут — и отражение больше не принадлежало только ей. Тёмный силуэт скользнул по стеклу. Горячие пальцы коснулись её обнажённого плеча. И не спешили исчезать. Напротив — скользнули выше, по линии ключицы, едва ощутимо, но от этого только сильнее обжигая кожу. А потом он потянулся к столу.       Металл тихо звякнул о дерево, когда его пальцы сомкнулись на тонкой цепочке. Серебро поймало дрожащий свет свечей, отразив его ледяными всполохами.       Гермиона не двигалась, не сопротивлялась — словно под гипнозом, словно этот миг был вырван из сна, где не нужно принимать решений. Тёплое дыхание коснулось её шеи, а затем — прохладный металл, лёгким, почти невесомым прикосновением. Реддл защелкнул застёжку, позволяя прохладному металлу лечь на её кожу.       «Вот так…», — его голос прозвучал мягче, чем обычно, почти задумчиво, — «Теперь — идеально.»       «Я не хочу…», — одними губами прошептала девушка, надеясь на то, что он позволит ей просто лечь спать и не идти на ужин с его проклятыми богом приспешниками.       «Разве я спрашивал тебя, чего ты хочешь, Гермиона? Давно пора зяняться твоими манерами», — вспышка гнева в зеленых глазах, взгляд был острым, как нож, и       Гермиона не могла не заметить как он сжал скулы.       Тишина, что последовала, была тяжёлой, почти осязаемой. Ведьма затаила дыхание, чувствуя, как напряжение витает в воздухе, как невидимая связь между ними становится всё прочнее. Реддл продолжал стоять позади неё, не двигаясь, словно изучая её отражение в зеркале, но в его взгляде скрывалось что-то, что она не могла понять — что-то глубокое и страшное. Его дыхание, лёгкое и ровное, ощущалось почти физически, как приглушённый гром перед бурей.       Он взял её за плечо, сжимая крепко, до боли… До темных следов от его пальцев.       «Пожалуйста, не надо… Останутся синяки!», — раздраженно пискнула девушка, пытаясь освободиться. Она пару раз дернулась и гневно взглянула в отражение. Если бы взглядом можно было проклясть, то Том Реддл уже бы мучался от Круциатуса на полу этой комнаты. Он бы уже истекал кровью от Дифиндо. А крики его заглушило бы ее ласковое Силенцио…       «Ты права, дорогая. Здесь их будет заметно», — он резко разжал пальцы и, словно прочитав ее мысли, лукаво улыбнулся в ответ.       «Встань!», — улыбка ушла с его губ так же быстро, как раздражение на лице Гермионы сменилось на страх.       Реддл буквально поднял ее сам и отодвинул стул как можно дальше. Ноги не слушались и девушка оперлась на столешницу чтобы удержать равновесие. Ее загнанный испуганный взгляд невольно встретился со взглядом мужчины в отражении.       «Наклонись, дорогая», — дьявольская улыбка скользнула по лицу в зеркале. Грейнджер хотела было повернуться к нему, но крепкие руки не позволили. Они прошлись по оголенной спине и прижали ее ближе к столешнице.       «Будь послушной, Гермиона. И может быть я не стану тебя сильно наказывать», — еще пара секунд и его рука уже поднимает подол платья.       Нежно.       До глупости нежно.       И до безумия неправильно.       Сердце бьется гулко.       Тело не слушается.       Стыд сковывает ее движения, отбирает дар речи.       Кровь стучит в ушах и девушка зажмуривает глаза чтобы забыться.       «Неееет, милая», — его голос был мягким, но в нём не осталось ни капли терпения, — «Так не пойдёт.»       Гермиона не успела ни пошевелиться, ни отпрянуть — Реддл вплёл пальцы в её волосы и рывком поднял голову.       В зеркале отражались двое: она — с расширенными глазами, щеками, пылающими от смеси страха и злости, и он — спокойный, даже довольный, с лёгкой ухмылкой на губах.       «Смотри на меня.»       Его пальцы неторопливо прошлись по изгибу её спины, и вернулись вниз, к тонкому шёлку задранного платья. Гермиона дёрнулась, но он только сильнее сжал пряди её волос, лишая даже этой ничтожной свободы.       «Сейчас будет урок арифметики», — он склонился ближе, выдыхая слова прямо ей в шею, — «И заодно — урок хороших манер. Считай.»       Реддл замер, словно давая ей мгновение, чтобы осознать смысл его слов, прежде чем…       Шлепок.       Хлесткий.       Резкий.       Не оставляющий шансов увернуться.       Дьявол расправил плечи.       Его ладонь вдруг поднялась на её голую талию, поправляя платье, норовящее прикрыть девечью наготу. Затем скользнула чуть ниже, оставляя за собой тепло на месте удара. За спиной послышалось хриплое: «Один.»       Он ждал.       Он ждал, когда она сдастся и выполнит его приказ.       Гермиона сжала зубы, проклиная себя за то, что голос дрожал, когда она всё же прошептала: «Один.»       Реддл улыбнулся: «Умница.»       Еще шлепок.       Не менее легкий.       Достаточно резкий, чтобы она подалась вперёд, ухватившись пальцами за гладкую поверхность стола. Мужчина чуть склонил голову, наблюдая за её отражением. Его взгляд скользил по каждому изгибу её фигуры, по дрожащим губам, по глазам, полным не то ярости, не то обречённости.       «Продолжай считать, милая. Не то мы будем так учить с тобой цифры каждый вечер.»       Гермиона сжала кулаки. Гулкий стук сердца отдавался в висках, заглушая все звуки. Она стиснула зубы и всё же прошептала: «Два.»       Том довольно улыбнулся, мягко скользнул пальцами по тонкой ткани белья, настойчиво отодвигая ее подальше. Будто освобождая себе больше места, где можно было оставить ярко красные отметены.       «Молодец, милая», — похвала прозвучала почти нежно, но Гермиона знала — он не остановится. Её дыхание сбилось, пальцы дрожали, впиваясь в гладкую столешницу. В висках стучало, пульс в горле бился судорожно, прерывисто.       Третий удар — горячее жжение вспыхнуло на коже, разливаясь волной жаркого покалывания. Губы задрожали, но она не позволила себе ни единого звука.       «Громче, Гермиона.»       «Три...»       Реддл усмехнулся, проведя ладонью по разгорячённой коже, пальцы чуть дрогнули, ласково, почти утешающе: «Хорошая девочка.»       Она сжалась, тело реагировало быстрее разума, подчиняясь его голосу, его прикосновению.       Четвёртый. Рука сильнее, жёстче, он больше не сдерживался.       «Четыре», — её голос дрогнул, но всё же прозвучал достаточно уверенно.       Тонкие пальцы скользнули по её шее. Он резко схватил её за подбородок, заставляя посмотреть в зеркало. Взгляд — леденящий, властный, вкрадчивый. Гермиона сжала губы, срываясь в глухое дыхание.       Ещё один удар — болезненный, тянущий, сжигающий последние остатки воли.       «Но теперь, дорогая, мне хочется услышать кое-что другое.»       Гермиона судорожно выдохнула, цепляясь за последние осколки упрямства. Новый удар обжёг кожу, оставляя раскалённый след, от которого закружилась голова. Реддл наклонился ближе, почти касаясь губами её уха: «Скажи мне, как сильно ты меня ненавидишь.»       Она стиснула зубы, молча глядя в отражение. .       «Ну же», — его голос был мягким, насмешливым, почти игривым, — «Скажи это.»       Тишина.       Её сердце билось в бешеном ритме, ладони дрожали, но она не сказала ни слова.       Реддл усмехнулся, пальцы неторопливо скользнули по её оголённой коже: «Вижу, ты не готова к откровениям. Что ж… мы можем попробовать ещё раз.»       Её дыхание сбилось, сердце стучало гулко, отдаваясь в висках. Она не знала, сколько времени он ее пытает, но чувствовала каждую секунду слишком ярко, слишком остро. Слишком стыдно…       Дьявол чуть отстранился, позволяя ей снова увидеть своё отражение. Он стоял позади, тёмный, пугающе спокойный, словно кошмар, застывший на грани яви и сна.       «Почему ты молчишь, Гермиона?», — его голос был мягким, почти ленивым, но в этой лени прятался приказ. Она встретилась с ним взглядом через зеркало — холодным, властным, нетерпеливым.       «Вы и так знаете ответ», — её голос прозвучал глухо, и она ненавидела, как легко это выдало её страх.       «Знаю», — согласился Том, и тонкие губы тронула усмешка, — «Но мне нравится, когда ты говоришь».       Она сглотнула, не находя слов.       «Ты боишься меня?»       Гермиона снова подняла взгляд, и в этот раз в её глазах вспыхнуло упрямство: «Нет.»       Реддл улыбнулся шире: «Ложь. Но красивая.»       Мужские пальцы сжались на покрасневшей коже бедра — не крепко, не жёстко, но ощутимо.       «Проверим, как долго ты сможешь врать мне? Ведь, к твоему счастью, мы нашли место, где будет не видно синяков.»       Усмешка.       Глаза в глаза.       Пальцы замерли у края белья, и секунду ничего не происходило — лишь её дыхание, обманчиво ровное, и его взгляд, в котором скользило нескрываемое наслаждение моментом. И вот, не колеблясь, он цепляет пальцем хлопковую ткань. Движение. Медленное, небрежное, как будто не стоило ему никакого усилия. Мешающая деталь гардероба легко скользит по ногам и стремится к полу. Гермиона вздрогнула, когда прохладный воздух коснулся горячей кожи. Её дыхание сбилось, едва ощутимое прикосновение пальцев превратилось в неуловимое движение — лёгкое, как прикосновение тени, но властное, без права на сопротивление.       «Вот так», — голос его был тёплым, слишком тёплым, а взгляд — обжигающим.       Гермиона стиснула зубы, не желая показывать, как сильно он нарушает её границы с пугающе естественной лёгкостью.       Но Дьявол все видел.       Конечно, видел.       И наслаждался.       Его пальцы скользили по обнажённой коже, неторопливо, будто он изучал её реакцию. Будто насмехался.       «Ты дрожишь», — в голосе прозвучала усмешка, — «Так кто из нас лжёт, дорогая?»       Она не ответила. Только прижала ладони к холодной столешнице, выравнивая дыхание.       «Правильно», — почти шёпотом, — «Не надо слов.»       Отражение в зеркале было чужим. Девушка в нём была хрупкой тенью той, которая всегда могла держать себя в руках. Но сейчас… Сейчас он заставил её забыть, кем она была. Оставляя ее обнажённой перед своим взглядом.       Реддл провёл пальцем вверх по линии её позвоночника — медленно, с ленивой, почти отстранённой задумчивостью, но в этом прикосновении сквозило нечто хищное. Затем палец начал так же неспешно спускаться вниз. Плавно, словно по начерченной линии…       «Теперь ты выглядишь честнее», — голос скользнул по её коже так же, как и рука, заставляя каждый нерв натянуться, словно струну. Он наклонился ближе, тёплое дыхание обожгло её шею: «Скажи мне… может тебе уже страшно?»       Его пальцы скользнули ниже, очерчивая контур каждого позвонка, будто он рисовал её заново, и на этот раз — как хотел он.       Рука достигла талии.       Затем ниже, ниже.       Гермиону крупно затрясло.       Еще пара сантиметров и она вскрикнула: «Да!»       Реддл замер, будто в ожидании. В глазах вспыхнуло что-то опасное, хищное. Палец на нежной коже застыл, держа юную ведьму в нескольких сантиметрах от еще более невыносимого стыда.       «Да?», — переспросил он, сдвигая бровь.       Гермиона сжала губы, вмиг осознавая свою ошибку: «Да… сэр», — слова сорвались с губ едва слышным шёпотом.       Тонкие пальцы тут же коснулись её подбородка, вынуждая поднять взгляд.       «Громче», — потребовал он, и на этот раз в голосе не было ленивой насмешки.       Грейнджер стиснула зубы, разрываясь между стыдом и чем-то более опасным, пульсирующим внутри: «Да, сэр».       Реддл улыбнулся: «Умница. Учишься».       Его улыбка стала шире, губы чуть тронула тень удовлетворения.       «Видишь, как просто?», — голос был мягким, почти бархатным, но в нём сквозила сталь, — «Ты можешь быть послушной, если захочешь».       Гермиона сглотнула, сердце билось где-то в горле.       «Скажи это ещё раз».       Она сжала кулаки, ногти впились в ладони.       «Да, сэр».       Реддл легко провёл пальцами по её бедрам, задевая место ударов и причиняя ноющую боль. Дьявол хотел больше: «Ещё раз».       Грейнджер сжала зубы, но его взгляд прожигал насквозь, требовал подчинения.       «Да, сэр», — голос сорвался, почти дрогнул, но прозвучал так, как он хотел.       «Совсем другое дело», — одобрительно кивнул Том, словно учитель, довольный прилежным учеником, — «А сейчас будет домашнее задание».       Его рука двинулась выше, в последний раз обведя голую кожу ягодиц. Реддл ласково, почти по отцовски одернул ее платье, возвращая его в нужное положение. Девичья нагота была скрыта.       «Поднимайся милая, давай я тебе помогу».       Мужчина усадил Гермиону на стул и опустился перед ней на одно колено, двигаясь с хищной, размеренной грацией. Он видел, как её плечи вздрогнули, когда она осторожно опустилась на стул, ощущая жар на коже там, где его рука оставила свои следы. Лёгким, почти ленивым движением он стянул с её щиколоток последний барьер между ней безстыдством — тонкую полоску ткани белья, которая бесшумно исчезла, будучи отброшенной на постель.       «Но, сэр», — её голос дрогнул, наполненный неуверенностью и чем-то ещё — чем-то новым, пугающим. В глазах вспыхнул немой протест, но он угас, когда тёплые пальцы коснулись её кожи.       «Это твой урок, Гермиона. Только не говори, что я должен тебе что-то обьяснять», — он наклонился ближе, его дыхание скользнуло по её колену, пока он нежно, почти бережно, надевал на неё туфли, — «Ты ведь умная девочка, не так ли?»       Реддл поднялся в полный рост, подав ей руку — в этом жесте было слишком много притворной галантности, слишком много власти. Сейчас ему подчинялись не только слова, но и тишина.       Гермиона встала, ноги дрожали, но его широкая ладонь была надёжной опорой. Ладонь, которая только что оставила на её теле жгучие метки.       Лёгкий шёлк платья ласково скользил по обнажённой коже, вызывая непривычное, щекочущее ощущение. Холодный воздух мягко обволакивал её разгорячённое тело. Стыдливый шаг навстречу дьяволу. Щёки горели ярко розовым, глаза отказывались подниматься выше его подбородка.       «Да, сэр. Все понятно», — кратко подсумировала Грейнджер, боясь ослушаться.       Реддл чуть сильнее сжал её пальцы в ладони, а затем, медленно, наклонился ближе, к самому краю её щеки: «Тогда пойдём», — прошипел он у самого её уха, а губы едва коснулись кожи, — «Ты же не хочешь, чтобы наши гости ждали?»

***

      Дверь в зал распахнулась плавно, будто тьма сама расступилась перед своим Темным Лордом. Том сделал шаг внутрь — неторопливый, исполненный той безупречной грации, что граничила с надменностью. Он не смотрел по сторонам, но воздух в комнате мгновенно изменился: напряжение соткалось в невидимые нити, затянулось между теми, кто ждал его.       Гермиона почувствовала это мгновенно — будто бы стены стали ближе, воздух гуще, а взгляды — острее. Она знала, кто находился в этой комнате. Каждый из них был тенью, несущей смерть по его приказу, каждым он владел безраздельно. Её дыхание сбилось, сердце сжалось, но она не дала себе права выдать это.       В гостиной ещё звучали сдержанные голоса, остатки светских бесед, но с его появлением их заглушила безупречно слаженная тишина. Ещё мгновение назад их разговоры были непринуждёнными, почти дружелюбными, но теперь все учтиво кивали и смотрели только на него.       Реддл остановился в центре комнаты, наслаждаясь этим моментом — той короткой паузой, когда мир будто задерживал дыхание в ожидании его слов. Затем он чуть наклонил голову, усмехнулся — коротко, насмешливо — и, едва заметно проведя пальцами по шелку на талии Гермионы, негромко произнёс: «Рад вас всех видеть, мои дорогие гости! Кажется, пришло время ужина. Прошу за стол.»       Его голос звучал мягко, почти лениво, но в этой лености пряталась не просьба, а приказ. Гости двинулись к столу, не спеша, но без тени колебания — каждый занимал своё место так, будто заранее знал, где ему надлежит сидеть. Одинадцать фигур окружили стол, и мягкий свет свечей отразился на тканях их мантий, на холодном блеске перстней, на чуть прищуренных глазах, скрывающих куда больше, чем показывали.       Том, едва заметно коснувшись локтя Гермионы, подвёл её к столу и галантным движением отодвинул стул. Она села, ощущая спиной напряжённые взгляды и жжение на коже от соприкосновиния с поверхностью стула.       Теперь за столом их было двенадцать.       Реддл неторопливо обвёл собравшихся взглядом, а затем улыбнулся — тепло, почти по-дружески, но в этой улыбке читалось нечто большее.       «Прежде чем мы начнём», — произнёс он, чуть склонив голову, — «Позвольте представить вам мою юную воспитанницу — мисс Гермиону».       Он не стал говорить ничего больше. Не дал им времени для вопросов. Просто позволил этим словам осесть в воздухе, проникнуть в умы, зазвенеть где-то в глубине мыслей каждого из присутствующих. И только после этого Реддл занял своё место. Спокойно, неторопливо, с каким-то ленивым изяществом он опустился в кресло во главе стола. Тринадцатым.       Число, ставшее знаком предательства. Числом того, кто некогда сидел рядом с Богом, а затем предал его.       И вот теперь, за этим столом, вновь было двенадцать преданных и один, чьё имя не нуждалось в пояснениях. Реддл занял своё место без лишних слов, и в этот миг казалось, что история повторяется, пусть и с другим замыслом, с иными правилами игры.Кто здесь был Богом, и кто его предателем не трудно было догадаться.       Домовые эльфы бесшумно сновали между гостями, накрывая стол: серебряные подносы с дымящимся мясом, хлеб, вино густого рубинового цвета. Ароматы ужина наполняли зал, приглушая прежнее напряжение. Гости постепенно расслабились — кто-то вновь вернулся к светской беседе, кто-то сдержанно наблюдал за хозяином вечера.       Реддл, казалось, на миг потерял интерес к гостям. Он обернулся к Эверетту Нотту, сидевшему слева, прямо напротив Гермионы, и склонился чуть ближе, рассказывая что-то вполголоса. Грейнджер мельком взглянула на молодого человека — худой, с темными кругами под глазами, он слушал с вниманием, иногда чуть кивая, но его пустой, безжизненный взгляд то и дело скользил к девушке. После их прошлой беседы уже прошло какое-то время. Но поговорить им с тех пор так и не удалось… Сейчас Гермиона больше всего искала в нем поддрежки. И он дал ей возможность почувствовать себя не одинокой среди этого "пира во время чумы".       «Ну вот, опять вечер впустую», — вдруг тихо раздалось справа.       