Часть 13
25 августа 2025 г., 14:47
Она не помнила, как вышла из кабинета.
Ноги двигались сами, как у сломанной куклы — вперёд, вперёд, без колебаний, без цели. Стены не падали, пол не дрожал — всё вокруг было до отвращения целым. Будто бы и не было смерти. Будто всё, что случилось, было лишь иллюзией — вспышкой, обжегшей глаза, оставившей за собой только глухой, серый след. Как послевкусие горелого металла.
Комната встретила Гермиону тишиной, в которой звенело. Окно было открыто. Широко, будто кто-то хотел выскочить — или выпустить крик. Холодный воздух вполз внутрь, рвал гардины, как когтями, и на подоконнике осела тонкая пелена пепла и пыли — как саван.
Она села. Медленно. Как будто каждое движение давалось с огромным усилием. Руки были мертвенно-холодные. Колени грязные. А на внутренней стороне бедра запеклась кровь. Тёмная, густая, почти чёрная. Она не стала её смывать.
Пусть будет. Пусть останется.
Скоро придёт рассвет, подумала Грейнджер. Но это не принесло ни облегчения, ни надежды. Он будет как разрыв раны — то, что приходится терпеть, потому что нет другого выхода.
***
Тем временем дьявол сидел в тишине. Мир за окнами дышал предрассветной дрожью, но здесь время словно остановилось — или преклонило колени. В пальцах его покоилось кольцо. Старое, золочёное, с печатью, которую никто из ныне живущих не мог опознать. Внутри — холод. Тот самый, что обволакивает пальцы, когда держишь не вещь, а остаток души. Крестраж. Созданный не им. Но сохранённый. И приумноженный болью. Кольцо легло на мраморный столик. Тихо. Почти с нежностью. Он не дотронулся до него снова. Только провёл пальцем по воздуху рядом. Так трогают кости древнего существа, боясь пробудить спящее проклятие. Дверь открылась без стука: «Мой Лорд… Тело?», — коротко спросил мужчина в чёрном. Реддл не повернул головы: «Вниз», — тихо. Без лишних слов. Без огня. «И — пусть лежит. Пока.» Тот кивнул, и исчез. Осталась тишина. Почти торжественная. Реддл взял кольцо вновь. Долго смотрел сквозь металл, будто видел что-то за ним. Вдруг он отвернулся и улыбнулся. Не с удовлетворением. Не с победой. С интересом. Глубоким, хищным — почти научным. Затем, не сдержавшись, Том вновь посмотрел на кольцо. Оно лежало так, будто само выбрало себе место. Как надгробие. Спустя мгновение, он проговорил — ни к кому конкретно, ни в пространство: «Если ты всё ещё там… надеюсь, ты запомнишь, как это — умирать» И больше не сказал ни слова.***
Прошло два дня. Или три. Гермиона не считала. Сначала она спала — как после ожога: обрывками, вспышками, в тишине, от которой звенело в ушах. Потом — просто лежала, не в силах двигаться. Мир сузился до стен, потемневших углов и собственного тела: затёкшего, опустошённого, непривычно лёгкого. Как будто что-то из неё вынули. Как будто в ней было ещё одно сердце — и теперь его нет. Она не плакала. Слёзы были в первую ночь — горькие, вязкие, бесполезные. А потом… Потом стало пусто. Точно так и становятся ведьмами: «Сначала она много плакала, а потом стала злая.» Злая не на Реддла — злость на него была слишком велика, чтобы выразить. Злая на слабость. На себя. На свою глупость. На то, что дала себе показать чувства. На то, что не оттолкнула Эверетта чтобы спасти. Имя Нотта она теперь не произносила даже мысленно. И каждый раз, когда мысль касалась его — сердце замирало. Не от любви. Не от боли. От чего-то иного: глухого ужаса, как перед зеркалом, в котором вдруг перестал отражаться. Той ночью она проснулась внезапно. Без снов. Без причины. Окно скрипело от зимнего ветра. Где-то за стеной — часы били четыре. Гермиона встала и, наощупь найдя перо, села к столу. Бумага была потрескавшаяся, чернила — густые, как кровь. Она начала писать формулы. В голове, как в старой башне, щёлкали мысли. Медленно, со скрежетом, но верно. Что-то складывалось. Маховик. Разбитый, изломанный. Но не уничтоженный. И Нотт… Он его забрал. Спрятал. Унёс в своих ладонях — почти с нежностью. Что, если… Реддл уже нашел его и вернул обратно. Что если дьявол мог понять их задумку. Гермиона знала из слухов, что он хороший легилимент. Но не разу еще не чувствовала на себе его силу. Может мысли глупой девчонки не представляли для него интереса. Но попробуй он заглянуть к ней в мысли хоть раз, она была бы раскрыта тот час же. Это пугало. Нить стала натягиваться. Её пальцы дрожали, но она писала. Заклинания. Устранение временных искажений. Все что Эверетт успел сказать ей в тот день, когда его не стало. Рассвет в тот день был кроваво-серым. Как рубец. Рубец на ее сердце и на ее душе. На стекла комнаты Гермионы лёг иней, точно чья-то ладонь пыталась дотянуться снаружи. Но не смогла. Девушка встала, не окончив писать. Мысль пришла не сразу. Сперва — как тревожное дуновение, как тень у края зрения. Потом — яснее, резче, с нажимом. Если маховик был при Эверетте… Если он не успел его спрятать… Если Реддл нашёл… Она сжала перо так, что пальцы побелели. Логика была безжалостна: Если маховик был у него в момент смерти — и Реддл обыскал тело, и маховик не был спрятан… Тогда он у него. И он, скорее всего заметил подмену. Сердце кольнуло. Она знала, каким был Эверетт в последние дни. Осторожным. Тревожным. И — скрытным. И если Реддл это понял — если хоть на миг допустил предательство — Гермиона почувствовала, как дыхание сбилось. Нет, не страх. Хуже — холод. Тонкий, как стилет под рёбра. А если он уже понял, что маховик — подделка. Если понял, что в тот злосчастный вечер Гермиона держала в руках «Gravitas Temporis», и провел параллель… Он бы не стал устраивать допрос. Он бы ждал. Смотрел. Думал. Гермиона знала, как он действует. Медленно. Точно. Как яд. И если маховик вернулся к нему в руки, если он заметил подмену, то первое, что он сделал бы — вернул его туда, откуда взял. В тайник. Тот самый — в шкафу с мёртвыми книгами, за фальшивой корешковой панелью. И стал бы выжидать. Гермиона почувствовала, как ладони вспотели. Если маховик там — это ловушка. Если не там — это конец. Но не пойти — хуже. Она знала: к утру не сможет больше думать. Не сможет больше надеяться. Только ночь даёт такое право — нарушить правила. Она встанет, когда весь дом замрёт. Пройдёт, как тень, по коридорам, что выучила наизусть. Дойдёт до его двери — той самой, где каждый гвоздь, каждый изгиб вензеля на латунной ручке казался ей шрамом. Но не сегодня. Она не могла идти туда сегодня. Не могла рисковать — не вслепую. Не наугад. Нужен был план. Нужно было вычислить всё до минуты. Нужно было подстроиться под ритм его безумия. Примкнуть к нему, как второе сердце — чуть слабее, чуть тише. Но точно в такт. Она должна была знать всё. Не просто «когда он приходит», а как звучат его шаги на лестнице в седьмом часу вечера, когда он возвращается