На коленях перед безумным Богом

      «Ну, Пушок, ты опять утащил мои перчатки?», — устало прошептала Гермиона, переступая через корни цитрусового дерева в оранжерее. Кролик, уютно свернувшийся у подножия большого горшка с жасмином, недовольно фыркнул. Перчатки торчали из-под него, измятые и влажные. Гермиона присела на корточки, потянула одну — Пушок вцепился крепче.       «Если б ты был волшебником, я бы точно записала тебя в Гриффиндор. Упрямый…», — пробормотала она, протягивая руку.       Снаружи бушевал зимний ветер. Стеклянные панели оранжереи покрылись инеем, и свет солнца пробивался сквозь тонкий узор, превращая воздух в золотистую пыль. Здесь было тепло, пахло землёй, мандаринами и чем-то ещё… родным. Единственное место в поместье, где она хоть на мгновение могла забыться.       «У тебя с ним особая связь», — донёсся из глубины помещения голос. Тихий, будто специально приглушённый. Она вздрогнула — не от страха, скорее от неожиданности — и обернулась.       Эверетт Нотт стоял в проёме, опершись на дверной косяк. В одной руке — чашка с чаем, во второй — книга без обложки.              «Сомневаюсь. Но он собеседник получше некоторых людей… Живущих в этом доме», — сдержанно улыбнулась она.       Нотт слабо улыбнулся и подошёл ближе, обогнув широкие листья цитрусового дерева. Он был внимателен. Осторожен. Но она не могла забыть, чью фамилию он носит. Не могла не помнить, как однажды услышала ее в списке тех, кто ушёл вслед за Тёмным Лордом.       Он не говорил о своём прошлом. И никогда не спрашивал её о будущем. Это молчание между ними будто само по себе становилось договором. Нотт знал только то, что он должен помочь ей сбежать. Гермиона же в последнее время сомневалась, что это именно то, что ей требуется.       Случайности не случайны. Особенно в магическом мире. Возможно, её маховик времени сломался не просто так. Возможно, сила, которой она никогда не понимала до конца, вырвала её из привычной реальности и забросила именно сюда, в этот момент, в этот мир. Возможно, она попала в приют не случайно — ведь судьба редко бывает прямолинейной. И, быть может, ей суждено было сыграть какую-то роль в истории… даже в судьбе самого Тома Реддла.       Гермиона прикусила губу. В груди жгло, будто от холода, который проникал под рёбра. «Может, я должна убить его», — подумала она, и от этой мысли её затошнило.       Убить.       Темного Лорда.       Того, кто разрушил жизни.       Того, кто выжег города.       Того, кто не пожалел даже детей.       Её пальцы дрожали, когда она вспомнила глаза Гарри. Такие уставшие, слишком взрослые для его возраста. Такие добрые… несмотря ни на что. Сколько раз он стоял между злом и миром. Сколько раз не давал себе упасть. И сколько раз Гермиона стояла рядом. А теперь его не было. Никого не было. Только она. И память.       Эти воспоминания обрушивались на неё, как ледяной ливень. Их нельзя было заглушить. Нельзя было вычеркнуть. Она понимала, что сбежать — недостаточно. А значит — она должна найти способ… покончить с этим. Раз и навсегда. Даже если она заплатит собой.       «Миона… ты решила спрятаться от замёрзшего поместья?», — спросил Нотт, садясь рядом на каменную скамью и силой вырывая ее из раздумий.       «Или от чего-то похуже», — выдохнула она. Тепло внутри было обманчивым — как спокойствие перед извержением вулкана.              Молодой человек протянул ей чашку — как будто знал, что она замёрзла.       «А я вот думаю, может, и не так уж плохо, что этот дом умеет хранить секреты», — задумчиво проговорил он. — «Иногда всё, что нужно — это место, где можно выдохнуть».       Девушка взяла чашку, пальцы обхватили тёплый фарфор. На секунду ей показалось, что всё действительно просто. Что он просто друг. Просто парень, который тоже потерян в этом месте. Он посмотрел на неё — серьёзно, по-настоящему. И вдруг, без предупреждения, наклонился ближе, обдавая ее щеку горячим дыханием.       Поцелуй был мягкий. Тихий, почти осторожный. Она не отпрянула. Но где-то в глубине — там, где всегда горел тусклый, холодный страх — зашевелилась тень. А она… позволила себе закрыть глаза и остаться один на один со своими демонами.       Она не знала, сколько длилось касание его губ — секунду, две? Или просто вечность, сжатая в несколько миллиметров приближённого тепла. Но внезапно её плечи напряглись. Гермиона отстранилась. Не резко — медленно, будто сопротивляясь самой себе. Она посмотрела на Нотта, и её взгляд уже был другим. Не испуганным. Не уязвимым. А почти ледяным.       «Я должна его убить», — выдохнула она, не мигая.       Нотт моргнул. Он ждал другого — может быть, улыбки, признания, сломанной девичьей нежности. Но услышал… приговор.       «Кого?», — голос всё ещё был спокоен, но в тени его зрачков мелькнуло напряжение.       Она не ответила сразу. Вдох. Медленный. Как перед прыжком в ледяную воду.       «Тома. Реддла. Того, кого вы все называете Лордом.»       В его пальцах, сжимавших книгу, появился холод. Он на секунду отвёл взгляд — к стеклянным сводам оранжереи, к заснеженным веткам снаружи.       «Ты с ума сошла. Гермиона… — прошептал он наконец. — «Мы же говорили с тобой лишь о том, что я помогу тебе вернуться домой. Зачем ты мне говоришь такие вещи?»       «Потому что я устала притворяться», — тихо сказала она. — «Я вижу, как вы все живёте с этим злом, будто это норма. Но я — не отсюда. И не из ваших кругов. Значит я переместилась сюда не случайно…».       Нотт быстро положил книгу на каменную поверхность и поднял ладони жестом пытаясь остановить ее речь.       «Миона, остановись пожалуйста! Послушай. Это опасно. Очень опасно. Ты не должна рассказывать мне ничего о будущем. Ты не должна делиться со мной такого рода мыслями, планами. Ты ведь не знаешь на что он способен. И наверняка не знаешь на что способен я… А если я расскажу ему?» — спросил он. Не угрожающе, а просто. Как факт. Как вопрос, стоящий между ними, как нож.       «Расскажешь, так расскажешь. Тогда пытки. Смерть. Я и так в плену…» — она не отводила взгляда. — «Но, ты этого не сделаешь.»       «Почему?»       «Потому что ты не такой. Ты боишься его. Но ты не злой», — ответила она. — «И если ты хоть раз задумывался, что это всё — не путь великого волшебника, а ловушка, ты промолчишь».       Нотт долго молчал. Только его челюсть была чуть напряжённее, чем обычно. И в глазах появилась странная, горькая искра.       «Ты знаешь, Гермиона», — проговорил он наконец, вставая, — «иногда люди, которые кажутся самыми слабыми… на самом деле самые опасные».       Он развернулся, шагнул к выходу из оранжереи… и остановился.       «Если хочешь жить — никогда больше не говори таких вещей вслух. Даже мне».       Тот час же он исчез в глубине коридора, оставив Гермиону наедине среди пышных, молчаливых растений и белоснежного света.       Девушка осталась одна. Шаги Эверетта ещё отдавались в пустоте коридора, но всё уже было по-другому. Воздух стал гуще. Холоднее. Она всё ещё держала чашку в руках, и тепло фарфора казалось неуместным. Почти кощунственным на фоне слов, которые вырвались из её уст всего пару минут назад.       «Зачем?», — спросила она себя. — «Зачем я рассказала ему? Он мог бы… Он может…»       Сердце сжалось.       Мелькнуло предчувствие — что в следующий раз, когда она его увидит, он будет уже другим. Осторожнее. Холоднее. Или не будет вообще.