Гермиона обернулась. Девушка лет четырнадцати смотрела на неё с любопытством, чуть склонив голову набок. Тёмные кудри ниспадали ей на плечи, а в глазах поблескивал лукавый огонёк.       «Меня зовут Бэлла», — продолжила она и слегка качнула ногой под столом, будто проверяя, удобно ли сидит, — «Тут так скучно. Редко здесь встречаю кого-то, кого раньше не видела».       Гермиона моргнула.       Бэлла…              Она перевела взгляд чуть дальше — мужчина с высокими скулами и холодным взглядом, женщина с точёным лицом и надменной осанкой. И вдруг осознание нахлынуло на неё с головой.       Беллатриса Лестрейндж.       Точнее, Беллатриса Блэк.       Гермиону слегка проняла дрожь, едва ощутимая, но достаточно сильная, чтобы она непроизвольно сжала руки под столом. Лёгкий холодок пробежал по её спине, когда она осознала, кто сидит рядом. Она пыталась собраться с мыслями, но взгляд девушки был совершенно не угрожающим.       На первый взгляд, в Бэлле не было ничего опасного — её лицо было ещё слишком юным, ещё без прикосновения безумия, которое когда-то сделает её одним из самых страшных людей в магическом Лондоне. Тонкая улыбка, чуть наивный взгляд, в которых не было никакого намёка на злобу. В её поведении не было ничего, что могло бы выдать её жестокость и фанатичную преданность Тёмному Лорду. Пока что это было лишь беззаботное любопытство молодой девушки.       Гермиона выдохнула, и хотя её пальцы по-прежнему слегка дрожали, она постаралась вернуть себе стойкость. Тёмные времена ещё не пришли для этой юной девочки, и, возможно, у неё ещё есть шанс увидеть её настоящую сущность.       Грейнджер улыбнулась, стараясь не выдать своих переживаний, и ответила: «Приятно познакомиться, Бэлла. Да, если тебе скучно уже сейчас, то никогда не читай «Основы магической элементарной теории для начинающих: от камня до воздуха».       Белла вдруг захохотала — громко, наивно. Даже слишком громко для такой ситуации. Звук её смеха взорвался в комнате, перебивая разговоры других гостей. Это смех не был наполнен радостью, скорее — беспечностью, лишённой какого-либо чувства меры. Она выглядела как ребёнок, ещё не понимающий, что иногда нужно сдерживать свои эмоции.       Все глаза в комнате вдруг обратились к ней. Том Реддл не сдерживая едва заметной злой усмешки, слегка откинулся в кресле и, не меняя спокойного тона, обратился к ведьме: «Манеры, Бэлла, манеры… Нужно будет непременно преподать тебе урок хороших манер. Будь потише, милая»       Его голос был мягким, отеческим, но в каждой букве звучала скрытая угроза. Это было не грубо, а скорее… ободряюще-поддразнивающе, словно он напоминает о том, что она должна будет запомнить надолго.       Скрытая угроза висела в воздухе, и Гермиона почувствовала, как всё внутри неё сжалось. От этого было тяжело дышать, и её взгляд невольно скользнул к Реддлу, в котором было столько власти, что, казалось, она снова чувствовала его резкие шлепки на своей мягкой коже.       Белла моментально замолчала, взгляд вдруг потемнел. В её глазах мелькнула такая же тень, которую Гермиона видела в отражении своих глаз в зеркале тридцатью минутами ранее. Это было нечто знакомое — то же самое жестокое отчуждение, то же самое безумие. Белла наклонила голову, её губы изогнулись в улыбке, уже не такой невинной, как прежде.       «Да, Мой Лорд. Прошу меня простить», — произнесла она с мягким поклоном головы. От её слов в комнате стало тише, и даже воздух, казалось, стал плотнее. Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё дало трещину, и взгляд Беллы, холодный и полный недосказанных угроз, казался теперь куда более значимым.       Тишину за столом нарушил чей-то добродушный смех — лёгкий, как будто искренний, но с лёгкой долей иронии. Грейнджер обернулась и встретилась взглядом с высоким мужчиной с острыми чертами лица, длинными белыми волосами и насмешливыми голубыми глазами. Он откинулся на спинку кресла, небрежно крутя в пальцах бокал с вином.       «Нашему юному поколению совсем не хватает выдержки», — продолжил он, обводя взглядом Беллу и Гермиону с одинаковой ноткой шутливого превосходства, — «А ведь вечер только начался.»       Белла слегка опустила глаза и скромно — почти жеманно — улыбнулась.       «О, мистер Малфой», — сказала она с лёгким смешком, — «боюсь, мне не достигнуть вашей утончённой выдержки даже во взрослом возрасте».       Она украдкой взглянула на Реддла, словно проверяя, удовлетворён ли он её ответом. Абраксас одобрительно кивнул, с лёгкой улыбкой отпивая из бокала.       «Ну чтож, я почтен, юная леди», — протянул он, — «Но не переживайте, выдержка приходит с годами… если, конечно, вас не сгубит пылкость юности».       Некоторые гости тихо засмеялись, но в их смехе не было той неловкой напряжённости, что повисла в воздухе мгновение назад. Белла снова украдкой взглянула на Реддла и только тогда позволила себе короткий, почти девичий смешок.       Абраксас Малфой лениво перевёл взгляд на Гермиону, оценивающе оглядывая её с головы до ног, словно решая, стоит ли тратить на неё своё время. Затем, очевидно придя к выводу, что беседа с ней может развлечь его, он чуть наклонил голову и ослепительно улыбнулся.       «А вы, мисс…», — он сделал паузу, словно ожидая, что она сама назовёт своё имя.       «Гермиона. Просто Гермиона», — ровно ответила юная ведьма, не отводя взгляда.       «Очаровательно», — кивнул Малфой, слегка приподняв бровь, — «Учитесь в Хогвартсе? Или уже выпустились?»       Гермиона едва успела открыть рот, чтобы ответить, как за её спиной раздался холодный, отточенный голос: «Она учится у меня»       Гости, казалось, на мгновение замерли, а затем разговоры возобновились, но теперь более осторожно, словно никто не хотел случайно привлечь к себе внимание Тома Реддла. Абраксас медленно перевёл взгляд на него, и уголки губ чуть дёрнулись вверх.       «Какая преданность», — заметил он с ленивым интересом, вновь глядя на Гермиону, — «Должно быть, вы необычайно талантливы, раз мистер Реддл берёт на себя труд вашего наставника.»       Том усмехнулся, но в его взгляде не было веселья: «Я не трачу своё время на тех, кто этого не стоит.»       