с очередной беседы, после которой стены ещё час дышат страхом. Когда скрипит дверь его кабинета, если он доволен и его лицо умыто кровью пыток. Когда его пальцы скользят по спинкам книг, как будто гладят чужие шрамы. Когда он садится в кресло — не чтобы отдохнуть, а чтобы думать. Чтобы замереть. Чтобы, слушать голоса, которые зовут его по имени. Когда берёт чашку — не потому что хочет пить, а потому что так привычнее. Когда глядит в окно — не на пейзаж, а в темноту собственного отражения. Нужно было выучить его как чумную молитву. Как шифр. Как наваждение. И всё ради того, чтобы однажды — однажды — шагнуть в этот кабинет без звука. Открыть фальшивую панель. Найти маховик. И — исчезнуть, прежде чем он успеет услышать, как затрепетал воздух. Нужно было выучить его график, как карту. Без права на ошибку. А это значило только одно — ей придётся с ним видеться. Говорить. Слушать. Смотреть в глаза. Придётся играть. Она знала, как это будет выглядеть со стороны. Знала, как звучит ложь, смешанная с покорностью. Знала, как вести себя, чтобы не выдать ни дрожи. Но и знала — он не поверит. Не поверит, что она так внезапно перестала его ненавидеть, бояться. Значит, всё должно быть по-особенному. Роль, отыгранная идеально будет вызывать только сомнения. Разбитая, одинокая. Уставшая бояться. Нужен был план. И он уже начал складываться. План должен был быть прост. Простой — значит правдоподобный. Она не могла резко стать покорной, не могла смотреть на него без тени боли. Значит… пусть боль останется. Пусть она не исчезает. Пусть он видит в ней трещины. Разломы. Пусть думает, что сломал. Утром она пройдёт мимо него в коридоре. Не ускорит шаг. Не замрёт. Просто пройдёт, глядя в пол. Как будто всё стало привычным. Как будто он — просто часть интерьера. Ни страха. Ни ненависти. Только пустота. Днём — скажет что-то будничное. О том, что ей нужна новая книга. Или об учебе. Пусть глупо. Пусть неестественно. Главное — заговорить первой. Дать ему повод подумать, что она ослабла. А вечером — пусть он заговорит сам. Пусть думает, что она больше не в силах избегать. Что привыкает. Что отвыкла ненавидеть. Она не станет искать встреч, но и не будет прятаться. Будет рядом. Уязвимой. Одинокой. И пусть это будет правдой — но не всей. Он будет наблюдать. Всегда наблюдает. Будет думать, что она ломается. Привыкает. Сдаётся. Пусть думает. Она станет частью фона. Тенью. Легким, усталым присутствием. Станет той, кого он видит каждый день, но больше не боится потерять. Той, что больше не вызывает вопросов. Не бросает вызов. А тем временем — она будет считать. Часы его возвращений. Часы его ухода. Как часто открывается дверь в кабинет. Время, когда он уходит к пожирателям. Когда он не спит. Когда он слишком долго молчит. В итоге сложится точная картина. Как часы. Холодная, чёткая. Без эмоций. Потому что он тоже предсказуем. Даже в своем безумии. Даже в хаосе. А когда уверится, что всё понял. Что держит её в руках. Когда решит, что победил — тогда. Только тогда. Она войдёт в его кабинет. И заглянет за мёртвые корешки. Туда, где раньше лежал маховик. Или — уже лежит снова. А пока Гермиона должна была изучить все, что могло помочь разобраться с починкой маховика. Все, что могло забрать ее отсюда как можно дальше.***
В семь утра, когда дом ещё был погружен в дрему, а в коридорах царствовали шорохи, Гермиона бесшумно открыла дверь в зал столовой. Не толкнула её резко, просто слегка прижала ладонью, будто боялась потревожить воздух. Свет в комнате был тусклым, выцветшим, как утренний сон, и пахло свежими дровами, мятой и гарью. Он был там. Она угадала. Сидел у дальнего окна — в полутени утреннего света, в той позе, в которой всегда начинал день: левая нога закинута на колено, рукав рубашки небрежно закатан, тонкие пальцы держат газету и сигарету одновременно. Струйка дыма тянулась к потолку, извиваясь, как змея. Кофейная чашка стояла пустой. На тарелке — только надломленный край тоста, забытый, как будто завтрак был не ритуалом, а чем-то промежуточным между скукой и необходимостью. Он не сразу поднял глаза. Сначала замер. Звук шагов, лёгкий, почти неуловимый, всё же отозвался в его голове — и нарушил привычный ход утреннего безмолвия. Реддл перевёл взгляд на неё медленно, не поворачивая головы, только глазами — и встретил её взгляд. Нет — не взгляд. Просто её силуэт, невыразительный, будто размытый. Девушка прошла к столу, будто утренний завтрак был для нее обычным ритуалом. Будто ей было всё равно, кто сидит за столом. Ни страха, ни вызова. Даже не пустота. Просто — тишина в теле. Сначала дьявол безмолвствовал. Только сигарета дрогнула в пальцах. И газета, будто невзначай, чуть опустилась. В лице не было раздражения. Ни превосходства. Ни интереса. Только тонкое, призрачное удивление. Такое, которое не показывают, но всё равно замечают. Гермина тем временем подошла к столу, медленно, молча. Как будто это было обыденностью. Как будто была здесь вчера. И позавчера. Как будто всё — привычно. «Садись», — сказал он наконец. Голос прозвучал негромко, почти мягко, но в этой мягкости было нечто, от чего по коже прошёлся холод. Это не была забота. Не приглашение. Это был приказ, завёрнутый в вуаль воспитанности. Вежливость, натянутая поверх стали. Как шелк на клинке. Он не смотрел на неё в упор, скорее, наблюдал. Так смотрят учёные на живую ткань под стеклом. Легкий изгиб губ, почти улыбка, не дошедшая до глаз. Он чуть склонил голову, будто удивлялся её дерзости или храбрости. А может, просто восхищался тем, как далеко может зайти отчаяние, прежде чем научится дышать рядом с ним. «Не думал, что ты появишься», — сказал он, кладя газету на стол. Пальцы задержались на заголовке, как будто ещё что-то обдумывали, считывали детали, искали параллели. — «Хотя нет… не думал, что перестанешь играть в прятки». Он затушил сигарету в пепельнице — не спеша. Почти театрально. Каждое движение было выверено, точно отрепетировано, как у человека, привыкшего к контролю: над пространством, над временем, над живыми существами. «Ты выглядишь лучше, чем я ожидал», — проговорил он, не поднимая глаз. Голос скользнул мягко, почти ласково, но в нём сквозило ледяное лезвие контроля. — «Ничего не болит, милая?» Он положил газету на стол, аккуратно, словно страницы были чем-то живым и хрупким. «Прости мою бестактность. Я ведь даже не поинтересовался, как ты себя чувствуешь после… нашей последней встречи.» Пауза. Он наконец посмотрел на неё — спокойно, внимательно, прямо, с тем особым видом, каким патологоанатом наблюдает за сокращением мышцы под скальпелем. В глазах было нечто странное — не огонь, не лёд, не угроза. Любопытство. Живое, точное, опасное. «Всё в порядке», — ответила она тихо, не поднимая