***

      «Ты должна уметь не только защищаться. В этом мире недостаточно знать, как поставить щит, дорогая».       Голос прозвучал откуда-то из тени, и Гермиона едва сдержалась, чтобы не выругаться. Теперь он всегда запирал ее в комнате чтобы тренироваться и появлялся после занятий, когда она уже устала, когда плечи ноют от бесконечных взмахов палочкой, а руки дрожат от холода. Но что бы то не стало грифиндорка решила готовиться. Готовиться защищаться и нападать.       «Я справляюсь», — ответила она.       «Нет», — отозвался он спокойно. — «Запомни, Expelliarmus недостаточно чтобы победить могущественного противника».       Он вышел из темноты — медленно, без спешки, будто всё вокруг уже принадлежит ему.       «Ты держишь палочку, как школьница»       «Я и есть…», — девушка осеклась.       «Ты никто, пока не способна причинить боль», — Реддл стоял прямо перед ней, глаза в глаза. — «Или ты думаешь, что сможешь выжить, если не научишься быть опасной?»       Он протянул руку — пальцы уверенно коснулись её плеча: «Crucio», — на противоположной стороне комнаты сжалась и заорала мишень-манекен. Странно живой.       Дёргающийся, будто проклятие на самом деле проникло в мышцы.       «Почувствовала? Это не сила. Это намерение. Страсть. Желание сломать.»       Он сделал шаг назад и протянул руку: «Твоя очередь».       Гермиона не пошевелилась.       «Я не…»       «Не можешь? Или не хочешь?», — он склонил голову. — «Или боишься, что тебе понравится?»       Она знала, что отказаться — значит быть слабой. Согласиться — значит стать частью его игры.       «Это… незаконно. Заклятие непростительное.»       «Здесь законы пишу я», — его голос был тихим. Змееподобным. Он стоял слишком близко.       «Посмотри на меня, Гермиона. Я не предлагаю.»       Рука с палочкой поднялась. Она смотрела на манекен, словно тот был настоящим. Как тот трансфигурированный кролик, на котором Реддл заставлял ее отрабатывать простые заклинания.       «Crucio».       Ничего. Манекен остался неподвижным.       Реддл усмехнулся: «Без злости ты — никто. Ещё раз.»       Грейнджер выдохнула. В голове заиграла «Danse Macabre». Юная ведьма вспомнила хриплый голос, тихий смех, который эхом отдавался у нее в голове с того злосчастного ужина с пожирателями и фразу: «Ты же знаешь, Гермиона, что Imperio давно прекратило свое действие?»       «Crucio!»       Манекен дёрнулся. Завизжал.       Реддл кивнул.       Но в этот миг она не видела манекена. Вместо безликого тела — он. Слишком живой образ: его чёткие скулы, смазанные страхом; зелёные глаза, распахнутые от боли, — уже не хищные, а просящие. Он корчится на холодном каменном полу, пальцы скребут воздух, будто пытаются зацепиться за несуществующую спасительную грань.       И в этом видении он не был беззащитным. Он всё ещё оставался ужасным — даже ползая в муках. Гермиона смотрела, как его плечи сжимаются в судорогах. Как он… впервые казался ей человеком.       На секунду её душу пронзило что-то похожее на страх, но не за него — за себя. «Прекрасно…», — подумала она, и эта мысль ударила сильнее, чем отзвук проклятия.       Он смотрел на неё. Томас Марволо Реддл.       Не на манекен. Не на попытку изучить проклятие. А на неё.       В этом юном теле, хрупком, как фарфор, в этом гневе, источаемом сквозь сжатые зубы и дрожащие пальцы — была сила.       В его сознании родился образ: она — над полуживым врагом, её каблук придавливает его руку, заклинание срывается с губ, а в глазах… нет ни жалости, ни сомнений. Она больше не ученица, не глупая девочка. Она — пламя, которое можно направить, но не потушить.       Вот она — настоящая. Такая, какой должна быть. Такая, какой он хотел бы сделать её. Не в сладких иллюзиях, а в крови, в пытках, в новой эре магии.       Он шагнул ближе. Почти тихо.       «Не бойся», — сказал он. Голос не был ни тёплым, ни успокаивающим.       Он был утверждающим. Как кандалы на запястья. Он обошёл её, медленно. Будто осматривая оружие, не до конца выточенное. Остановился за спиной. Она слышала, как он дышит.       «У тебя внутри яд. Прячешь его, давишь, надеешься, что он не просочится. Но он уже в крови. Я просто покажу тебе, как использовать его… правильно.»       Он наклонился ближе, к самому уху: «Crucio — это не просто боль. Это язык, на котором говорит власть. Ты почти заговорила на нём, дорогая. Ещё немного — и мир начнёт слушать тебя.»       Она не ответила. Не шевельнулась. Его больные фантазии злили ее. Пафосные слова заставяли чувствовать себя играющей не свою роль. Только дыхание снова становилось чаще. Реддл медленно провёл пальцами по её горящей щеке опускаясь к шее.       «Надеюсь я достаточно убедителен…?»       Её кожа вспыхнула там, где коснулись его пальцы. Горело — не от страха, не от унижения. От чего-то другого, чего она не хотела называть. Реддл провёл ладонью по её горлу, остановился у подбородка — и резко, без предупреждения, сжал. Не до боли, но так, чтобы она почувствовала, что может дышать теперь только по его воле.       «Не строй из себя невинную, милая», — прошептал он. Его губы почти касались её уха, — «Ты произнесла «Crucio» так, как будто ждала этого всю жизнь.»       Он повернул её лицо к себе, заставил смотреть в глаза.       «У тебя руки дрожат не от ужаса. А от наслаждения.»       «Нет…», — неуверенно, слишком неуверенно. Пальцы и правда дрожали.       Он усмехнулся, не отпуская её подбородка. Мягкий вздох задел ее пышные локоны.       «Ложь», — мягко, почти ласково. — «Ты врёшь мне, себе, всему этому мерзкому миру. Но тело не умеет лгать».       Он поднёс руку к её груди — не коснулся, но расстояние между ладонью и её телом было настолько крошечным, что кожа будто тянулась к нему сама.       «Сердце бьётся как у хищника, не как у жертвы».       Он снова провёл пальцами по её шее, медленно, лениво, словно вырезая из мрамора статую. На этот раз с нажимом — не боль, а предупреждение. А в глазах — бездна. Не страсть, нет. Жажда. Завоевать. Поглотить. Переплавить.       «Знаешь, почему ты не отворачиваешься?» — прошептал он, наклонившись, чтобы губы касались самой линии челюсти. — «Потому что хочешь почувствовать, а не придумать, кто ты на самом деле».       Он придвинулся ближе, обхватил ладонью затылок и заставил её поднять лицо.       «Открой глаза! Посмотри на меня. Ты же прекрасно знаешь, что ты чувствуешь. Так почему врешь себе?»       Он не целовал её — нет. Он ждал. Как змея в ожидании кролика. Как демон, дающий выбор. Или всего лишь видимость выбора.       И Гермиона… не отстранилась. Тело не слушалось. Мысли затопил жар, стыд, опасная дрожь — и что-то ещё, что она боялась назвать. Она чувствовала, как сгорает её последнее «нет», как внутри распахивается дверь, за которой — бездна.       Голос Реддла снова прозвучал, ниже, глубже: «Ну что же ты опять не дышишь? Дыши дорогая…»       Она вдохнула — резко, как будто вынырнула из воды. Воздух обжёг лёгкие. Сердце билось слишком быстро, будто хотело вырваться наружу.       Том стоял совсем близко, и ждал. Не приближался. Не торопил. Просто смотрел, как хищник, уверенный, что добыча сама сделает нужный шаг.       Она сделала. Неосознанно. Не по воле — по инерции. Как будто что-то в ней уже давно решило за неё.       И Гермиона — шагнула в бездну.       Неизвестно, кто первым пересёк черту, но их губы соприкоснулись.       Поцелуй вышел не мягким, не осторожным — совсем наоборот. Это было напряжение, сжатое в точке. Соприкосновение, в котором не было ласки, только проверка на прочность. Губы встретились, и что-то дрогнуло в ней — как будто её всё это время держали за горло, и теперь отпустили.       Он не был нежным. И она — тоже.       Гермиона сжала его черную рубашку, крепко, до судороги в пальцах. Его рука скользнула в волосы и сжала затылок. Это было грязно, опасно, неправильно — и всё же слишком реально, чтобы отступить.       Вдруг она почувствовала вкус крови, прежде чем поняла, что сделала. Укус — быстрый, почти неосознанный. До металла крови на языке. Но достаточно сильный, чтобы мужчина на миг отстранился.       