Рука помощи.

      Когда на твоих плечах возложена самим собой невероятно тяжёлая миссия, ты все равно рано или поздно устанешь. Не важно, что ты разительно отличаешься от обычных людей: можешь быть выносливее, умнее, хитрее, иметь сверхспособности за гранью разумного мира. Рано или поздно придётся остановится. Сказать самому себе: хватит.       Дафак прикусывает губу, опираясь одной рукой на стальную платформу с кучей проводов и разворошенной техники. Даже стоять на ногах не было уже никаких сил, а сделать шаг кажется совершенно невозможным. Мышцы каменные, непослушные, изредка сводимые болезненной судорогой. Пряжка ремня болтается и звенящим звуком раздражает и без того натянутые до предела нервы. Другая рука в рваном ритме двигается по стоящему колом члену.       Как давно он не бывал в такой отвратительной ситуации?       Каждый раз становилось просто невозможно, напряжение копилось, множилось, и становилось попросту невыносимым. Ещё сильнее на него давило жалкое и бессмысленное одиночество. Дафаку порой казалось, что он попросту забывает как это правильно делается, хотя справедливости ради: он не из тех людей, которые занимались подобным по поводу и без. Для него это редкая и мерзкая необходимость, слабость и ничтожность. Вместо того, чтобы разрабатывать стратегии на непредвиденные обстоятельства, выполнять свою роль или следить за своими подопечными, Дафак остервенело дрочит, рыча от досады. Ни наслаждения, ни облегчения — ни-че-го.       Камерамен безучастно стоял в дверях уже минут десять, если верить хронометру, наблюдая за куратором. Сопоставляя данные из сети и происходящее перед ним, он пришёл к выводу что это было не совсем похоже на одно и то же действие. Иначе почему человек не испытывает облегчения?       Лишённому подобных чувств агенту стало крайне любопытно. Дафак в принципе всегда вызывал интерес хотя бы своим происхождением — единственный человек в этом мире, как никак. Уже потом своей необычностью — из всех перерытых феноменов он бы мог сравнить это с магией, но разве она существует? Возможно, он просто проекция в их числовой модуляции. Слишком реалистичная.       Звуки, что издавал Дафак, не поддавались никакому объяснению и пониманию. Камерамен придирчиво оглядывал сгорбленную спину мужчины и руку, которая то замедляла свои движения, то ускоряла. И так раз за разом. Уже тринадцать минут. А сколько прошло времени до его прихода?       Дафак, будучи уверенным в своей безопасности в своём личном бункере на отшибе, совершенно не использовал свои «способности» для выявления опасности тут. Ему даже не за чем было следить за своими подопечными — те верили ему и подчинялись беспрекословно. И сейчас, глухо застонав, он сжал ладонь на члене крепче, большим пальцем размазав каплю предэякулята по всей набухшей головке.       Нестерпимо хотелось кончить. Жаль — разрядка так близка и далека одновременно.       Камерамен отмирает, решает все же предложить свою помощь, хотя в такого рода помощи Дафак вряд ли был заинтересован. Не от ходячей кучи микросхем и металла. Агент взвешивал все «за» и «против», проводил в процессоре вычисления и возможные исходы ситуаций, в некоторых из которых его от испуга убьют разрядом тока. Но видеть своего человека таким жалким и подавленным — невыносимо.       Программа, кажется, даёт сбой, что-то в глубине системы плещется подобно «чувствам», которых у него — у всех ему подобных, — никогда не было и не будет (возможно). Тяжелые шаги машины отчётливо слышны среди тихого гула терминалов и хриплого, сбитого дыхания человека. Дафак замечает постороннего лишь тогда, когда к нему почти прижимаются со спины. Он вздрагивает, на мгновение растерянно выпускает изнывающий член из ладони, пока на лице мелькает несколько непонятных гримас для камерамена. Агент их не может понять из-за слишком широкого спектра — такого на лице куратора он ещё ни разу не видел.       — Лакки? — Дафаку нравится это прозвище. Сколько бы ни следил за этим камераменом, он каждый раз убеждался что тот реально удачливый малыш. Мало кто из них знает, что их смерть — временная, что каждый из них это просто одна сложная программа с архивацией в общее облако, которое он, как создатель, бережно хранит. Его подопечные особый случай. Потому что они «личности». Возможно немного глуповатые как дети, и совершенно медленно прощупывающие эти самые свои личности и возможность чувствовать.       Лакки кладёт камеру на чужое широкое плечо, слегка касаясь корпусом разгоряченной кожи лица, и одной рукой придерживает за мягкий бок, стараясь не переусердствовать с силой сжатия. Человек в его руках кажется чем-то диким, иррациональным. Неправильным. Весь Дафак какой-то неправильный: не совсем человек, не совсем живое существо, не совсем идеальный. Нет, не так: вообще не идеальный. Но от того и безмерно интригующий, будоражащий электронные цепи, систему, процессор. Каждый агент создан по подобию человеческого мужчины (редкий случай женщины), но в отличии от стандартных моделей для каждого типа агента, Дафак даже тут отличался от всех. Потому что он чуть шире стандартных агентов, ростом почти с камераменов, безмерно мягкий и тёплый. Потому что в отличие от всех машин в этом проклятом мире он больше всех подходит под определение «живой».       Другая ладонь агента накрывает истекающий член, осторожно его сжимая и на пробу делая слегка топорное движение. Дафак не успевает излить своё удивление-возмущение дальше — сипло вздыхает, откинув голову на так удачно подвернувшейся чужое острое плечо. Лакки считывает состояние мужчины, старается двигать кистью более плавно, что совсем не сопоставимо с ним. Процессор прогоняет миллион статей и видеоматериалов в фоновом режиме, и камерамен подбирает наиболее оптимальный вариант, вновь двигая ладонью по всей длине, слегка сжав кончик. Дафак издал приглушённый полу стон.       Ему, в сущности, не с чем было сравнивать — в свои молодые годы он не застал вечеринок, куража с девчонками и пьянок. Дафак вспоминает, как угробил свою жизнь во имя единственной цели, и теперь тщетно пытается все исправить. Война сожрала его до дна, и сейчас от возможности банально прижаться к кому-то спиной и выдохнуть от облегчения казалось чем-то сродни Рая. Движения механической ладони наращивают темп, ласки становятся более продуманнее, откровеннее и, как бы странно не звучало, искреннее. Дафаку начало казаться, что все это уже не просто попытка помочь глупому и убогому существу из плоти и крови, а чем-то личным. Интимным.       Лакки увлекается, ласкает истекающую предэякулятом головку пальцем, размазывает все это по всей длине, сжимает у основания и совсем немного уделяет внимания поджавшимся яичкам. Дафак, кажется, вот-вот рухнет, но камерамен ловко перемещает руку с бока, обхватив податливое тело и прижав к себе. Губы припухли от того, что их без конца прикусывали и мусолили столько времени, голос хриплый и надломленный — уставший. Дафак двигает бёдрами на встречу чужой руке, чувствуя как наконец-то накатывает долгожданная — будь она проклята тысячу раз! — разрядка.       Лакки не сразу прекращает движения, когда мужчина затрясся с громким облегчённым стоном. Белёсые капли брызгают на стальную платформу, капают на ладонь в кожаной перчатке, и кажется Дафаку что этот оргазм какой-то катастрофически болезненный, но такой необходимый. Камерамен с интересом фиксирует картину снизу, решая заархивировать это куда-нибудь поглубже. Быть может у него и нет тех же самых чувств пока что. Но Дафака он считает искренне забавным экземпляром вымершего вида.       Облизнув разом пересохшие губы, мужчина позволяет себе полностью повиснуть на камерамене позади, пытаясь перевести дух.       — Спасибо, — выговаривает он лениво и тихо, ему казалось что как только вся эта эйфория растворится, ему станет безмерно стыдно перед искусственным интеллектом.       — Рад был протянуть руку помощи, — безэмоционально отозвался Лакки, и Дафак едва удержался от фырканья. Камерамен наверное не понял, что своим фразеологизмом подчеркнул двусмысленность ситуации.