глаз. Слишком быстро. Слишком ровно. Он уловил это. Конечно, уловил. Как ловит трещину в стекле — не глазами даже, а слухом, интуицией. Смущение пахло неуловимо, как след духов в пустой комнате. Страх не ушёл. Он просто научился молчать вместе с ней. Реддл слегка откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок. Уголки губ дрогнули — не в улыбке, нет. В почти добродушном внимании, каким профессор одаривает ученицу, заблудившуюся в теории. «Всё?», — переспросил он. — «В порядке?» Он будто смаковал это слово, растягивая его, пробуя на язык, как вино из изысканной бутылки. «Я всегда восхищался теми, кто умеет терпеть. Но знаешь, Гермиона… терпение — такая… хрупкая добродетель. Ломается незаметно. Без звука.» Пауза. «Скажи, Гермиона… Ты пришла потому что хочешь… или потому что я должен подумать, что хочешь?» Пауза. «Не отвечай», — добавил он, чуть улыбнувшись. — «Ещё рано.» Он отодвинул ее стул невербально, взмахнув пальцем небрежно, словно проверял, сядет ли она или снова убежит. И еще — пауза. Как будто слушал не её дыхание, а то, как она будет жить в этой новой тишине между ними. «Сядь», — повторил он тише и тверже. И на этот раз это уже не было предложением. Губы изогнулись в лёгкой, почти ленивой усмешке. «Мы начнём с простого.» Он подождал, пока стул скрипнет под её движением, будто только этот звук мог подтвердить его власть. Осторожность в каждом её движении. Внимание в каждом его взгляде. «Ты — молчишь. И улыбаешься», — закончил он мягко, почти нежно. — «Покажи мне свои хорошие манеры, милая» Он слегка наклонился вперёд, скользя взглядом по её лицу, по рукам, будто отмечая любые проблески стыда, страха, сопротивления. «В твоём положении лучше всего быть красивой и тихой. Ты же умная девочка» Пауза. «Страшно — молчи. Больно — скажешь, если я позволю. Это такая форма уважения. Твоя. Ко мне.» Он вновь откинулся на спинку стула, словно закончил давать инструкции подопытной. «Улыбнись, милая.» Он молчал — слишком долго для простого наблюдения, но недостаточно долго, чтобы она могла отвлечься от жара под кожей. Как будто время растянулось между их взглядами, и теперь всё зависело от того, кто моргнёт первым. Гермиона не улыбнулась. Но и не опустила глаз. Это был вызов. Маленький. Почти незаметный — но он всё равно его почувствовал. «Осторожнее», — проговорил он вполголоса, и тон его был обманчиво мягким, как шёлк, натянутый над лезвием. — «Я ценю смелость. Но только в нужных дозах». Он наклонился к ней чуть ближе, создавая ощущение вторжения, как будто его присутствие уже касалось кожи, уже оставляло следы. «Или ты хочешь проверить еще раз, где заканчивается моё терпение?» Пальцы скользнули по столешнице, почти лениво, но с хищным намерением. «Ну же, Гермиона», — выдохнул он, и голос был уже ниже, плотнее. — «Покажи мне, что ты умеешь слушаться. Хотя бы притвори́сь.» И в этой тишине, где даже воздух казался натянутой струной, он снова улыбнулся. Так, как улыбается дьявол, получивший разрешение казнить грешника. Гермиона подняла взгляд. Медленно. Глаза блестели — не от слёз, нет — от напряжения, от унижения, которое она проглатывала, как яд. И всё же уголки губ дрогнули. Сначала едва. Потом — чуть заметнее. Улыбка. Хрупкая, неуверенная, но настоящая. Показанная не потому, что хотелось — потому что пришлось. Он увидел. Улыбнулся в ответ — медленно, чуть искоса, будто ласкал её податливость. «Умница», — сказал он негромко. Он вытянул руку — лениво, будто по привычке, и щёлкнул пальцами. Тонкий резонанс пронёсся по комнате, и в ту же секунду в углу мелькнула тень. «Завтрак», — приказал он, не глядя туда. — «Для мисс Гермионы». Домовой, мелкий и дрожащий, как будто сам чувствовал опасность, исчез так же быстро, как появился. Тишина повисла снова. Неуютная, вязкая. Реддл откинулся на стуле, сцепив пальцы в замок перед собой, всё так же не сводя с неё глаз. «У тебя сегодня гостья, милая», — произнёс он, будто между прочим, скользнув взглядом по её щеке. — «Белла заглянет к нам после обеда. Ей позволили отлучиться домой из школы на выходные.» Он слегка улыбнулся, глядя на Гермиону, будто предлагая ей самой дорисовать недостающие детали. Он слегка прищурился, наблюдая за реакцией — внимательно, почти с азартом, как наблюдают за химической реакцией в колбе. «Мне показалось, ты заскучала. Белла умеет развлекать. В своей… манере» Пауза. Он чуть наклонился вперёд, его голос стал ниже, почти интимным: «Будь приветлива, милая. Улыбайся. Как сейчас…» Он сделал театральную паузу, изучая, как дрогнули её пальцы, как изменилось дыхание. В этот момент в комнату вновь бесшумно проскользнул домовой с подносом. Реддл взглянул на него, но не отдал ни единого приказа — только дождался, пока завтрак будет поставлен между ними. Потом вновь — к Гермионе: «Ешь, милая. Я не хочу, чтобы ты падала в обморок… хотя признаться, даже это было бы по-своему очаровательно.» Ведьма откусила кусок тоста. Реддл поднялся из-за стола медленно, не отрывая взгляда от Гермионы, будто изучал её до последнего мгновения. Шорох ткани, лёгкий скрип кожаного кресла — всё это звучало особенно громко в тишине, ставшей липкой от напряжения. Он обошёл стол. Неторопливо, но с той самой тягучей уверенностью, от которой сжимается горло. Она не подняла глаз, но по её дыханию было ясно — девушка чувствовала, как он приближается. Её пальцы слегка сжались на коленях, спина стала чуть прямее. Не страх — скорее, тело само вспоминало, как это было в прошлый раз. Как его руки оставили следы, как после его касания жгло, но не кожа — глубже. Он оперся бедрами о стол, остановившись рядом с ней. Тишина натянулась ещё сильнее. Его пальцы коснулись её подбородка — неожиданно, но не резко. Он чуть наклонился и, глядя в глаза, большим пальцем провёл по её нижней губе. Медленно. Почти деликатно. «Ты испачкалась», — сказал он так, будто пожурил ее. Но в голосе не было ни капли заботы. Только невесомая игра в вежливость. Он не отстранился сразу. Лишь на секунду задержался ближе, чем было нужно — и в этой близости было больше, чем прикосновений. «До вечера, Гермиона», — прошептал он. И после короткой паузы добавил, будто лениво: — «Надеюсь, за ужином ты появишься так же исправно, как сегодня за завтраком. Буду ждать тебя…» Реддл задержался на секунду, изучая дрожь её ресниц, будто пробовал вкус её страх — а потом наклонился ещё ниже и коснулся её виска губами. Мягко скользнул к щеке… И прежде чем она успела отпрянуть или напрячься — он напоследок коснулся её лба губами. Поцелуй вышел почти отеческим. Почти. Но только по форме. Он остался висеть в воздухе — этот сухой, осторожный жест, в котором было что угодно, кроме невинности. Реддл выпрямился, глядя на неё сверху вниз. Его лицо не выражало ничего — и тем страшнее было то, что мысли его больше не отражались в лживой улыбке. Он отвернулся и ушёл, оставив за собой не просто комнату, а пространство, в котором стало тесно от воздуха, которым она боялась дышать.***