Реддл отпрянул, но не разозлился. Его губы были в крови, а взгляд — в огне. Он смотрел на неё, как на произведение искусства, которое только что ожило и ударило по скульптору.       Темный Лорд рассмеялся — тихо, низко. Провёл языком по разбитой губе. Капля крови блеснула в углу рта. Он не злился. В его глазах было что-то другое. Как будто она ответила на вопрос, который он не произносил вслух.       «Так и думал», — тихо. — «Теперь ты настоящая».       Он снова приблизился, почти коснувшись лбом её лба.       «Умница».       Её тело дрожало. Не от страха — от переизбытка всего сразу. Воздуха, близости, жара под кожей. Колени предательски подгибались, как будто только его ладонь на затылке удерживала её в вертикальном положении.       Гермиона не могла понять, где начинается желание, а где — ненависть. И было ли вообще между ними расстояние.       Реддл смотрел пристально, в упор, будто вглядывался в трещины её самоконтроля. И с каждой новой дрожью, каждым неровным вдохом она чувствовала, как эти трещины становятся глубже.       «Тебе это нравится», — шепнул он, чувствуя, как сбивается её дыхание.       Он провёл рукой вдоль её позвоночника, будто считывая её с нуля. Его пальцы были не лаской — напоминанием. О том, что ей больше некуда отступать. Он нагло и с нажимом огладил ее бедро, поднимая девичью юбку вверх. Хлопковая ткань ее белья как будто горела от прикосновения мужских пальцев.       «Хочешь, я скажу, что будет дальше?», — выдох.       Он усмехнулся, искоса взглянув на неё снизу вверх. И его пальцы продолжили свое движение стремясь дотронуться до нее там, где давно было влажно от внезапного поцелуя.       Её дыхание сбилось до рваных всполохов. Воздух в груди словно застрял. Пальцы на её коже были слишком реальными — слишком властными. Как будто она уже не принадлежала себе. Но в какой-то миг — короткий, как вспышка — её взгляд прояснился. Будто из темного тумана внутри что-то вырвалось наружу: инстинкт, память, сопротивление.       «Нет…», — сорвалось с её губ, едва слышно, но с кромкой стали внутри.       Она отдёрнулась — быстро, неуклюже, почти упав. Резкая, безрассудная паника прорвала плотину. В груди колотилось, будто сердце хотело разбить рёбра изнутри. Она ударила его в грудь, больше для себя, чем чтобы причинить боль, — и рванула прочь.       Ткань юбки зацепилась за его пальцы — он мог бы удержать. Но не сделал этого.       Гермиона споткнулась, но не остановилась. Выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь с грохотом. Шаги гулко раздавались в пустом коридоре — каждый словно удар по собственному стыду.       А за дверью раздавался смех.       Низкий, глубокий, хищный.       Дьявол ликовал.       Реддл стоял один, всё ещё чувствуя тепло её кожи на своих пальцах. Провёл языком по губе, где остался след её укуса. И засмеялся снова — медленно, с наслаждением.       «Глупая…»

***

      Она всё ещё чувствовала вкус его крови. Даже спустя несколько дней.       Железо на языке. Слишком яркое. Слишком настоящее.       Кажется, даже дыхание стало другим — резким, хриплым, будто лёгкие помнили, как захлёбывались в воздухе, когда он шептал: «Дыши, дорогая…»       Гермиона сидела на холодном камне, прислонившись спиной к стене в нише той старой комнаты, которую она использовала как убежище. Где можно было позволить себе сгореть. От стыда, от желания, от ненависти…       Пальцы дрожали и сжимали подол платья. Не как ткань — как спасение. Как якорь, удерживающий от возможности потеряться в море непозволительных воспоминаний и мыслей. Внутри было пусто. Словно кто-то вскрыл её ножом, аккуратно, вдоль грудной клетки, и теперь достал всё, что было спрятано — наружу. На этом фоне даже магия чувствовалась иначе. Словно кожа вскрылась, и теперь она впитывает всё вокруг до боли.       Хлопнула дверь. Кто-то вошёл. Она не повернулась. Не могла.       Но воздух изменился. Словно в нём стало меньше кислорода, больше тени. Узнаваемое ощущение — не страх, нет. Скорее тревожная острота присутствия того, кто слишком многое видит и слишком многое чувствует, хотя делает вид, что ему всё безразлично.       «Мионa», — голос прозвучал неожиданно мягко. Почти неловко. И в нём было что-то, от чего в груди кольнуло.       Гермиона медленно обернулась.       Эверетт Нотт стоял у входа. Он вошел словно только с улицы, с холода, тень от капюшона мантии ложилась на глаза, но рот был виден — сжатый, напряжённый. Он сжал в пальцах какую-то потрёпанную, почти обугленную книгу, но смотрел не на неё — на Гермиону. Будто искал подтверждение тому, что она ещё здесь.       «Я…», — он кашлянул, будто собирался с духом. — «Я нашёл кое-что. Ты должна это увидеть.»       Она выпрямилась, отстраняясь от стены. Движения были медленные, будто тело слушалось с задержкой.       «Эверетт… прости, но если ты принес мне слова типа «возможно», «гипотетически» и «в теории» — я не в настроении», — холодно, но с трещиной. В её голосе звучало усталое разочарование, словно она больше не верила ничему, даже будущему.       «Нет», — резко. Он подошёл ближе, опустился на корточки перед ней, и только теперь Гермиона увидела, как побелели его костяшки — от напряжения. — «На этот раз я уверен. Почти уверен. Понимаешь, эта книга… она описывает механизм временного якоря. Но не как стабилизацию на точке — а как перенаправление в отдалённую координату. Не во вчера. Во всегда. Далеко вперёд».       Она нахмурилась, тяжело выдыхая: «Что ты имеешь в виду?»       Нотт вытянул книгу, приоткрыл — страницы были выцветшими, но символы всё ещё светились. Рунная формула разрасталась по пергаменту, будто жила.       «Маховик можно починить, Мионa. Если совместить вот эту формулу с арканой артефакта, ты сможешь перенестись не во времена, когда ты все еще была здесь. А в то будущее, где он — не более чем имя в книгах. Тень. Ничто. В свои времена…»       Его голос дрожал — не от страха, от надежды. И в этой надежде было что-то почти болезненное.       Гермиона смотрела на него, долго, молча. Затем спросила: «Ты это для себя делаешь? Или… для меня?»       Он отвёл взгляд. Уголок рта дёрнулся — всё тело выдало его с головой. И всё же, спустя секунду, он тихо сказал: «Для тебя. Потому что если ты останешься здесь… он…»       Он не закончил. Только посмотрел в её глаза. И в этом взгляде Гермиона впервые увидела: он понимает. Больше, чем говорит. Больше, чем должен.       «Спасибо», — прошептала она. — «Но я не уверена, что смогу уйти».       «Тогда я вытащу тебя», — хрипло. — «Пусть даже это будет стоить мне жизни».       Он шагнул ближе. На этот раз — не с книгой, не с формулой, а просто как человек, который больше не может держать всё внутри. Пальцы нерешительно коснулись её запястья. Тёплые, настоящие. Но тут же медленно соскользнули с её кожи будто он сам испугался этой искренности, а голос прозвучал всё так же тихо и твёрдо: «Мне нужна твоя помощь. В библиотеке… в его кабинете.»       Гермиона нахмурилась.       «Там хранятся закрытые тома по нестабильной магии времени. И ещё…», — он замялся, будто сомневался, стоит ли говорить, — «Маховик. Он хранит его там, ты же понимаешь. Я думаю, у меня получится незаметно его забрать.»       «Ты хочешь украсть мой маховик?», — выдохнула она.       «Нет.», — он качнул головой. — «Заменить. Есть ещё один — сломанный до основания. Визуально похож. Я смогу сделать подмену. Он не заметит. По крайней мере, не сразу.»       «И зачем ты хочешь взять его сейчас?»       «Потому что есть шанс. Теоретический», — он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде больше не было ни иронии, ни маски. — «Если соединить один ритуал из Гримоария и принцип расщепления энергии, который я нашёл в артефактных исследованиях Монтегю… Мионa, я думаю, мы можем вернуть тебя в твоё время. Очень далеко вперёд…»       Гермиона молчала. Сердце билось так громко, что казалось — его может услышать весь дом.       «Пойдём со мной», — добавил он, чуть тише. — «Ты поможешь мне с книгой. Так будет быстрее. И я не хочу, чтобы ты была здесь одна…»              Он не дотрагивался, но его слова — будто коснулись глубже, чем могли бы руки.