Гермиона почувствовала, как её пальцы невольно сжались в кулаки под столом, но на лице она сохранила бесстрастное выражение. Абраксас Малфой слегка склонил голову, внимательно наблюдая за ней, словно пытаясь понять, насколько искренне она принимает своё положение.       «В таком случае», — сказал он, отпивая из бокала, — «мне любопытно, какое знание стоит того, чтобы передавать его столь… эксклюзивно.»       Он произнёс последнее слово с особым нажимом, и в его глазах мелькнуло насмешливое любопытство. Том слегка наклонил голову, его губы тронула ленивая усмешка: «О, я уверен, что мисс Грейнджер могла бы подробно рассказать Вам о том, чему я её обучаю», — он сделал паузу, выдерживая время, прежде чем добавить, — «но боюсь, что некоторые аспекты её обучения… слишком специфичны, чтобы обсуждать их за ужином.»       Его голос был ровным, почти небрежным, но в глубине глаз блеснуло нечто тёмное, что заставило Гермиону крепче сжать вилку в пальцах. Абраксас Малфой, подняв бокал, замер на полпути. На краткий миг в его взгляде вспыхнуло понимание, прежде чем он, усмехнувшись, допил вино.       «Какое разочарование», — с лёгкой насмешкой произнёс он, — «Я всегда считал, что молодые дамы способны выражать свои мысли самостоятельно… если, конечно, их действительно чему-то учат.»       Гермиона почувствовала, как кровь прилила к лицу, но заставила себя не реагировать. Реддл же только улыбнулся — медленно, хищно.       «Поверь, Абраксас», — ответил он, наклоняясь ближе, — мисс Гермиона весьма красноречива… в подходящей обстановке.»       Абраксас усмехнулся, приподняв бровь: «Не сомневаюсь. Хотя мне было бы куда интереснее услышать это от неё самой.»       Девушка все еще чувствовала на себе взгляд Малфоя — ленивый, изучающий, чуть насмешливый. Он явно ожидал от неё реакции, но та понимала, что любое её слово может обернуться против неё. Она подняла бокал и сделала маленький глоток, давая себе пару секунд на размышления.       «Думаю, мой наставник предпочитает, чтобы я говорила в нужный момент… и только то, что действительно имеет значение», — произнесла она ровным голосом, не глядя на Малфоя, а обращаясь к Реддлу. Том усмехнулся, уголки его губ дрогнули.       «Разумная ученица», — спокойно подтвердил он.       Абраксас хмыкнул, покачав головой.       «Как жаль», — заметил он, откровенно наслаждаясь ситуацией, — «Обычно я нахожу Ваших… протеже весьма остроумными, Мой Лорд».       Том чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то опасное.       «Острый ум не всегда нужно демонстрировать», — произнёс он мягко, — «Иногда, куда полезнее наблюдать и учиться».       Гермиона поняла, что это было сказано и для неё тоже. Не ответить — значило согласиться. Возразить — подвергнуть себя ненужному риску. Она встретилась взглядом с Абраксасом и позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку.       «В некоторых случаях это особенно ценно», — проговорила она, держа взгляд на Малфое чуть дольше, чем следовало бы.       Тот прищурился, но потом негромко рассмеялся и снова взялся за вино.       «Возможно, я поспешил с выводами», — заметил он, поднимая бокал, — «За терпение и… понимание, мисс Гермионы».       Грейнджер медленно подняла свой бокал, краем глаза заметив, как на устах Тома скользнула тень усмешки. Она не могла разобрать, был ли он доволен или раздражён.       Теперь разговор за столом шёл неспешно, словно густой мёд, растекающийся по серебряным тарелкам. Гости были сыты, бокалы уже не первый раз наполнялись вином, а в воздухе витало тягучее ощущение удовлетворённости. Кто-то лениво обсуждал политику Министерства Магии, кто-то обменивался двусмысленными шутками, другие — просто наслаждались обстановкой, погружаясь в вязкую негу после сытного ужина.       Одна из присутствующих дам, изящная блондинка с тонкими запястьями, неторопливо поднялась из-за стола и подошла к фортепиано в углу зала. Проведя кончиками пальцев по клавишам, она села и начала играть — тихо, почти небрежно, будто для себя. Первые ноты разлились по комнате, и в разговоре наступила лёгкая пауза. Мелодия была неспешной, задумчивой, с нотками грусти, но не безыскусной.       Гости расслабились ещё больше. Кто-то прикрыл глаза, потягивая вино, кто-то неспешно теребил край салфетки, кто-то, улыбаясь, тихо переговаривался с соседом. На мгновение показалось, что это вовсе не Пожиратели смерти, а обычный ужин аристократов 60-х годов — людей, для которых музыка, вино и бесконечные разговоры о высоком заменили хаос Первой Мировой войны.       Внимание к персоне Гермионы постепенно угасло. Её больше не разглядывали с любопытством, не пытались поддеть или втянуть в игру взглядов и слов. Она воспользовалась моментом, чтобы выдохнуть.       Беллатрикс, до этого сидевшая с излишне прямой спиной, в какой-то момент поднялась и плавно направилась к пианистке. На её лице не было прежнего напряжения — лишь лёгкий интерес, быть может, даже зависть к той лёгкости, с которой женщина перебирала клавиши. Белла встала рядом, прислонившись к инструменту, и склонила голову набок, словно прислушиваясь к музыке с каким-то личным, скрытым смыслом.       Гермиона вдруг осознала, что тоже начала расслабляться. Конечно, сидеть всё ещё было неудобно — спина ныла, туфли неприятно давили, а недавние события в ее комнате продолжали оставлять в её голове едва уловимый, тревожный след. Однако, в целом, ей стало легче. В одиночестве за этим столом было куда спокойнее, чем под прицелом внимательных взглядов или втянутой в игру слов, где любое неверное движение могло стоить слишком дорого.       Музыка мягко заполняла пространство, словно растекаясь между гостями, смягчая их острые углы. Гермиона позволила себе на мгновение прикрыть глаза, сделала медленный глоток вина и даже подумала, что могла бы просто раствориться в этом моменте… Но её покой прервал Том Реддл — нахально и в то же время безукоризненно манерно, как умел только он.       