Приспешники дьявола собрались в старой библиотеке Малфой-мэнора — полукругом, как подданные вокруг трона. Книги на пыльных полках словно затаили дыхание, слушая. Реддл стоял, как всегда — во главе стола, в тишине, и никто не смел заговорить первым. Он не торопился. На его левой руке поблёскивал массивный старинный перстень — неприметный, если не знать, что раньше этот предмет принадлежал Эверетту Нотту. Линия челюсти Тома была чуть мягче, взгляд — чуть задумчивее, чем обычно. Он сам, возможно, ещё не заметил этого. Или не хотел замечать. «Абраксас», — негромко произнёс он, не поднимая головы. — «У тебя будет поручение. Особое.» Малфой вскинулся. Остальные не шевельнулись. «Найдёшь всё, что я просил давеча для одного важного ритуала. Без лишних вопросов. Понадобится не сразу, но уже скоро.» Он провёл пальцем по холодной поверхности перстня, словно оценивая текстуру. И вдруг добавил: «Список ты помнишь. Некоторые компоненты придётся искать не там, где принято. Я рассчитываю на твою изобретательность, Абраксас. И на discrétion.» Он произнёс это французское слово мягко, почти с нежностью — как будто оно ему особенно нравилось. Малфой кивнул молча, напряжённо. Остальные — всё так же не шевельнулись. «Даю тебе три дня», — продолжил он спокойно. — «Если не справишься — передам поручение другим. Они будут… менее осторожны». Легкий кивок в сторону Розье и Мулцибера, и те почти незаметно ухмыльнулись. Затем Реддл замолчал, словно прислушиваясь к чему-то невидимому. И, вдруг подняв взгляд, заметил: «Мы, кажется, вчера не закончили общаться с нашими гостями», — произнёс Реддл, не оборачиваясь. Его голос был почти ленивым, с легким, тянущимся любопытством. — «Я навещу их, пожалуй. Кто-то ещё остался жив?» «Один», — отозвался Абраксас после короткой паузы. — «Тот, что помоложе. Кажется, из авроров. Дышит… пока что.» Реддл кивнул, но не двинулся к выходу сразу. Его взгляд медленно скользнул по стенам зала, будто что-то услышал. «Вы когда-нибудь чувствовали… чужую тоску? Как будто в воздухе — призрачное эхо, которое не ты испытывал, но оно всё равно прилипло к коже?» Никто не ответил. Только ветер за окном тихо хлопнул ставнями. Реддл усмехнулся — сам себе. Потом развернулся, перстень тускло блеснул на пальце, и он вышел, не оглянувшись. Некоторое время никто не говорил. Тишина тянулась липкой паутиной, как если бы само имя его всё ещё висело в воздухе, не давая дышать. «Наш Лорд, видимо, устал», — негромко пробормотал Рабастан, осторожно потирая запястье. «Он не устаёт», — отозвался кто-то из глубины зала. Голос был хриплый, как будто его держали внутри слишком долго. — «Никогда». «Всё равно он… другой», — медленно произнёс Малфой. Его взгляд задержался на двери, за которой скрылся Тёмный Лорд. — «Слишком спокойный. Почти… задумчивый.» «Вы видели его вчера?» — прошипела женщина в тени. — «Он остановил допрос прямо посредине. Просто… встал и ушёл. Сказал: «Наскучило». Ему. Наскучило.» «Это было странно», — согласился кто-то ещё. — «Он всегда доводил дело до конца. До последнего… крика.» Пауза. «Может это то из-за Нотта», — выдохнул молодой голос, почти шёпотом. — «Я слышал, он…» «Тише!» — резко одёрнул Яксли. — «Ты хочешь быть следующим?» «Нотт уже не первый», — отозвался Абраксас. — «Но если мы продолжим шептаться за его спиной, он точно не станет последним.» Наступила гробовая тишина. Даже ветер за окном будто стих. Молчание — всегда лучший способ выжить.***
Гермиона боялась закрывать глаза. Стоило только моргнуть — и из темноты тут же всплывало лицо: слишком красивое, слишком хищное. Оно склонялось ближе, чуть насмешливо, почти нежно. Дьявол в человеческом обличье, с глазами, полными безумного света, тянулся рукой к её лицу — словно хотел лишь поправить выбившуюся прядь. Она вздрогнула, отогнала наваждение и уткнулась взглядом в книгу. Буквы плясали. Строки распадались, не собираясь в смысл. Камин потрескивал, наполняя гостиную тёплым светом и запахом обугленного дерева, но уют в этом был призрачным. Стены оставались чужими, а тишина — давящей. Ни огонь, ни страницы не могли заглушить мыслей. Ни одна мысль не была спокойной. Щелчок двери. Он был едва слышен, но неуловимо живой — не как шаги тюремщика, не как гул охранного чара. За ним последовали лёгкие, торопливые шаги — и прежде чем Гермиона успела даже поднять голову, в комнату влетела она. «Ну и ну», — раздалось с порога, — «как будто ты тут сама себя заточила в Азкабане!» Девушка с вихрем тёмных кудрей и сияющей безумной улыбкой уже шагала к ней через комнату, прижимая к груди аккуратную корзинку, перевязанную лентой. От неё тянуло сладким, весёлым и неожиданно домашним. «Угадай, кто притащил тебе чуть-чуть счастья», — с этими словами она уселась на подлокотник кресла, беззастенчиво разглядывая Гермиону. — «Тут ириски, пастилки, мятные завитушки, лимонные леденцы и даже чупа-чупсы. Ах да — и парочка шоколадных лягушек. Какой безумец может жить без сладкого?» Гермиона молчала. Само слово «счастье», вырвавшееся из уст Лейстрендж, звучало абсурдно. Особенно сейчас. Особенно от неё — той, кто, казалось, должна бы быть воплощением всего, что с этим словом несовместимо. Глаза Беллы сверкали, как будто всё происходящее было частью игры, почти тайного заговора. В этой игривости чувствовалась лёгкость, что-то хищное, но заразительно живое — как у кошки, пришедшей не поцарапать, а поиграть. Гермиона чуть откинулась в кресле, и книга, давно забытая на коленях, едва не соскользнула на пол. Её взгляд скользнул по корзине, потом — на Беллатрису. Казалось, она хочет улыбнуться, но улыбка рождается где-то глубоко внутри, медленно, будто сквозь вязкий туман. «Это… мило с твоей стороны», — проговорила она наконец, голосом чуть хрипловатым от молчания. — «Правда». Белла довольно вскинула подбородок, будто получила высшую похвалу. «Ну наконец-то! Хоть кто-то оценил мои усилия по доставке радости в этот унылый замок. Хочешь чупа-чупс? Вишня, лимон, а вот этот с ароматом фиалок — экзотика» Она весело пересыпала леденцы в ладони, будто играла разноцветными камешками, и один вложила прямо в руки Гермионе, не дожидаясь ответа. Гермиона посмотрела на леденец с неожиданной теплотой — и тут же на Беллу, с тем особым выражением, которое появляется у тех, кто слишком устал, чтобы по-настоящему сопротивляться доброте. «Ты правда думаешь, что здесь ещё есть место для «радости»?» — спросила она мягко, почти с грустью. Белла пожала плечами и опустилась на подлокотник кресла, закручивая прядь своих