***

      Кабинет Реддла пах пылью, старой древесной ванилью и чем-то опасным — словно воздух запоминал его присутствие. Всё было слишком аккуратно: книги выстроены по высоте и цвету, старинные статуэтки — вычищены до блеска, даже чернильница будто бы никогда не бывала в пользовании.       «Он не вернётся так рано», — шепнул Нотт, осторожно прикрывая за собой дверь. — «Сегодня у него встреча с комиссией по контролю за темными артефактами в министерстве. Должна затянуться.»       Он неуверенно провёл рукой по полке, затем задвинул одну из книг. Щелчок. Маленький механизм открыл тайное углубление в стене. Оттуда — из тьмы — он извлёк артефакт, похожий на кулон с множеством вращающихся колец, будто выточенных из золота и меди.       «Вот он», — прошептал Эверетт, не скрывая дрожи в голосе. — «Полагаю, он держит его здесь, как трофей. И все еще надеется, что я починю его для великих дел.»       Он вытащил из мантии второй маховик — тот, что хранился в мастерской у проклятых артефактов, треснутый, почти бесполезный, с едва заметной трещиной на оси времени. Осторожно, почти с благоговением, Эверетт подменил артефакты. Затем — спрятал настоящий в свой внутренний карман и, выдохнув, отступил от ниши.       Тем временем Гермиона стояла у книжных полок, чуть сгорбившись, проводя пальцами по корешкам. Она чувствовала себя чужой в этом пространстве — будто её магия отзывалась отвращением к этим стенам, к этому порядку, к этим теням.       «Мне нужен «Gravitas Temporis»», — пробормотала она себе под нос. — «Там должны быть расчёты предельной устойчивости для нестабильных прыжков…»       Она потянулась вверх, к полке над головой, и на мгновение её рука дрогнула — не от усталости, а от того, что внутри проснулась старая, ненужная, чужая дрожь. Воспоминание. Рука Эверетта мягко легла сверху, помогая достать книгу.       «Миона», — позвал он её тихо. — «Ты в порядке?»       «Да», — коротко, слишком быстро. — «Нашла книгу…»       Тяжёлый том выскользнул с полки, чуть не ударив её по руке, когда она перехватила ее в свои пальцы. Обложка из старой драконьей кожи, надписи в выцветшем серебре. Она прижала его к груди и обернулась, оказавшись вплотную к юноше. Нотт не отступил.       Он смотрел на неё, будто впервые — не как союзник, не как тот, кто помогает ей выжить и спастись. А как мужчина, который слишком долго молчал, слишком долго позволял себе только смотреть издалека. В его взгляде было что-то странное — неуверенность, стыд… и неподдельная, теплая нежность, которой она не ожидала. Не в этом месте. Не от него.       «Миона…» — голос Эверетта прозвучал почти сдавленно, будто слова застревали где-то в груди. — «Я…»       Он замолчал, будто понял, что любое объяснение будет лишним.       И Гермиона не отступила.       Её сердце билось в горле, руки чуть дрожали, но не от страха. Он был рядом. И она знала — если сейчас отступит, он не сделает ни шага вперёд. Никогда.       Она позволила книге выскользнуть из рук и коснулась пальцами его щеки. Он вздрогнул, будто этого прикосновения ждал вечность.       «Почему ты смотришь так, будто я уже ушла?» — прошептала она, и в голосе её прозвучала тонкая боль.       «Потому что ты уйдёшь», — выдохнул он. — «И я тебя отпущу… Но не раньше, чем скажу тебе это.»       Он взял её лицо в ладони. Бережно. Почти священно. Словно она могла рассыпаться, исчезнуть, как только его пальцы коснутся кожи.       И тогда он поцеловал её.       Без резкости, без требовательности. Медленно. Вкус её губ напоминал что-то запретное, далёкое, но наконец достигнутое. Как глоток света после долгого скитания во тьме.       Гермиона не сразу ответила. Её пальцы всё ещё лежали на его груди, между ними была тишина и страх, и странное, сладкое чувство, что даже этот поцелуй — бунт. Против судьбы, против правил, против всего, что они знали.       Она поцеловала его в ответ.       Где-то на задворках сознания послышался глухой скрип. Дверь распахнулась.       В проёме стоял он.       Дьявол в человеческом обличии.       Том Реддл.       Тишина рухнула в комнату, как падающее зеркало. Хрупкая, звонкая. Гермиона замерла, прижавшись к Нотту, как к щиту, как к преступлению.       Реддл не произнёс ни слова. Только улыбавшись смотрел. На неё. На него. На их переплетённые тени в отблеске каминного света.       Его глаза были без эмоций. Но опасность от этого только нарастала.       Он закрыл за собой дверь.       Тихо. Методично.       И улыбнулся еще шире.       «Нашли занимательное чтение?» — проговорил он, взгляд скользнул по упавшей на пол книге.       Нотт медленно отступил на полшага. Не резко — сдержанно, по-аристократически — но Гермиона почувствовала, как его рука сжалась в кулак. И всё же он не двинулся дальше. Не спрятал её за спину, не сделал ничего драматичного. Просто остался рядом. Как будто выбор уже был сделан.       Реддл скользнул по нему взглядом. Холодно. Как будто оценивал вещь, вдруг вышедшую из строя.       Затем повернулся к Гермионе. Не спеша. В движениях — тишина, в которой пряталась сила.       Потом — шаг. Второй. Он приблизился, словно хищник, которому некуда спешить. Ни единой эмоции на лице. Только тень холодной насмешки в уголках рта.       «Интересная сцена», — сказал он, глядя на Гермиону. Тихо, как будто это была не речь, а вскрытие.       Её сердце билось глухо и быстро. Но она молчала. Всё, что было в ней — страх, гордость, воспоминания о поцелуе — всё сжалось до одной точки. До взгляда.       «Решила почитать, милая?»       Он не ждал ответа. Просто перевёл взгляд на Нотта.       «Иди», — коротко. Без гнева, но и без тени сомнения, кто здесь хозяин. — «Пока я не передумал. Нам с мисс Гермионой нужно поговорить.»       Девушка еле заметно кивнула Эверетту, не желая подставлять его. Нотт не сказал ни слова. Только склонил голову — чётко, без дерзости, но и без робости. И вышел. Дверь за ним закрылась почти беззвучно.       Гермиона осталась одна.       Но с ним вдвоем.       Реддл медленно пошёл вдоль стеллажа, не глядя на неё, как будто осматривая собственный дом. Он будто не придавал значения тому, что увидел. Будто бы. Потому что его молчание было натянутым, как проволока.       «Ты уверена, что понимаешь, где находишься, дорогая?», — произнёс он, не оборачиваясь. — «Или просто решила поиграть?»       Он повернулся. И теперь его взгляд был на ней. Прямо. Без выражения. Ледяное спокойствие, за которым пряталась буря.       Он смотрел на неё. Слишком долго. Без моргания, без движения. Как будто пытался разложить её по слоям — мысль за мыслью, слабость за слабостью.       «Мне льстит, конечно», — произнёс он, делая ленивый шаг в её сторону, — «что ты нашла в моих стенах… утешение. Это было… смело. Или глупо?»       Он подошёл ближе. Она чувствовала — каждую вибрацию в воздухе. Камин потрескивал, как будто знал, что сейчас будет тишина.       «Ты молчишь», — заметил он. — «Хорошо. Не люблю, когда лгут.»       Его рука потянулась к корешку книги на полке, но это было лишь отвлекающим жестом. Всё его внимание — на ней. И голос — по-прежнему ровный, почти ласковый: «Ты, конечно, думала, что я ничего не замечу. Или — что у тебя есть право. На выбор. На чувства.»       Он сделал ещё шаг.       Она отступила. Почти незаметно. Почти.       «Нет, нет, не бойся», — прошептал он, уголки губ изогнулись в тени улыбки. — «Я не ревную. Я… оцениваю.»       