Он закончил разговор с Эвереттом Ноттом, и, когда тот был перехвачен Абраксасом Малфоем, плавно пододвинулся ближе к Гермионе. Движение было почти ленивым, но в нём сквозила намеренность. Теперь он сидел достаточно близко, чтобы тепло его тела ощущалось сквозь ткань платья.       Никто не смотрел в их сторону. Все были поглощены собственными беседами, музыкой, вином.       Том чуть наклонился, его голос прозвучал низко, мягко, но с той особенной интонацией, от которой по её позвоночнику пробежал едва уловимый электрический разряд.       «Как быстро ты освоилась, моя милая», — протянул он, наклоняясь чуть ближе. Его голос был мягким, почти ленивым, — «Или ты просто умеешь притворяться… так же хорошо, как во всём остальном, дорогая?»       Гермиона не повелась на его тон, хотя его близость ощущалась слишком остро. Она медленно повернулась, встретившись с ним взглядом, и чуть наклонила голову, словно действительно задумавшись над его словами.       «Ну что вы», — прошептала она с лёгким сарказмом, — «я ведь просто хорошая ученица, разве не так… мистер Реддл?»       Она сделала паузу, изучая его реакцию, а затем, едва заметно приподняв бровь, добавила: «Или мне лучше тоже называть вас «Мой Лорд»?»       Опасная игра.       Глаза Тома чуть сузились, а на губах скользнула тень улыбки — медленной, предвкушающей. Он явно принял вызов.       Дьявол не отстранился. Напротив, он наклонился ещё ближе, так, что его губы почти касались её уха, а голос прозвучал низко, бархатисто, но с той самой хищной мягкостью, от которой по спине пробежал ледяной холод.       «Какое соблазнительное предложение, дорогая…», — выдохнул он, едва касаясь своим дыханием её кожи, — «Но если ты хочешь называть меня «Мой Лорд», тебе придётся… доказать, что ты этого достойна.»       Он сделал паузу, позволяя её воображению разыграться, а затем чуть отстранился, заглядывая ей в глаза с тем самым выражением — смесью насмешки, любопытства и тонкого предвкушения.       «Готова ли ты к такой преданности, милая? Или твой дерзкий язычок лишь решил затеять очередную игру, в которую ты не умеешь выигрывать?»       Девушка удержала его взгляд, даже когда он говорил таким тоном, который в другом случае заставил бы её инстинктивно отшатнуться. Но не сейчас. Её пятую точку всё ещё жгло от его «уроков дисциплины», но если он думал, что этим сломает её дух, то явно плохо её знал.       Она чуть наклонила голову, позволяя себе ленивую, почти задумчивую улыбку.       «Доказать?», — её голос был сладким, но в глазах вспыхнул боевой огонь, — «Вы ведь прекрасно знаете, мистер Реддл, что последнее, что я хочу делать — это что-то Вам доказывать.»       Затем она на миг выдержала паузу, чуть играясь бокалом в пальцах, словно взвешивая слова.       «Но вы правы, преданность требует доказательств», — её улыбка стала шире, в ней мелькнул почти невинный вызов, — «Разве не забавно, что у вас даже нет того титула, который я должна признавать?»       Она сделала маленький глоток вина, не сводя с него глаз, и добавила: «Так кто из нас двоих играет в игру, в которой не умеет выигрывать?»       Дьявол замер.       На мгновение — всего на секунду — он просто смотрел на неё.       Гермиона почувствовала, как воздух между ними наэлектризовался.       А затем… вспышка.       Его глаза полыхнули смертельным, зеленым светом, словно он был в одном шаге от того, чтобы выдернуть свою палочку и стереть собеседницу с лица Земли. Авада Кедавра. Отразилось в улыбке на его устах.       Но вместо этого его пальцы резко сжали её колено — так сильно, что она почувствовала, как ногти впиваются в кожу даже сквозь ткань платья. И прежде чем она успела что-то сказать или отстраниться, его рука двинулась вверх, слишком быстро, слишком уверенно, не оставляя ей выбора.       «Ты, блядь, вообще понимаешь, с чем играешь?», — прошипел он, голос низкий, опасный, наполненный той самой безумной яростью, что обещала только одно — разрушение. Гермиона застыла от неожиданности. Он ни разу еще не позволял себе так выражаться. Ее слова определенно были лишними.       Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её щеки: «Милая моя, уясни себе, наши уроки «хороших манер» только начинаются».       Грубо. Слишком грубо.       Мужская рука без церемоний поднялась выше. И застыла в паре сантиметров от места, где по его же милости сегодня не было белья.       «Знаешь, Гермиона», — проговорил он почти ласково, но этот тон был как натянутая струна, угрожающе близкая к тому, чтобы лопнуть, — «Меня всегда забавляли такие, как ты. Смелые. Упрямые. Настолько уверенные в своей правоте… пока не почувствуют, как земля уходит из-под ног.»       Его пальцы медленно поползли выше, словно проверяя, насколько далеко он может зайти, прежде чем она дрогнет. И когда он наклонился ближе, его голос стал хриплым, почти интимным: «Ты думаешь, что управляешь собой. Думаешь, что контролируешь ситуацию. Но на деле ты просто маленькая глупая девочка.»       Гермиона попыталась ответить, но в горле застрял ком. Он был слишком близко. Слишком… настоящим. От его дыхания по коже побежали мурашки, и она впервые за ужин почувствовала — не вызов, не злость — а страх. Холодный, инстинктивный страх перед хищником, который больше не играет. Она схватилась за его руку под столом, пытаясь отодвинуть от себя. Отстранится от его постыдных действий у всех на глазах. Но правда была в том, что на них даже никто не смотрел.       Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её уха, и прошептал: «Я мог бы взять у тебя всё, не поднимая палочки. Просто потому, что ты позволила мне подойти. Империо…»       Гермиона не сразу поняла, что произошло.       Никакой вспышки света.       Никакого толчка.       Только внезапная… тишина — будто внутри неё кто-то приглушил все тревожные мысли, страхи, сомнения.       Будто кто-то лёгкой, но стальной рукой убрал хаос из головы и оставил только одну мысль: «Подчинись.»       Девушка выпрямилась, её руки сжались в кулаки на коленях, тело не слушалось. Мысли спутались. Она чувствовала себя словно загнанная в угол — и, хуже того, он знал это. Видел ее реакцию. Но не приказывал. Ждал. Наслаждался тем, как она балансирует на грани между повиновением и протестом.       