волос. «А почему нет? Радость — это как чёрная магия: чем меньше ожидаешь, тем сильнее эффект.» Гермиона всё же улыбнулась. Слабо. Чуть дрогнули уголки губ. В этой странной, шумной Белле, с искорками безрассудства в глазах, было что-то… почти утешительное. «Ты странная, Беллатриса», — сказала она с едва заметным теплом. — «Но, возможно, именно это сейчас и нужно.» «О, Гермиона, ты начинаешь меня понимать! Осторожно, так и подружиться можно», — Белла рассмеялась, но не зло, не язвительно — искренне. — «Хотя… может, мы с тобой уже в заговоре. Только ты пока об этом не знаешь.» «Кстати…» — Белла снова села на подлокотник, закинув ногу, как будто была в гостях у подруги, — «я тут не просто так», — начала она, чуть потупив взгляд. — «То есть… не совсем просто так.» Она помолчала, и вдруг, стараясь говорить как можно небрежнее, выпалила: «Волан… то есть…» — она запнулась, отчаянно пытаясь найти подходящее слово, — «наш… мистер Реддл. Он прислал мне сову.» Гермиона вскинула бровь, но промолчала. «Представляешь. И не мне одной — он отправил еще одно моим родителям. Попросил, чтобы меня на выходные отпустили из школы.» Белла усмехнулась, чуть пожала плечами: «Официально — чтобы я «дала тебе несколько уроков игры на фортепиано» и составила компанию. Очень вежливо. Прямо приторно. Как в каком-то старинном романе. Но я бы, между нами, и без всякой совы пришла. Потому что… ну, ты милая. И не зануда. Это редкость.» Она взяла один из чупа-чупсов из корзины, медленно развернула, сунула в рот и с оттенком вызова добавила: «Только учти: если ты не умеешь играть, мне придётся терпеть фальш. А я очень… впечатлительная.» Гермиона попыталась улыбнуться, но улыбка треснула, как стекло под ногой. «Посмотрим…», — выдохнула она и отмахнулась, будто стряхивала пепел с ладони. Белла не сводила с неё взгляда — острого, внимательного, слишком взрослого для её манеры говорить легко. «Ты сейчас не со мной», — сказала она тихо, с лёгкой насмешкой в голосе. — «О чём думаешь?» «Неважно.» «Важно», — упорно повторила Белла, чуть подавшись вперёд, — «Это… он?» Гермиона не сразу ответила. В камине громко треснуло полено, и она вздрогнула. «Да.» Белла замерла. В её глазах что-то дрогнуло — как тень от крыльев хищной птицы. И вдруг перед внутренним взором встало: холодная рука на затылке, тень, нависающая слишком близко, голос, который льётся мягко, но обжигает, как яд. Она знала это ощущение — когда каждое слово превращается в цепь, а цепь уже слишком туго сжимает горло. «Поняла», — произнесла она глухо, почти беззвучно. Они сидели молча, и между ними висело что-то хрупкое, опасное — словно острый осколок стекла, который нельзя ни убрать, ни переступить. «Мы…», — Белла вздохнула, опустив глаза, — «Мы ничего не можем. Он… другой. Не человек, Гермиона. С ним невозможно спорить.» «Знаю.» Белла подняла на неё взгляд — в нём была и злость, и бессилие, и какое-то странное родство. Она чуть дёрнула плечом, будто стряхивала чьё-то воображаемое прикосновение. «Знаешь…», — её голос стал тише, но острее, — «К этому можно привыкнуть. Не к нему… а к самому страху. Он становится фоном. Ты начинаешь просыпаться с ним и засыпать с ним, пока он не перестаёт жечь. Просто холод остаётся.» Гермиона смотрела на неё, и в груди всё сжалось. «А как… перестать бояться?», — спросила она, не надеясь на ответ. Белла чуть усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. «Никак. Но можно научиться прятать страх глубже, чем он сможет дотянуться. Спрячешь его — он подумает, что ты сильная. Иногда это спасает.» Они замолчали, и только пламя в камине бросало на стены дрожащие тени, похожие на вытянутые руки, тянущиеся к ним из темноты. Белла, будто вспомнив что-то, лениво вытянулась в кресле, глядя на корзину сладостей, а потом снова на Гермиону. «Забавно…», — она покрутила в пальцах палочку от чупа-чупса, — «Я ведь ничего о тебе не знаю. Ни откуда ты, ни кто твои люди, ни… ничего.» Она сделала короткую паузу, и в её взгляде мелькнула острая, почти колючая мысль. «Но почему-то сразу подумала: он выбрал тебя не случайно», — Белла тихо щёлкнула палочкой по краю кресла, — «У него никогда ничего не бывает просто так.» Гермиона чуть напряглась, но Белла подняла ладонь, как будто отводя лишние слова. «Не бойся. Я не лезу. Просто… я бы хотела узнать тебя. По-настоящему. Но только тогда, когда ты сама решишь рассказать.» В камине тихо треснуло полено, и эта тишина вдруг показалась Гермионе мягче, чем любая попытка утешить словами. Белла вдруг поднялась, шагнула к креслу, и прежде чем Гермиона успела что-то спросить, накрыла её ладонь своей. Пальцы Беллы были тёплыми, чуть шершавыми на подушечках, как у человека, привыкшего к силе, а не только к изяществу. «Пойдём», — сказала она тихо, но в этой тихости было что-то непререкаемое, — «Садись, я покажу тебе кое-что интересное.» Гермиона машинально позволила увлечь себя, и в этой уверенной хватке чувствовалась не только решимость, но и странное, почти заботливое упрямство. Белла вела её через гостиную, и тёплый свет камина тянулся за ними, пока впереди не блеснули чёрно-белые клавиши фортепиано, словно ждали только их. Брюнетка не села рядом — вместо этого осталась стоять позади, её тень легла на плечи Гермионы. Несколько несильных, почти ленивых ударов по клавишам — и в воздухе родилась мелодия: неровная, но цепляющая, будто обрывки воспоминаний, сплетённых в одно. «Слушай», — сказала она вполголоса, и её дыхание едва коснулось уха Гермионы, — «Это просто… но в этом всё.» Тёплые ладони мягко накрыли руки Гермионы, пальцы Беллы чуть сжали их, направляя. Она осторожно переставляла её пальцы с клавиши на клавишу, будто строила мостики между звуками. «Вот так… и вот сюда», — шепнула она, и под её руководством мелодия ожила, стала чище, увереннее, — «Видишь? Это не страшно. Музыка всегда честнее слов.» Белла чуть склонилась вперёд, её руки всё ещё направляли движения Гермионы. «Знаешь, что это?», — в её голосе проскользнула насмешка, но мягкая, почти домашняя, — «Лунная соната. Только не бойся, мы начнём с лёгкого варианта.» Она медленно вывела первые аккорды, простые, как дыхание. Звуки расплывались в воздухе, будто лунный свет ложился на воду. Белла слегка подтолкнула её пальцы к следующей ноте, и та прозвучала хрупко, но чисто. «Видишь?», — она говорила тихо, и это «видишь» было больше о чём-то невидимом, чем о музыке, — «Это как шаги по замёрзшему озеру. Если аккуратно — не провалишься.» Пальцы Гермионы дрожали, но Белла держала их уверенно, и мелодия постепенно выстраивалась в что-то узнаваемое. Лёгкий вариант сонаты всё ещё звучал печально, но в нём было что-то утешающее. Белла слегка наклонилась к уху Гермионы, её голос стал чуть тише, как будто они