Он подошёл вплотную. И в эту секунду она поняла: это было не приближение человека. Это была тень. Холод. Сила, обернувшаяся плотью.       «Скажи, Гермиона», — голос стал тише, опасно мягким, — «ты правда не понимаешь, с кем играешь?»       Она ничего не сказала. Лишь смотрела — прямо, упрямо. Он видел это. И этого оказалось достаточно.       Хлопок.       Глухой, резкий, как удар молнии.       Его рука резко взметнулась в сторону, ударив по книге — та упала с грохотом на пол.       Он зарычал: «Отвечай!»       Его голос заполнил комнату, раскатился по потолку, по полу, отразился от стен — это было не крик, это был приговор. В этом не было истерики. Только ярость, сдерживаемая слишком долго. И в этом было что-то нечеловеческое. Что-то, чего нельзя было коснуться, объяснить — только почувствовать кожей.       «Ты хочешь быть взрослой? Играть по-взрослому?» — шаг.       «Хорошо» — шаг.       «Я покажу тебе, что значит быть взрослой.»       Шлепок.       Он ударил. Резко. Обжигающе. Достаточно, чтобы она вскрикнула — скорее от шока, чем от боли. Удар пришёлся по щеке. Всё мгновение — и тишина снова рухнула, как вода.       Он наклонился к ней, дыша медленно, будто вновь вернув под контроль бурю: «Запомни это ощущение. Оно будет возвращаться, всякий раз, когда ты решишь забыть, где ты находишься. И кто я.»       Она не издавала ни звука.       Слёзы покатились по щекам, горячие, обидные. Щека ныла, но боль была не в ней. Боль сидела где-то глубже, между сердцем и горлом. И всё же — ни звука. Ни одного.              Только сдавленное дыхание и руки, сжатые в кулаки.       Реддл смотрел на неё. Молчал. Потом подошёл вплотную.       Медленно, как зверь, приближающийся к раненому. Но в его движении не было больше ярости. Только… что-то иное. Словно буря уже прошла, а теперь осталась лишь тишина после — гнетущая, тягучая, сбивающая с толку.       Он наклонился и едва коснулся её лица — подушечками пальцев, осторожно, как будто касался не кожи, а хрупкого стекла.       «Тшшш…» — прошептал он. — «Тише, милая. Всё хорошо. Всё пройдет.»       Пальцы скользнули к виску, убрали прядь волос, залипшую от слёз.       «Я не хотел, правда», — голос стал почти извиняющимся, таким, каким просят прощения за разбитую игрушку. — «Ты же сама виновата. Мне приходится быть жёстким, потому что ты упрямая. Потому что ты не слышишь, когда я говорю мягко.»       Он вздохнул и чуть сжал её плечи. Не больно. Почти обнимая.       «Ты такая… непослушная», — тихо, как укор с примесью восхищения. — «И такая глупая.»       Он опустился чуть ниже, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Его взгляд был странно тёплым — не теплым как у друга, а как у кого-то, кто считает, что имеет право на нее.       «Ты ведь знаешь… я забочусь о тебе.»       Он провёл пальцем по её щеке, стирая последнюю слезу. И — впервые — улыбнулся. Мягко. Почти… по-человечески. Гермиону передернуло от увиденного. Этого оттенка эмоций она точно еще не видела в нем.       «Вот так. Хорошая девочка», — шепнул он. — «Смотри, какая ты красивая, когда не прячешь от меня глаза.»       Реддл молчал ещё несколько секунд, просто глядя на неё. Его ладонь по-прежнему лежала на её щеке, и казалось, он что-то решает — медленно, почти лениво. Как кошка, разглядывающая пойманную птицу.       И вдруг — сделал шаг ближе. Настолько, что Гермиона чувствовала, как ткань его рубашки касается её груди, как спиной она упирается в книжные полки.       «Знаешь», — произнёс он тихо, почти ласково. — «Иногда ты напоминаешь мне одну вещь из детства.»       Он коснулся её запястья. Осторожно, двумя пальцами. И начал медленно проводить ими вверх, по внутренней стороне руки, до локтя. Кожа там была тонкая, чувствительная. Каждый миллиметр — как ток. Он не торопился.       «В сиротском приюте у нас был медвежонок. Потертый, с оторванным ухом. Я нашёл его под кроватью, когда был совсем маленький… И почему-то решил, что он мой. Только мой. Я прятал его под подушкой, уносил с собой в кладовку, чтобы никто не видел.»       Его рука остановилась у её плеча. Он наклонился ближе, так что горячее дыхание коснулось её шеи.       «Он был ужасен, грязен, никто не понимал, зачем я его держу при себе. Но… мне не нужно было понимание. Мне нужно было — чтобы он был рядом. Чтобы никто не трогал. Чтобы знал своё место.»       И тут он сделал нечто странное.       Провёл губами — не касаясь — вдоль линии её подбородка. Почти как будто хотел поцеловать. Но ни губы, ни щёку. Словно… хотел вдохнуть её запах. Как зверь, распознающий свою добычу.       Он выдохнул — глубоко. Долго. Почти с наслаждением.       «Ты пахнешь иначе, когда боишься», — прошептал он.       И тогда Гермиона резко отшатнулась.       Не подумав, не подготовившись — просто оттолкнула его от себя обеими руками, будто хотела сбросить с себя не его прикосновение, а само ощущение. Саму атмосферу. Саму суть того, чем он был в эту секунду.       На одно мгновение повисла абсолютная тишина.       А потом Реддл выпрямился.       Медленно. Молча. В его лице не было выражения. Пустота. Он смотрел на неё как на стену. Или как на объект. Нежность исчезла. Испарилась. Стерлась до основания. До кровоточащей ссадины.       А потом — сломалось всё.       «Crucio.»       Она не успела даже вдохнуть.       Боль вспыхнула не огнём — лезвиями. Как будто её внутренности выворачивали наизнанку, ломали, рвали — но без крови. С резким криком она упала на пол. Глаза распахнулись, и по подбородку потекли слезы, уже не от пощёчины.       Реддл смотрел. Не отводя взгляда. Как скульптор, вглядывающийся в недоделанную работу. Словно пытался понять, где именно она сломается.       Через секунду, через вечность, он опустил палочку. Боль исчезла — внезапно, как тень, сброшенная с плеч. Она ощутила себя на полу, не осознавая, как оказалась на коленях.       Он стоял над ней, дышал тихо: «Так лучше.»       Наклонился к ней и прошептал, почти ласково: «Теперь ты будешь слушаться. Правда ведь, милая?»       Она дышала тяжело, хрипло, будто её лёгкие забыли, как работает воздух. Слёзы стекали по лицу, капали на пол, но Гермиона всё ещё молчала. Ни мольбы, ни проклятия. Только жалкое, судорожное дыхание.       Реддл присел на корточки рядом. Его лицо снова было спокойным. Почти мягким. Он протянул руку — и коснулся её шеи, медленно, словно проверяя пульс. Пальцы были холодные. Странно бережные. Ласковые.       «Ты такая упрямая», — шепнул он, почти с сожалением. — «Но зачем? Разве плохо, когда кто-то… заботится о тебе?»       Он провёл пальцами по ключице, затем чуть ниже — туда, где ткань платья натягивалась на изгибе груди. Осторожно, медленно. Не торопясь. В его прикосновении не было похоти. Только… собственничество.       «Ты ведь моя.»       Он наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось её щеки.       «Я мог бы заставить тебя полюбить это. Хочешь — покажу?»       Рука скользнула по её талии, замирая на поясе. Он не двигался дальше. Он ждал. Ждал, как змей в траве.       Гермиона всё ещё дрожала. Она не понимала — это всё ещё последствия «Crucio»? Или он. Его голос. Его прикосновения. Слова…       Он провёл губами по краю её уха — не поцелуй, но близко. Ближе, чем она могла вынести.       «Скажи мне ‘да’», — прошептал он. — «И я буду нежен с тобой.»       Она закрыла глаза. Слёзы уже не лились — иссякли. Осталась только дрожь. Тело отказывалось повиноваться. Хотелось исчезнуть. Стать ничем. Частью пола. Воздуха. Пыли.       