Пальцы на внутренней стороне бедра чуть дрогнули и начали чертить незамысловатые фигуры. Он усилил давление — не на тело, а на разум. Проглотил её нерешительность, как змей проглатывает добычу — медленно, с удовольствием. Он отстранился на едва заметное расстояние, снова посмотрел ей в глаза — с безумным, почти игривым блеском: «Ты же не думала, что уроки «хороших манер» ограничатся правилами этикета?»       Реддл слегка наклонил голову, будто собирался поцеловать её — и замер.       «Нет», — только и смогла выдавить из себя жертва.       «Да», — сказал дьявол.       Его взгляд медленно скользнул вниз, к её руке, всё ещё сжатой в кулак на колене.       «Прикоснись к себе», — произнёс он тихо, но с металлическими нотками в голосе, — «Прямо сейчас.»       Он не повысил голос. Не заставил. Но каждое слово звучало как приказ, обёрнутый в вуаль ложной мягкости. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но в глазах всё ещё бушевал тот зелёный свет, похожий на пламя Авады.       Гермиона не двигалась. Её дыхание сбилось, в горле пересохло, но она не опустила взгляд. Внутри бушевало всё сразу — страх, стыд, злость, вызов. Его голос обволакивал, словно яд в бокале вина — ты знаешь, что это отравит, но всё равно делаешь глоток. Голоса вокруг доносились как будто через толщу воды. Никому в этой комнате не было дела до нее.       Девечья рука медленно поползла вверх.       «Хорошая девочка».       Она мучительно долго вела пальцами по теплой коже бедра, пока не достигла того самого места где покоились его пальцы.       «Выше.»       Мысли бешенно метались в голове. Стало жарко. Руки не слушались и подчинялись новому хозяину. Тонкие пальчики мягко провели по его пальцам сжимающим внутреннюю часть ее бедра и поднялись вверх. Горячая волна стыда накрыла Гермиону вместе с ощущением неестественного наслаждение от этой чудовищной ситуации.       Она почти не ощущала кончиков пальцев. Будто это были не её руки, не её тело. Только внутри всё горело, пульсировало, как будто кто-то зажал сердце в кулаке и с каждой секундой сдавливал всё сильнее.       Стыд.       Он подступил к горлу, как комок, и не давал дышать. Он не был резким или паническим — он был вязким, затяжным, как смола, прилипшей к коже. И всё же — внутри, на самом дне — что-то мерзко трепетало в ответ. Стыд за то, что её тело предаёт её. За то, что между страхом и протестом скользит тень… интереса? любопытства? Чуждого наслаждения, которое она не ждала, но которое всё равно было там. Между ее полураздвинутыми ногами.       Юная ведьма не могла отвести взгляда от его глаз. В них было безумие, власть, и, что самое страшное — знание. Он видел всё. Видел, как она колеблется. Как ей противно, как хочется закончить "пытку". И видел то, о чём она не скажет даже себе.       Гермиона чувствовала себя как мышь в обьятиях змеи — парализована, не потому что не может вырваться, а потому что слишком поздно. Он уже начал ломать ее. Медленно. Методично. Её достоинство, её воля, её «нет» — всё под его пристальным, почти ласковым взглядом теряло форму.       «Чего же ты ждешь?», — хрипло спросил Реддл у нее над ухом.       «Пожалуйста, не надо, сэр…»       «Я вижу, как тебе сложно делать это, милая.»       Кивок.       Ее глаза слезились.       Тело пыталось вернуть контроль.       От фортепиано доносились тонкие, холодные ноты. Беллатриса, с безмятежной улыбкой безумия на устах, играла Листа — Liebestraum, мечту о любви. Искажённая ирония этой мелодии пронзала Гермиону острее, чем пальцы, впивавшиеся в её кожу. Мечта о любви, зажатая в железных объятиях того, кто даже слово «нежность» произносил с угрозой.       Ноты обвивали её, как туман — ни спрятаться, ни вдохнуть. Глаза предательски слезились. Не от боли — от внутренней разорванности. Каждая клавиша вонзалась в неё, как холодный укол: ля, соль, си-бемоль — словно его горячие пальцы по рёбрам её вины.       «Ну чтож, поскольку тебе так сложно коснуться себя своими пальчиками… Используй мои.»       Гермиону словно резануло острием ножа, воздух стал слишком плотным. Казалось, сердце было не в груди, а в горле, как предатель, который кричал о панике, пока она молчала.       А он смотрел.       Просто смотрел.       Не касаясь, не говоря.       Его молчание было громче, чем размеренные разговоры гостей.       Это все казалось театральной сценой. Она играла роль. Повинуясь Империо, теплая ладошка опустилась на его руку. И потянула ее вверх. Уверенно, без тени сомнений. Сантиметр за сантиметром приближая ее к…       Ля, соль, си-бемоль.       Музыка кругом уже не была мечтой. Это было погружение в бездну. Медленное. Красивое. Неотвратимое.       Адский жар окутал ее. Дьявол ликовал, вонзая свои «когти» в теплое, мягкое, поддатливое тело…       Ее пальчики не имели права остановиться. Они медленно направляли его. Гермиона задыхалась от… нежности. Шумный вдох. Пальцы предательски дрожали поверх уверенной мужской ладони. Мысли пытались прорваться сквозь дымку Империуса — как голоса сквозь воду, глухо и с отставанием. Она пыталась напомнить себе, кто она есть. Что она — Гриффиндорка. Что это он — опасный, жестокий, безумный…       Шумный выдох…       «Тише, милая», — Реддл потянулся за бокалом красного вина, как будто ничего не происходило, наблюдая как веселятся его гости, — «ты же не хочешь чтобы все увидели чем ты тут занимаешься?»       Он сделал глоток. Неспешно, с наслаждением, а потом мягко провёл пальцем по краю бокала, наблюдая, как её дыхание вновь сбивается. Его голос стал тише, опаснее.       «Или хочешь?», — усмешка в голосе, циничная, колючая, — «Хочешь, чтобы на тебя посмотрели, как на девушку легкого поведения. Чтобы узнали, как ты легко поддаёшься…», — он чуть наклонился вперёд, — «…власти...»       Смех, доносившийся с другого конца зала, звучал как насмешка. Кто-то поднял тост. Кто-то пошутил. Жизнь текла своим чередом — никто не знал, как близко к грани она сейчас стоит. И он был готов заставить ее переступить эту грань.       