делились тайной: «Здесь главное — не торопиться. Видишь? Каждая нота должна прозвучать до конца… даже если она тянется слишком долго и тебе хочется ускорить.» Гермиона кивнула, пальцы послушно двигались под её руководством. «И ещё…», — Белла задержала её руку на одной из клавиш, — «Иногда лучше сыграть тише, чем слишком громко. Слишком громкие звуки… привлекают внимание.» Она на мгновение замолчала, позволив нотам угаснуть в воздухе: «А внимание, как ты уже поняла, не всегда к добру.» Гермиона невольно взглянула на неё — и в глазах мелькнуло понимание. Белла чуть улыбнулась, но улыбка была натянутая, с привкусом боли. «Вот, видишь?», — она отпустила её пальцы, позволяя Гермионе самой извлечь несколько звуков, — «Даже простая мелодия может звучать… так, как тебе нужно.» Пальцы Гермионы дрожали едва заметно, но Белла не поправляла — просто стояла рядом, почти касаясь плечом, словно присутствием могла передать уверенность. Лёгкие аккорды «Лунной сонаты» заполняли комнату, не громко, но так, что каждый звук резал тонкой кромкой по натянутым нервам. «Хорошо…», — прошептала Белла, — «у тебя получается держать темп.» Гермиона чуть нахмурилась: «На самом деле, я просто… повторяю за тобой.» Белла едва заметно качнула головой: «Иногда в этом нет ничего плохого. Иногда… это единственное, что спасает. Повторять за тем, кто знает, куда идти», — и не думать, что будет дальше. Последние слова прозвучали почти как исповедь. Гермиона почувствовала, как в груди поднимается тяжёлая волна — то ли благодарности, то ли боли. «Белла…» — тихо сказала она, пальцы всё ещё лежали на клавишах. — «Спасибо…» Белла чуть склонилась, чтобы заглянуть в её лицо сбоку. «Не благодари. Я просто…», — она замялась, будто боялась договорить, — «…знаю, каково это, когда кажется, что ты больше не управляешь своей жизнью.» Они обе замолчали. Музыка продолжала звучать, но уже не была просто мелодией — в ней было что-то от их общего, невысказанного. И, пока последние ноты растворялись в воздухе, обе знали: эта тишина говорит больше, чем любые слова. Последние такты затихли, и Белла медленно убрала свои руки, позволив Гермионе остаться наедине с клавишами. «Продолжай», — тихо сказала она, почти шёпотом. — «Музыка… иногда держит нас на плаву лучше, чем люди. До скорого Гермиона, я постараюсь прийти на следующих выходных.» Она коснулась плеча Гермионы — лёгким, почти невесомым касанием — и отошла. Несколько секунд Белла стояла, будто раздумывая, что сказать ещё, но потом просто отвернулась и вышла, оставив за собой лёгкий запах духов и тёплый след присутствия.***
Гермиона осталась одна. Пальцы нерешительно нашли первые ноты — раз, другой. Мелодия распадалась, как стекло, рассыпаясь фальшивыми звуками. Она сбивалась, искала нужные клавиши, возвращалась назад, пробовала снова. И снова. И снова. В какой-то момент казалось, что за дверью всё ещё слышен шаг Беллы… но в комнате была только она и тихая, упорная, непослушная «Лунная соната», которая никак не хотела сложиться в целое. Мелодия всё чаще сбивалась, пальцы Гермионы неловко искали нужные клавиши. Она была так погружена в попытки сыграть, что не заметила, как за спиной стало холодно и тягуче. Девушка даже не услышала, как дверь за ней тихо приоткрылась, не почувствовала лёгкого скрипа пола под едва касающимися его шагами. Дьявол появился на пороге. Его походка была медленной и бесшумной, словно тень, скользящая по комнате — каждый шаг взвешенный, каждый звук приглушённый, словно он сам боялся потревожить зыбкую тишину. Он подходил не просто к ней, а внутрь её мира, где даже дыхание казалось слишком громким. В воздухе витала густая тревога, смешанная с каким-то затаённым ожиданием. Его фигура появилась в полумраке, но Грейнджер не обернулась — и даже не предполагала, что кто-то уже совсем близко. Она не заметила лёгкой, почти беззвучной поступи за спиной — не услышала, как тёмная фигура медленно и невозмутимо приблизилась к ней. Вдруг холодные пальцы ласково, но властно коснулись её рук. Она резко вздрогнула, сердце бешено забилось, лёгкий страх пронзил её до костей — словно чёрный лед заполнил грудь и душу. Его дыхание было тёплым, но слишком близким, и от этого становилось трудно дышать. Горячее тело склонилось над ней темной тенью прижимаясь слишком близко. «Позволь», — прошептал он низко, почти ласково, — «ты слишком стараешься, пытаясь загнать себя в цепи. Музыка — не пытка, милая. О пытках давай поговорим чуть позже.» Он осторожно направил её пальцы по клавишам, помогая сыграть нужные ноты, плавно, без нажима, как будто рассказывая безмолвную тайну. В этот момент её мир сузился до прикосновения его рук и звуков, которые вдруг перестали быть чужими. «Иногда», — добавил он, не отрывая взгляда от её пальцев, — «можешь позволить себе не бояться меня, Гермиона. Если будешь хорошей девочкой, я обещаю тебе не делать того, что напугает тебя.» Он держал её руки чуть крепче, чем требовалось, не причиняя боли, но так, чтобы она чувствовала каждое мгновение его власти. Лёгкое движение и её пальцы нажали нужную клавишу. Короткая пауза и он позволил ей самой продолжить, будто проверяя, насколько она готова следовать его темпу. Она пыталась сосредоточиться на музыке, но каждая его подсказка, каждый тихий выдох над самым ухом путал мысли и вызывал дрожь, которую она ненавидела в себе. «Видишь», — произнёс он мягко, но с оттенком насмешки, отводя ее волосы на плечо и опаляя нежную кожу горячим дыханием, — «у тебя получается, когда ты не сопротивляешься» Гермиона сжала губы. Она хотела вырвать руки, но тело предательски оставалось на месте. Это близкое тепло и тихий ритм его голоса притягивали, как запретная книга, страницы которой невозможно не открыть. «Вы… вы не должны так делать», — выдохнула она, едва слышно. Его пальцы на миг сильнее прижали её ладони к клавишам. «Я не должен?», — он произнёс это с таким спокойствием, что от него становилось ещё страшнее. — «Милая, тебе нужно привыкнуть: всё, что я захочу, — я сделаю» Она знала, что должна бояться. И боялась. Но вместе с тем в груди что-то предательски отзывалось на его прикосновения. Слабое, тёплое, от которого хотелось бежать и застыть на месте одновременно. Реддл чуть подался вперёд, так что тень от его лица упала на её плечо, и тихо добавил: «Не пытайся решить, что тебе чувствовать. Играй.» Её пальцы снова нашли нужную ноту, но теперь музыка звучала иначе — как будто в каждом звуке был спрятан её страх, и что-то ещё, о чём она боялась даже подумать. Он не убрал рук — наоборот, чуть сместил их, так что его пальцы скользнули по её коже, задержавшись на запястьях, будто проверяя, как там бьётся пульс. «Слишком быстро», — шепнул он так близко, что горячее дыхание коснулось её шеи