Он ждал ответа. Но ответа не было.       Тогда он шепнул вновь — мягче, почти поющим тоном: «Ну же Гер-мии-оооо-нааа…»       Гермиона открыла глаза. Медленно. И посмотрела на него.       Прямо.       В её взгляде было не согласие. Не страх. Что-то другое — слабое, но живое. Как тлеющий уголёк под грудой золы. Он увидел это. И усмехнулся. Почти тепло. «Вот она. В этом вся ты. Моя девочка.»       Его ладонь скользнула вверх, вдоль спины, к затылку. Осторожно, будто собирался поддержать голову. Он притянул её ближе. Их лбы соприкоснулись. Взгляд — в упор.       И тут она заговорила. Тихо. Хрипло. Но ясно.       «Ненавижу тебя.»       Его лицо дёрнулось. На миг.       «Взаимно, милая» — медленно, почти ласково.       Она собрала в кулак остатки сил и опять — толкнула. Изо всех сил. Почти вырвалась. Рухнула на пол, отбиваясь, отползая назад. Не на ноги — на локти, коленями по полу, как животное, спасающееся бегством.       Реддл нагнал ее слишком быстро, оказавшись сзади, удерживая ее за волосы на затылке.       А потом… выдохнул.       «Хорошо», — почти равнодушно. — «Ты выбрала боль. Не сказать чтобы я был против этого.»       «Incarcero», — беспалочковая магия сработала идеально. Запястья девушки обвились тугими веревками.       Запястья затянуло так резко, что Гермиона вскрикнула — больше от неожиданности, чем от боли. Её руки теперь были скручены, грудь прижалась к полу, дыхание сбилось.       Реддл наклонился, его пальцы скользнули по её щеке, с нажимом прошлись по губам. В этот раз — без нежности. Не жестокость, нет. Что-то хуже. Методичность.       «Ты хотела быть самостоятельной. Думала, что знаешь, чего хочешь…» — он говорил почти скучающе, как преподаватель, объясняющий материал в сотый раз. — «А потом, когда взрослый мир показал тебе зубы — ты поползла прочь.»       Он провёл рукой по её спине — медленно, почти лениво задирая подол платья. Гермиона вздрогнула, тело изогнулось от инстинктивного желания сбежать, но верёвки не давали подняться.       Дьявол больше не хотел играть. Он жаждал расправить крылья.       Реддл резко рванул хлопковую ткань белья. Не намереваясь церемониться. Жажда выжигала его изнутри. Он не слышал, как девушка тихо скулила и просила остановиться. В ушах слишком громко стучала кровь.       Он замер, стоя над ней, напряжённый, как хищник, которому мешают инстинкты и остатки контроля. В пальцах — дрожь. Не от сомнений, нет. От сдерживаемой жажды обладать.       Гермиона не поднимала глаз. Лицо — в пыли, щека горит от удара, тело всё ещё дрожит, не в силах остановиться. Руки — скручены, и каждая попытка шевельнуться — как новая пощёчина.       Реддл выпрямился. Резким движением дернул ремень и девушка услышала как жалобно звякнула металлическая пряжка.       «Вставай милая. Думаю на столе тебе будет удобнее», — тихо, почти отстранённо, схватив свою жерву за ворот он рывком поставил ее на ноги, заставляя склониться над массивным деревянным столом.       «Нет. Пожалуйста», — мольбы не были услышаны.       Он стоял за ней — как дьявол, сошедший с картины Бёклина, вглядывающийся в мольбу человеческой плоти. Тень от него тянулась длинной полосой по полу, касаясь её щёки — как предвестие. Как приговор.       Внутри всё пылало. Не вспышкой — тлеющим, безысходным пожаром, как у демона, глядящего в собственную тень. Гермиона была под ним — сломанная, но не покорённая. И от этого было только хуже.       Он прижался к ней ближе, почти навалившись тяжелым телом. Ладонь снова скользнула по спине — не так, как раньше. Мягче. Почти бережно. Как будто гладишь пепел любовного письма после того как поджег его. Как будто пальцы сами не знают, хотят ли удержать… или уничтожить.       «Зачем вы делаете это со мной?», — она не произнесла, но он почувствовал, как её немой взгляд бросает этот вопрос в пространство.       Желание. Боль. Одержимость.       Он склонился ближе, губы коснулись укромного места за ее ухом. Не поцелуй — акт притяжения, немой зов. Шепот, который только она могла услышать.       Он провёл рукой по её волосам — не выдирая, а гладя. Длинно, тягуче, как будто убаюкивая. Ладонь задержалась у корней, сжалась… потом отпустила.       Он смотрел на неё, как Фауст — на Маргариту, которую уже не может спасти от самого же себя. Как Орфей — на Эвридику, потерянную в аду навсегда. Как Лермонтовский демон — одинокий, изгнанный, прикованный к своей жажде.       И на миг — короткий, как вдох — он выглядел по-настоящему уставшим. Таким, каким не должен быть Лорд. Только человек.       Еще миг и Реддл гладил её бедро — раз, другой. И в этом жесте было всё: и страсть, и ненависть, и желание раствориться в ней, сгореть — лишь бы не чувствовать эту пустоту.       Гермиона чувствовала себя как под толщей воды, утопая в этой насильственной нежности. Мужская рука аккуратно оглаживала внутреннюю сторону бедра. Он хотел ее. Невесомо и в тоже время ощутимо она чувствовала легкие движения его паха в ее сторону. В воздухе пахло пеплом, его горячим телом и чем-то ещё — тревожным, знакомым, личным.       Дыхание касалось её кожи за ухом — горячее, чем должно быть. Ладонь его скользила размеренно, будто изучая нежное девичье лоно. Его пальцы не дрожали — в них была воля, не поддающаяся сдержанности. Он не спешил. Он хотел, чтобы каждый дюйм её тела знал, кому теперь принадлежит.       «Всё ещё шепчешь «нет», но твое тело предательски выдает «да»?», — прошептал он, и его голос звучал странно тихо, слишком близко. Почти ласково, почти заботливо. Почти. Но за этим «почти» стоял целый ад.       Он не просто прикасался — он смаковал. Как голодный, наконец дотянувшийся до запретного плода.       И всё же, в этом безумии был какой-то жгучий трепет, как в стихах Бодлера — «в любви, как в аду, страдание — это форма близости». Он был не просто жесток. Он был обречён. Она — его звезда Веспер, сияющая последней перед вечной ночью.       Его пальцы наконец достигли такой желанной влажности и заскользили казалось в саму ее суть. Норовя таким, чудовищно неестественным, образом достичь ее души.       Чувствует ли дьявол нежность? Гермиона определенно не знала ответа на этот вопрос. Но знала точно, что она чувствовала его «нежность». Дыхание сбилось, мужские пальцы не прекращали своих настойчивых движений и тут один из них оказался внутри. За спиной послышался тяжелый хриплый вздох, она почувствовала горячую твердость упирающуюся в бедро. Второй палец… без разрешения, без времени на привыкнуть.       «Больно…», — девушка пыталась податься вперед, выскользнуть, раствориться. Но крепкая рука на талии не пускала ее, как якорь, как кандалы.       Он не ответил сразу. Только дышал ей в шею — неглубоко, неровно. Как будто сдерживал что-то. Животное. Магию. Себя самого.       Рука двинулась выше. Её волосы рассыпались по его пальцам. Он провёл ладонью вверх, к её горлу, не сжимая — просто ощущая. Пульс под его кожей бился быстро. Живой. Упрямый. Он повернул её лицом к себе, не грубо — но решительно. Глаза встретились. Её — полные страха, злости, боли. Его — сухие, горящие изнутри, как угли в безветренную ночь.       Он склонился ближе, не касаясь губами, но близко — мучительно близко. Как будто наслаждался её близостью и своей властью. Его пальцы замерли на линии ключиц, задержались. Потом скользнули к губам и грубо проникли в рот.       «Скажи мне «не надо»…», — шепнул он. — «Скажи, как тебе больно еще раз. Где же твои слёзы, милая? Ты же умеешь плакать красиво… Покажи мне. Говори же: «прекратите, сэр». Спроси, «за что». И я отвечу: за то, что ты дышишь. За то, что тогда я увидел тебя стоя перед алтарем на коленях. Такая покорная. Такая не моя. Не предо мной на коленях.»       Теперь было ощущение, будто его пальцы уже скользили под кожей. Его голос, чуть хриплый, низкий, растёкся по позвоночнику дрожью. Боль прошла, но он не позволял себе двигаться глубже, играя с ней. Показывая ей насколько хочет ее взять. Успокаивая своим грубым, хриплым баритоном.       «Прекратите», — прошептала юная ведьма, чувствуя как тело горит, как мысли путаются. Слова дрожали на губах, но голос был слабым, почти невесомым, словно шёпот, который легко могли унести тени.       «Где же твои манеры, Гермиона? Прекратите, сэр», — мягко потребовал он, — и я может подумаю о том чтобы остановиться»       Она едва слышно вздохнула, губы сжались, а внутри бушевал шторм — шторм, который мог либо разрушить, либо воскресить.       Реддл внезапно отстранился на полшага, не отрывая взгляда. Быстрым движением руки он снял заклинание, и верёвки, сжимающие её запястья, рассыпались в пыль, словно их никогда и не было. Мгновенная свобода, острая и обманчивая, как нож.       Его ладони снова дотронулись до кожи, крепко, но с изящной жестокостью, повернув её на спину. Твердь стола холодила кожу, но тяжесть его тела не давала ни шанса на бегство. Том склонился над ней, устроившись между разведенных ног. Их взгляды встретились — тёмные бездны, холодные, как бездушный лед, и вместе с тем пылающие жаждой и страстью.       «Смотри на меня», — сказал он низко и твердо, — «не смей закрывать глаза, Гермиона.»       Она вздрогнула от его голоса — не крика, не приказа. В нем не было ни мольбы, ни просьбы — только сталь, натянутая до предела. Сердце колотилось, грудная клетка казалась тесной. Её глаза, влажные, дрожащие, поднялись на него — с отчаянием, страхом, с каким-то извращённым ожиданием.       Том навис над ней, не отрывая взгляда. Его рука прошлась по её щеке — медленно, почти ласково, но в каждом движении ощущалась власть, непоколебимая, как приговор. Другая рука властно отодвинула ластовицу ее мокрого порванного белья.       Звук молнии на брюках рассек тишину. Минута и он двинулся вперед.       Резко, больно, без спроса…       Входя в нее глубоко, насколько может. Насколько позволяет ее невинное тело.       «Хорошая девочка», — выдохнул он, и уголки его губ изогнулись. — «А теперь… не отворачивайся, когда я беру то, что принадлежит мне».       Двигался он рвано, то ускоряясь, то зависая над ней, как раскалённое лезвие, готовое опуститься в любую секунду. Дыхание касалось лица — горячее, сбивчивое, как у человека, потерявшего контроль.       «Чувствуешь это?»       Гермиона не отвечала. Слезы беззвучно скатывались по щекам. Глаза горели — страхом, болью, яростью. Всё перемешалось. Она была вся наизнанку — дышала рвано, с трудом.       Реддл поднял руку, провёл ею вдоль щеки, смазывая горячие капли на губы, скользнул вверх, зацепил пальцами прядь волос. Ощущение было почти нежным, почти… человеческим. Он наклонился ещё ниже и поцеловал её. Не в губы — в щёку, туда, где стекала слеза. Губы его были почти бережными, и в этом было что-то пугающее: не мягкость — признание. Он чувствовал её дрожь, впитывал страх, жадно, будто в этих слезах было спасение, его или её — уже неважно.       «Ну же милая, тшшш… сейчас станет легче», — прошептал он, касаясь лбом её виска и продолжая двигаться в ней. На минуту ей почудилось, что движения стали более плавными, но потом жгучая боль внутри стала пульсировать с новой силой.       Он не улыбался. Его губы были напряжены, взгляд — неумолим. Он будто пил её боль, её смятение, и чем больше видел слабости, тем сильнее тянуло его — к ней, в неё, в бездну, которую сам же и разорвал между ними.       Она попыталась отвернуться, но он мягко, почти лениво, вернул её взгляд назад.       «Я сказал… смотри на меня…», — хриплый рык, грубый толчок. И в этой фразе не было просьбы. Только неизбежность.       Гермиона уже не боролась — не потому, что простила, не потому, что смирилась. А потому что всё внутри сгорело. Осталась только дрожь от каждого нового его движения. И боль — тупая, медленно разрастающаяся. И странное, извращённое тепло, которое будто поднималось из самой глубины — запретное, ломающее.       Он прижался губами к её шее, щеке — не поцелуй, нет. Больше — трофей. Его дыхание обжигало кожу, и он жадно втягивал её запах, будто хотел запомнить, зажать, подчинить даже аромат.       Слёзы текли по щекам — уже без рыданий, просто текли. А он ловил их губами. Не от жалости — от желания. Упивался её бессилием. И чем больше она рассыпалась, тем крепче он держал ее.       Гермиона дышала тяжело. Не знала, где заканчивается боль и начинается что-то иное — распад или зависимость. Внутри было пусто и одновременно так громко, будто сердце кричало. Но никто не слышал. Никто, кроме него.       Большие пальцы мягко касались скул, будто стирали слёзы, которые сам же и вызвал.       «Вот так… тише…», — почти шепотом, почти ласково. — «Придвинься ближе, милая.»       Реддл поменял угол, пододвигая свою жертву впритык к себе. Его длинные пальцы снова коснулись ее там, внизу и Гермиону пронзил импульс странного предательского удовольствия.       Гермиона смотрела в его глаза — и не могла отвернуться. Он не держал её физически, но что-то в его взгляде врастало в сознание, как заноза, глубоко, неотрывно. Она чувствовала, как будто тонет в этих зрачках — чёрных, как ночь без звёзд. В этих глазах не было пощады. Только жажда.       Он склонился ниже, губы скользнули к её виску, потом к шее. Прикосновения были не страстными — собственническими. Как будто он не целовал, а оставлял метки, чтобы мир знал: его. Она. Всецело.       «Так ведь приятнее, милая?», — дыхание щекотало кожу. — «Никто не будет любить тебя так. Никто не разглядит в тебе то, что вижу я… страх, боль, грязь…».       Её губы дрогнули — но она молчала. Гордость, прежняя, уже не кричала. Лишь шептала — едва слышно, где-то на дне души. А он знал. Он слышал этот шёпот и давил его своими словами, своим весом, своей неизбежностью.       Он снова коснулся её губ — не поцелуй, скорее требование. Забрал дыхание, как будто имел на него право.       «Ты моя, Гермиона», — сказал он тихо, будто констатация факта. Без страсти, без игры. Она еле слышно вздохнула, почувствовав внутри более резкий толчок.       Девушка чувствовала, как страх отступает на полшага. Он всё ещё витал в воздухе — дикий, опасный. Но в этом безумии появилась трещина. Человеческая. И в ней… что-то потеплело.       Девушка приподняла руку — почти машинально, как будто не она управляла движением — и коснулась его щеки. На миг. На вдох.       И дьявол замер.       В эту секунду оба потеряли контроль.       Он почувствовал это прикосновение — хрупкое, почти невесомое, — и словно током проняло всё тело. Его глаза на миг потемнели, будто в них плескалась тьма, которую он так долго скрывал.       Рука Гермионы дрогнула, но не отдернулась. И эта — ее слабость или сила — вывела его из равновесия. Без предупреждения он крепко сжал её запястье, но не в жестокости — скорее в отчаянном желании обладать, словно удерживая последний осколок контроля. Движения его тела ускорились. Он входил рывками, быстро и глубоко.       