Реддл наклонился к ней ещё ближе, прошептав почти ласково: «Какое везение, что у нас в гостях сегодня Беллатрисса… Не правда ли?»       Он не ждал ответа. Его голос раздался уже громче, с той самой безупречной аристократической дикцией, что умела как завораживать, так и разрезать кожу: «Белла, моя дорогая, ты сегодня превосходна. Но, быть может, ты сыграешь нам ещё одну… особенную вещь?»       Пальцы Беллатриссы вздрогнули на клавишах, но улыбка не дрогнула: «Разумеется, Мой Лорд. Что пожелаете?»       Он сделал вид, что задумался. Наслаждался паузой, как изысканным вином. А затем произнёс: «Danse Macabre. Сен-Санс. Позволь нам потанцевать со смертью»       Мурашки прошлись по коже Грейнджер. Некоторые гости улыбнулись, не до конца осознавая, почему им стало не по себе.       «Подойдите все ближе к Белле. Это стоит услышать не издалека.»       Встав из-за стола, гости, как под гипнозом, потянулись к фортепиано. Кто-то из них поворачивал голову в сторону Гермионы, но, заметив рядом с ней хозяина дома — отводил взгляд.       Дьявол не касался её более — пока что не было нужды.       Первые аккорды Danse Macabre прорезали тишину, как лезвие по хрустальному стеклу. Музыка была волшебной, одержимой, потусторонне прекрасной. Затаённая дрожь смерти в каждом такте, шёпот костей, стучащих по мрамору, и ликование потустороннего бала.       Реддл не смотрел на Беллатриссу.       Он смотрел только на Гермиону.       И вдруг прошептал, чтобы услышала только она: «Разведи коленки шире, милая»       Послушная. Она сделала этот жест. Ее немного успокоило, что гости обратили все свое внимание на играющую Беллу. Но всё внутри неё дрожало. Не от холода, а от ужаса перед тем, как легко он управляет не только ею, но и всем вокруг.       Гермиона заставила себя выпрямиться.       Дышать.       Смотреть вперёд.       Но сердце её колотилось, как птица, врезающаяся в стекло.       «А теперь постарайся не шуметь. Если, конечно, не хочешь дополнить своими вздохами эту прекрасную мелодию»       Его горячие пальцы снова оказались там, где были пару минут назад. Гермиона вздрогнула, но не отодвинулась. Казалось, её собственное тело предавало её — подчинилось его голосу, его взгляду, его намерениям. Ладони вспотели. Грудь тяжело поднималась и опускалась от сбившегося дыхания, а глаза неотрывно смотрели в одну точку — туда, где безмятежно отдыхали гости.       Резкий аккорд фортепиано, вырвавшийся из-под пальцев Беллатриссы, ударил по нервам.       Плавное движение пальцев Реддла словно дополняло эту жуткую симфонию. Он без зазрений совести двигался как считал нужным. Каждый новый такт был как шаг по натянутой проволоке: слишком резко — и ты упадёшь, слишком медленно — проволока прорежет плоть. Гермиона была инструментом в его руках. Она чувствовала как между ног становится неимоверно влажно и жарко, стыдливо прижимая ладошку ко рту. В это же время его пальцы выводили из нее неимоверные ноты, которым не было суждено быть услышанными.       Смех гостей, шелест платьев, звон бокалов — всё это теперь звучало как фон к ее личному аду, в который её втянул он.       А он всё так же смотрел.       Без лишних движений.       Без слов.       Без жалости.       Она не видела его рук — но с каждым новым аккордом все острее и настойчивее чувствовала его пальцы. Словно незримые нити протянулись от него к ней, и теперь каждая её мышца принадлежала не ей. Подушечки пальцев двигались то мягко и медленно, то до безумия уверенно, словно оставляя на её коже огненный след.       «Дыши, дорогая», — хрипло произнёс он у неё над ухом, и звук этих слов будто прошёл сквозь кожу.       Гермиона и не заметила, как задержала дыхание. Внутри всё сжалось.       Щёки горели. Мысли рассыпались, и на их месте осталась лишь волна тревоги, волна стыда — и что-то ещё… что-то тёмное, странно притягательное.       Она дышала.       Тихо.       Прерывисто.       Поддаваясь его пальцам.       И в этой тишине между нотами, между чужими голосами, между звуками хрусталя и шелка, Гермиона поняла насколько близка она к той самой черте, через которую боялась перешагнуть.       Её тело было как марионетка, на тонкой, невидимой нити, и он управлял каждым движением — не силой, не магией, а чем-то гораздо хуже.       «Ты же знаешь, Гермиона, что Империо давно прекратило свое действие?», — с насмешкой спросил дьявол, каясаясь ее уха своим горячим дыханием.       Аккорды звучали все громче. Его пальцы двигались быстрее, как вдруг она ощутила один из них внутри. Неглубоко, но этого хватило чтобы зажать себе рот с новой силой.       Её руки зарожали.       Всё исчезло.       Остался только он.       Только Том.       Только её заглушенный стон.       И его лукавая улыбка на дьявольски красивом лице.       Казалось, даже звуки в пределах этой комнаты — смех, аплодисменты, музыка — были не настоящими.       «Вижу, тебе понравилось Danse Macabre, дорогая», — сказал он тихо, почти с лаской, которая была лишь новой формой насмешки.       Беллатрисса закончила играть, гости захлопали.       Он откинулся на спинку кресла, глядя прямо перед собой, словно ничего не произошло. Как будто она — просто часть интерьера, трофей, доказательство власти.       А она… Она боролась с собой. Своим телом. С ощущением, что его тень, его приказ всё ещё цепко держит её, даже если он молчит. Внутри — леденящий кокон осознания, вокруг — жар, как от пламени, которое не обжигает кожу, но выжигает душу. Её глаза остекленели, но взгляд всё ещё был прямой. Грейнджер не позволяла себе дрожать — теперь уже не для него, а для себя. Только пальцы, незаметно сжавшиеся на подоле платья, предавали то, что внутри неё всё кричало.       А он… Он был спокоен. Безмятежен. Реддл, будто только что закончил беседу за вином, кивнул кому-то из гостей, не обращая на неё и взгляда. Не нужно было. Он уже оставил свою темную метку.       И вечер, украшенный смехом, свечами и демонами в человеческих обличиях, продолжался.