вновь. — «Ты боишься… но в этом все-таки есть своя прелесть.» Его ладонь поднялась выше, легко, почти невинно, но с таким уверенны́м правом на её тело, что Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Он лишь поправил её плечо, заставив выпрямиться, но прикосновение было таким медленным, что в нём слышался приказ. «Ещё раз», — сказал он, и его голос стал ниже, мягче, но от этого только опаснее. — «Позволь мне…» Его пальцы переплелись с её, и они вместе ударили по клавишам. Он двигался слишком плавно, как будто убаюкивая, но в этой мягкости было что-то настойчивое, почти удушающее. «Видишь?» — его губы коснулись её уха. — «Когда ты отдаёшься ритму, всё становится проще.» Она замерла, ощущая каждое касание так остро, будто оно прожигало её кожу. Хотела оттолкнуть — но пальцы слушались только его. «Хорошая девочка», — прошептал он, и это прозвучало так, что Гермионе стало одновременно жарко и страшно. Реддл задержал её руки на клавишах, а сам чуть отстранился, но не ушёл — оставил её в полутени своего присутствия, будто проверяя, сможет ли она продолжить без него… или уже не сможет. Холодная ладонь легла ей на горло, не сдавливая, но держа так, что она едва посмела вдохнуть. Он чуть наклонил её голову, заставляя повернуться к нему, и кончиком пальца провёл от подбородка вниз по шее, так медленно, что каждый миллиметр прожигал. Гермиона едва не вздрогнула, но удержалась — и именно это, казалось, его забавляло. «Продолжай», — тихо велел он. — «Мне нравится, как ты звучишь, когда твои колени дрожат.» Пальцы Гермионы снова коснулись клавиш, и мелодия зазвучала. Она фальшивила, сбивалась, но всё равно продолжала играть, будто пыталась заглушить звук собственного сердца. Мужская ладонь сползла с её шеи на плечо, а затем вниз по талии, медленно, намеренно, пока не накрыла её острое колено. Он направил руку вверх, подталкивая к нужным нотам, будто обучал ее, но своими странными методами. Внутри девушки росло чувство, от которого хотелось отпрянуть и снова приблизиться. Она ненавидела себя за то, что не могла решить, чего боится больше — его прикосновений или того, что начнёт их ждать. Подол платья сантиметр за сантиметром поднимался вверх. Рваное дыхание царапало легкие. Пальцы на мгновение замерли и ее рука дернулась опускаясь вниз чтобы задержать его. «Продолжай. Играть. Гермиона», — четко и властно проговорил Реддл. Он не отводил руки, но её ладонь всё же упёрлась в его запястье, дрожащая и напряжённая. Взгляд его был холоден и жёсток, словно предупреждал: протесты бесполезны. Дыхание Реддла сбилось, но в его голосе не было злобы, скорее… какая-то болезненная искренность. Он наклонился ближе, чуть касаясь губами её шеи. «Гермиона-а-а-а… Гермиона-а-а-а… мне кажется ты чего-то так и не поняла», — шумный выдох. «Пожалуйста…», — взмолилась девушка, не смея повернуться. Тишина на миг растянулась, будто он нарочно давал ей захлебнуться в собственных словах. А потом мягко, почти лениво, спросил: «Пожалуйста что?» Он знал, что её голос дрогнет, знал, что в этом дрожании будет вся её беспомощность. Пальцы на её шее чуть сжались — не больно, но так, что сердце сбилось с ритма. Музыка снова сорвалась, нота зазвенела глухо и неправильно. Его губы скользнули ближе, к виску: «Я слушаю. Скажи правильно — и, может быть, я сделаю вид, что понял о чем ты просишь». Дыхание девушки стало рваным, будто воздух вдруг кончился. Сама мысль произнести то, чего он ждал, обжигала, и в этом было то мучительное противоречие: язык хотел промолчать, тело — выдать. «Пожалуйста… сэр», — её голос сорвался на шёпот, почти стыдный. Нота под её пальцами дрогнула, будто сама музыка замолчала, ожидая продолжения. Она набралась смелости и добавила торопливо, почти в спешке: «Не трогайте меня, сэр… позвольте уйти». Его ладонь не шелохнулась. Напротив — сжала чуть крепче внутреннюю сторону бедра, будто её просьба была не просьбой, а вызовом. Он тихо засмеялся у самого уха, низко и глухо: «Ты даже не представляешь, как мило это выглядит… когда ты просишь, а я делаю наоборот». Его пальцы снова направили её руку к клавишам, заставляя ударить по нужной ноте. «Играй, Гермиона. Я отпущу тебя когда мы закончим…». Вторая его рука скользнула по тонкой ткани нижнего белья. Он не спешил, был нежен. Пальцы невесомо погладили ее там, где недавно он причинил ей боль. Само ожидание становилось мучительнее прикосновения. Он медлил, будто наслаждался её внутренней борьбой больше, чем самой близостью. Гермиона резко вздохнула и сбилась на фальшивом аккорде. Музыка оборвалась, оставив в комнате тягучую тишину. Она знала, что он будет делать дальше. С замиранием сердца ждала, когда его длинные пальцы коснутся ее кожи, когда он с легкостью отодвинет ткань и станет еще на миллиметр ближе. Грейнджер снова дёрнулась, пытаясь вырваться из-под его ладони, но он тут же обхватил её запястье, сжал так, что стало больно. «Тише, милая» — прошептал он почти ласково. — «Ты же не хочешь, чтобы я стал грубым?» Девушка с трудом сглотнула, чувствуя, как дрожь поднимается от груди к горлу. «Я… не могу…» — выдохнула она, пытаясь отвернуться. Его пальцы скользнули по её щеке, заставляя повернуть лицо обратно. «Можешь. И будешь.» Он наклонился ближе, так что его дыхание щекотало её кожу: «Проведем небольшой эксперимент, дорогая. Относись к этому проще. Я всего лишь хочу кое-что проверить.» Её пальцы снова легли на клавиши, но теперь играла уже не она — играл он, направляя каждое её движение, каждую ноту. Его пальцы на её промежности стали почти невесомыми, как будто он действительно только учил — терпеливо, методично, без спешки. Музыка зазвучала снова: медленная, тягучая мелодия… Он шептал у виска: «Вот так… правильно… ты ведь умная девочка. Учись слушать не только ноты… но и меня». Мужская ладонь под юбкой скользнула глубже — уже без предупреждения развела ее ноги шире, но и без резкости. Кончики пальцев коснулись обнажённой кожи бедра, чуть сжали — и замерли. Будто ждал: дернется ли она снова? Осмелится ли? «Ты боишься не прикосновений… Ты боишься того момента… когда перестанешь их бояться» Дьявол тихо рассмеялся — хрипло, почти ласково. «А может… уже не боишься?» В этот миг его губы коснулись её шеи — один поцелуй. Лёгкий. Как испытание. «Играй дальше… ты же не хочешь чтобы я тоже перестал играть?» Мелодия нарастала, тяжёлая, почти гипнотическая. Он прижался губами к её виску, шепча в такт музыке: «Вот и всё… не надо думать. Не надо бояться» Рука медленно скользнула выше — уже без паузы, без вопросов. Ткань белья отодвинута одним движением пальца: лёгким, почти невесомым прикосновением. Но пальцы застыли, как будто не решаясь коснуться ее. «Смотри на клавиши… и не смей отводить глаза». Реддл замер пытаясь