Голос его стал чуть ниже, сиплее, как будто из глубин самого ада: «Только не смей отводить глаз…»       Все стены рухнули — остался лишь этот запретный, ломкий миг близости, где сливались страсть и безнадёжность, власть и покорность.       Гермиона дрожала, ее тело теперь решало все само. Оно отзывалось на каждое касание, на каждый тихий вздох, который вырывался из неё без её воли. Сердце билось словно сумасшедшее, мысли путались, оставляя только чувство — странное, горькое и острое.       Реддл смотрел на неё, будто читал древнюю, запретную книгу, страницы которой были только для него. Том не «читал» ее бережно. Он рвал страницы, царапал обложку. Он не сдерживался — слишком много огня бурлило в нём. Дыхание стало тяжелее, губы тронули её кожу, но словно пытаясь укусить, а не поцеловать. В этот момент он уже не был хозяином своей страсти — она владела им так же, как он владел ею.       Губы Гермионы задрожали, глаза закрылись, и она позволила себе упасть в эту бездну — не зная, куда она приведёт, но уже не способная остановиться. Еще мгновение и он сделал шаг за ней. Наполнил ее собой… жар растекался по низу живота. То ли от саднящей, жгучей боли, то ли от бесстыдной волны удовольствия.       Миг — и всё.       Он был как тень, скользнувшая по её сознанию, безжалостная и точная.       Её тело застыло, а разум распался на тысячи острых осколков.       Губы подрагивали, дыхание застыло в груди, а пустые глаза устремились вверх. Нет, увы не к небу. Просто в потолок — туда, где не было ни надежды, ни спасения. В этом взгляде читалась тишина бездны, куда она сорвалась, осознавая цену сделанного, и не в силах вернуть время назад.       Том отступил. Не нужно было торопиться. Как будто шаг назад был не финалом акта «любви», а последним штрихом в картине разрушения.       Пальцы привычно скользнули к вороту рубашки — поправили его, словно выходя из сцены, где он сыграл главную роль. Пряжка ремня снова жалобно звякнула. Брюки были застегнуты. Неторопливый взмах ладони. Приглажены волосы. Ни взгляда, ни слова.       Гермиона всё ещё лежала. На столе. Недвижимая. Будто только теперь ощутила вес собственного тела. Руки — вонзились в край, ногти впивались в древесину, но она этого не чувствовала. Ни боли, ни холода. Только пустоту, выжженную внутри. Пульс бился где-то в ушах, как эхом далёкого шторма.       Реддл повернулся к ней — наконец.       Улыбнулся. Легко. Почти обворожительно.       «Сломалась?» — тихо. Без яда. Без эмоций. Просто интерес. Как если бы смотрел на часы, которые внезапно перестали тикать.       Он приблизился, наклонился — его дыхание коснулось её виска.       «Ты так долго боролась…» — шепнул он. — «А в итоге смотришь на меня снизу вверх. Как и должна была с самого начала.»       Гермиона не ответила. Только ресницы дрогнули. Может, от ярости. Может — от унижения. Может — просто от того, что хотелось исчезнуть.       Он выпрямился.       «Когда захочешь повторить — просто скажи. Я великодушен.»       Он отвернулся, и в этот миг мир стал тише. Но не легче. Потому что в этой тишине Гермиона осталась — одна. В своей сломанной тени. И всё, что у неё осталось, — это дыхание.       Ровное.       Упрямое.       Живое.       Потому что это ещё не конец.       Гермиона медленно пошевелилась — сначала пальцы, потом запястья, будто тело снова становилось её. Всё было словно в вязком тумане, как после глубокого погружения. Она села. Ноги свесились со стола, и дерево под ладонями казалось ледяным.       Взгляд упал вниз — на бледную кожу бедра, на алый след, тянущийся к щиколотке.       Кровь. Тонкая, словно нитка, линия вдоль икры. Чужая. Её.       Она провела по ней пальцем. Медленно. Механически. Пятно размазалось. И тут же застыло, как на холсте. Её собственное тело было теперь чем-то вроде картины — чужой работы, чужого замысла. И она не знала, хочет ли быть отмыта.       Может ли.       Она подняла глаза — в потолок. Но вместо привычного оцепенения в груди зашевелилось что-то другое. Нечто похожее на отчуждённое любопытство. В этот момент раздался звук. Легкий, едва различимый, но в этой тишине — оглушающий.       Щелчок дверной ручки.       Дверь отворилась плавно, словно никто не хотел нарушить сцену, что только что завершилась. Но порог уже не был пуст. На нём стоял юноша. Высокий, тонкий, с выверенной осанкой и хищным вниманием в лице.       Эверетт.       Его взгляд прошёлся по комнате: на стол, на Гермиону, на следы, которые оставил Реддл, — и задержался. Не на лице, нет. Ниже. Будто взвешивая. Словно словно решая что-то.       Темный Лорд поймал взгляд Нотта, неспешно подворачивая рукава своей черной рубашки. И на лице его расползлась та самая улыбка. Улыбка, от которой даже заклинания бессильны. Хищная, дьявольская — не гримаса безумия, а то, что идёт глубже. Удовольствие наблюдателя, режиссёра, в чьей пьесе ты — всего лишь марионетка с двумя репликами.       «Эверетт, мой мальчик…» — голос растёкся по комнате, как сладкий яд, — «ты пришёл ещё почитать? Прости, я случайно "порвал твою книгу".»       Интонация была легкой, почти тёплой, как будто речь шла о книжках в библиотеке. Но воздух между ними натянулся, будто струна на скрипке — достаточно дотронуться, и она зазвенит болью. И в этой тишине снова стало тесно.       Нотт не ответил.       На лице его застыло что-то слишком человеческое — злость, обида, отвращение. Он бросил короткий взгляд на Гермиону, и в его глазах вспыхнуло то, чего Реддл не ждал: гнев, совершенно неаристократичный. Живой, горячий, — чуждый для семьи с чистокровной фамилией и ледяными пальцами.       «Ты», — прошипел он, — «ничтожный ублюдок».       Всё произошло в одно касание — как если бы кто-то ударил по колоколу.       Нотт резко выхватил палочку. Движение было отточенным, как в дуэли, — не было колебаний. Только воля.       Он не крикнул — он почти зарычал: «Crucio!»       Но прежде чем проклятие сорвалось с его губ, Реддл едва заметно вскинул руку. Ладонь — как щит, как приговор. И магия — тонкая, ледяная — прошила воздух. Палочка Нотта вылетела из его руки и ударилась о стену. Он не успел даже вдохнуть. Реддл не пошевелился — но его палочка уже была у него в руке. Она будто сама прилетела, отозвалась на зов хозяина, как верный пес.       Глаза Реддла блестели — не от волнения, не от страха. От чего-то… невыносимо ясного.       Улыбка. Почти ленивая. Как у человека, дослушавшего надоедливого собеседника до конца.       «Avada Kedavra.»       Без выкрика. Без театра. Почти с нежностью.       Зелёный свет вспыхнул внезапно, коротко, ослепительно. Молния без грома. Тишина стала глубже, чем прежде.       Эверетт Нотт стоял ещё мгновение — как будто заклятие прошло мимо. Но затем рухнул.       Без звука. Без жеста. Без прощения.       Тело осталось лежать, как брошенная марионетка — словно всё, что связывало его с этим миром, было отрезано с хирургической точностью.       Реддл медленно опустил палочку. Его улыбка не исчезла. Напротив — она стала почти философской. Как будто он размышлял над чем-то… старым. Вечным.       Неизбежным.       Гермиона смотрела на всё это, не моргая.       Она не закричала.       Она не сдвинулась с места.       Мир вокруг, казалось, выгорел до углей. Цвета потускнели, формы поплыли. И только одно было ясным: зелёное сияние за секунду до вечности. И лицо Реддла — из той же породы, что и сама смерть.       Губы её дрогнули, но ни звука не сорвалось. Только дыхание — рваное, словно после долгого бега, — напоминало: она ещё жива.       Только пока.