прочувствовать напряжение её тела — ждал сбившегося дыхания, судорожного вздоха… и получил это. Девичьи пальцы дрогнули на ноте — фальшивый звук повис в воздухе. «Опять», — прошипел он у самого уха. — «Играй правильно… или начнём заново». И вдруг его голос понизился до хрипоты: «Ты ведь хочешь быть правильной?.. Моя хорошая девочка…» Он прикусил мочку её уха — коротко, остро: «Играй…». Гермиона зажмурилась, едва сдержав тихий стон, и пальцы её снова ударили по клавишам. Но руки дрожали — мелодия рассыпалась на обрывки, ноты тонули в её сбившемся дыхании. «Не так…», — его шёпот скользнул по коже, и ладонь все еще удерживающая ткань белья резко дернула его, заставляя натянуться. Отводя его еще дальше. — «Я сказал — правильно». Гермиона всхлипнула, вдавив пальцы в клавиши: «Я стараюсь… пожалуйста…» Том наклонился, кончиком носа коснулся её шеи, вдохнул её запах и ухмыльнулся так близко, что она ощутила движение его губ. «Старайся сильнее.» Резкий выдох у её шеи — и он вдруг замер, пальцы всё ещё вплетены в ткань, дыхание ровное, почти ласковое. Тело Гермионы застыло в ожидании. Прохладный воздух касался ее разгоряченной оголенной кожи. Но дьявол не смел прикоснуться. Словно ждал пока она сама попросит или заслужит. А потом с его уст сорвалось — мягкое, обманчиво спокойное: «Ты не стараешься… Я хочу слышать музыку… чистую… без сопротивления». Мягкие губы коснулись уголка её рта — не поцелуй, а угроза. «Отпустите. Пожалуйста…». Рука скользнула выше, отпуская натянутую как струна ткань. Палец медленно провёл линию по внутренней стороне бедра, останавливаясь в миллиметре от того места, где она больше всего ждала и боялась прикосновения. «Слышишь этот аккорд?.. Глубокий… тёмный… мой». Он прошептал прямо в губы: «Начни с него. Или я начну за тебя». Гермиона резко вдохнула, пальцы почти сорвались с клавиш, но всё же извлекли нужный аккорд — низкий, гулкий, словно эхо его слов. Он усмехнулся, не убирая руку, оставляя её в мучительном ожидании. Водя пальцами по кромке ткани. Но не касаясь там, где теперь было неимоверно горячо. Девушка зажала губы, боясь, что сорвётся всхлипом, и всё же продолжила. Музыка рвалась из-под дрожащих пальцев, то обрывалась, то вновь оживала. Реддл совсем невесомо коснулся влажного пятна на ее белье и всего лишь раз провел по нему пальцем, наклоняясь ближе: «Хорошая девочка… но если собьёшься ещё раз придется тебя наказать». Его дыхание скользнуло по её щеке, и Гермиона поняла, что следующая нота даётся ей тяжелее, чем все предыдущие — потому что теперь каждая ошибка могла стать ему поводом. Она чувствовала тепло его пальца — осторожное, почти нежное движение, словно игра, а не пытка. От этого прикосновения у неё сбивалось даже не дыхание, а сердцебиение. Пальцы двинулись чуть выше, к самой чувствительнейшей точке её тела, и Гермиона задохнулась прямо на полутоне, забыв, как играть дальше. Её голова непроизвольно запрокинулась, губы слегка приоткрылись, а тело выгнулось, будто тянулось к прикосновению, которое так хотелось ощутить ещё и ещё — но Реддл уже отстранился, оставляя её в ожидании… «Лучше… так лучше, милая…» Он положил руку на её ключицу, как на тёмные клавиши, мягко надавил — и всё её тело откликнулось на прикосновение легкой дрожью. Длинные пальцы скользили по обнажённой коже ниже — под тонкую ткань платья, натягивая её, чтобы ткань легла плотней. «Продолжай…» — его горячее дыхание коснулось шеи. «Да, сэр…» Он медленно оглаживал ключицы — едва касался кончиками пальцев, словно изучал каждую деталь, каждую впадину, каждую нежную точку, которая отвечала легкой реакцией — чуть сбившимся дыханием, едва заметным подрагиванием. Реддл отодвигал платья всё дальше. Тёмная тяжесть его взгляда не отрывалась ни на миг, он следил за ее реакцией, словно это была та музыка, что сама играла внутри него. Гермиона начала задыхаться — воздух уже не поступал в легкие так просто, как раньше: она вдыхала его небольшими порциями, и голова кружилась от недостатка кислорода. Она едва могла держать глаза открытыми и видела лишь «дьявола» — темное пятно лица, наклонённого над ней, и глаза — холодные, глубокие. Реддл стоял слишком близко, и от него исходили волны горячего воздуха, заставляющие кожу покрываться мурашками. Том наклонил голову ещё ниже. Дыхание обжигало кожу на ключице, горячо скользнуло в ложбинку над грудью, и у Гермионы совсем перехватило дух. Затем Реддл запустил пальцы в волосы у нее на затылке, чуть сжимая пряди, и легонько потянул голову назад. Теперь её лицо оказалось прямо перед его лицом, близко настолько, что она могла даже почувствовать его дыхание ртом — горячим, сбивчивым. Дьявол не отрывал взгляда от ее лица, он словно изучал её черты своими черными бездонными глазами, а пальцы не переставали скользить по тонкой ткани платья. «Ты дышишь неправильно, — прошептал он, губами почти касаясь её рта. — Слишком быстро… слишком часто». Его пальцы на затылке сжались сильнее — не до боли, но так, чтобы она почувствовала контроль. «Нужно медленно… как нота… тянись…» Он провёл большим пальцем по её нижней губе, замер на мгновение. И она ровно вдохнула. «Вот так… да… именно так ты и должна звучать». Гермиона дернулась, словно невольно тянулась к нему, но глаза её оставались широко раскрыты, полные смешанных ощущений. Реддл посмотрел на неё снизу вверх, словно проверяя, насколько глубоко она прониклась этим моментом. Лёгкая, лукавая улыбка скользнула по его губам — он видел, что желание горит в ней, но позволил себе быть хозяином ситуации. Дьявол отступил. Медленно. Оставляя несколько сантиметров между ними, пока её пальцы всё ещё дрожали, пытаясь удержать равновесие. Том наклонился чуть вперёд, губы коснулись её лба в мягком целомудренном поцелуе, и в этот момент весь напряжённый танец прикосновений, команд и сопротивления закончился. «На сегодня достаточно. Я думаю у тебя определенно есть талант, дорогая». Он отступил, оставив её наедине с дрожащими пальцами и застывшей мелодией, которая всё ещё звучала в воздухе, но теперь без его участия. «Увидимся за ужином», — сказал он тихо, с игривым блеском в глазах, и шагнул прочь, оставив Гермиону с дрожью в руках и лёгкой улыбкой на губах. Комната опустела, но воздух всё ещё казался нагретым его присутствием. Гермиона оперлась на край фортепиано, пальцы ещё дрожали, словно музыка внутри неё не остановилась, хотя клавиши молчали. Она сжала руки в кулаки, закрыла глаза и вдохнула глубоко, пытаясь вернуть себе контроль. Внутри пульсировало странное сочетание облегчения и тревоги, желание и страх переплетались, оставляя послевкусие того, что только что произошло. И где-то на грани сознания осталась его улыбка. Лукавая. Наглая. Дьявол ликовал. На ужин Гермиона не вышла.
