Prinzessin

      Если бы у Бога появилось сердце, кто бы в нем поселился? Человеческое дитя, что в поисках правды готово разорвать на себе грудь, лишь бы заселить ее крупицами истины? Истец, проходивший мимо запылившихся сводов законов и правил, находивший в книгах лишь жертву? Путник, в пустыне охранявший долину, райский сад неугомонных детей?       Может быть, я?       Принцесса, за голос героя преподнесшая крылья, душу и тело, взамен на прощение и время? В монастыре шепот ее имени пробегает по лампам, догорают свечи от ее шагов, стихают молитвы во имя ее тишины. Нет, не в этом человеке скрыта правда. За ней — тайна, разгаданная чужими устами, пробивающая новые стены небытия. В сложенных руках бьется птица неугомонности и недоверия, и, не находя выхода, погружается в разорванную грудь, где истина — последняя ступень веры.       Лампады с шумом разбиваются о холодны пол, в сердце Бога — не человек. В сердце человека — Бог.       Мягкий свет пробирался сквозь высеченные витражи.       В церкви как всегда пахло сухим воском и божьим таинством. Девочки, в основном до 14-ти лет, шептали слова молитвы, опустив маленькие накрытые головки. Не зная иной жизни, они тонкими устами произносили слова благодарности, надежды и любви к ближним своим, окружающих их в сестринском доме и за пределами его стен.       Три года назад, когда мне самой было четырнадцать, я попала в монастырь как пойманное в степи животное на цирковое перевоспитание. Много чего произошло, но кое-что остается неизменным — имя. Множество послушниц после наступления совершеннолетия принимают постриг и отказываются от связи с внешним миром. В их души вживляют чистое от греха имя, обозначающих новую жизнь и следующий этап в религиозном обществе. Утрата старого имени знаменовала собой новое рождение, сулящее покаяние и избавление от грехов. К принявшим обет оказывается больше уважения, чем к другим сестрам, но в их список дел добавлялась большая ответственность в повседневный быт.       Старшие сестры постоянно склоняли нас на полноценное монашество, особенно это касалось меня. Для монастыря я стала лакомым кусочком большого святого пирога — принцесса, выросшая в роскоши и среди знати, вкусившая плоды богатства и желания, могла стать ключиком к власти среди женского образа в общине веры.       До сих пор все решают мужчины, монахи, Папа Римский, где же место женщины в заданной иерархии? Хотя в манхве этот вопрос не раскрывается, на деле все обстоит гораздо сложнее и запутаннее. Каждый и каждая жаждет власти по собственным соображениям, далеких от благих знамений, среди которых, очевидно, власть. Склонение меня на сторону церкви сулило целый прилив возможностей, в частности — поддержка имперской семьи, а это уже большая честь во имя женского верования.       Смогли бы женщины обрести голос, если бы я встала на их сторону?       Возможно.       Как жаль, что мне все равно. Предвзятая святость никак не соотносилась с вечными свиданиями с плетью, искалеченными от тяжелого труда руками и болеющего от голода желудка. Каждый раз, когда я задумывалась о вере, мне напоминали о моем настоящем месте. Где я уже давно не была принцессой.       Я была сестрой Рэнейт. Постоянно проводившая в библиотеке время сестра Рэнейт, помогающая больным сестра Рэнейт, готовая выйти на ночную службу сестра Рэнейт. Молчавшая сестра Рэнейт, произносившая только слова молитвы сестра Рэнейт. Чувствуете лицемерие? Ты — принцесса, поэтому важна нам, но ты — сестра, что должна забыть о прошлом. Даже удивительно, что для кого-то я была действительно сестрой, а не подстилкой под мнимое следование по пути просвещения и обретения голоса Бога в собственном сердце.       Три года длились слишком долго, чтобы я могла сказать, что ничего не изменилось. Что-то пришлось похоронить, что-то найти, а что-то достать из глубин подсознания и построить новый мост между реальностью и вымыслом. Помните? Сестра Рэнейт всегда послушна, кротка и неприхотлива.       У сестры Рэнейт нет ушей, нет глаз, нет голоса, но вот незадача — она все слышит, все видит, обо всем знает. Ваша драгоценная сестра Рэнейт только кажется слепой, глухой и немой. Она берет в руки нити и вышивает из них ловушки, которые вы никогда не увидите, никогда не прощупаете, но они настигнут вас в самый неподходящий и страшный момент.       Да, Рэнейт?       За три года ты сделала здесь все, что могла.       — Сестра Рэнейт, завтра за вами приедет дворцовая карета. Готовьтесь к отъезду. Да благословит вас Господь и пусть принесет Он в вашу душу покой. — матушка покрестила меня.       Я молча кивнула, поклонилась и вышла из комнаты. Проходя около каменных стен, невольно задумалась, уж не буду ли я скучать по этому убежищу из мирских страхов и удовольствий? Не коснулось ли моей души искупление, не жажду ли я остаться здесь еще хотя бы на один день?       Передо мной сверкала икона святой Марии. Ее золотое лицо сверкало под мутными просветами солнца, пробивающимися сквозь осколки камней. Мягкая улыбка проходила сквозь душу, словно вымаливая у тебя внутренний покой.       Сколько всего ты запечатлела, сестра?       Ты видела меня голодающую, избитую, умирающую. Но никогда — агрессивной. Почему я так и не испытала гнев к тебе? Почему мое сердце так и не пропиталось ядом к религии, хотя одна из стадий принятия — разжигающее глаза злоба? Кажется, что отрицание этой эмоции стало моим проклятием, потому что я так и не смогла до конца ни простить отца, ни заморозить фамилию в морозилке, дабы потом ее отогреть, ни убедиться в собственном атеизме.       Если никого нет, то кто подвергает наши тела такому страданию, во имя чего или кого? Неужели мы за просто так расшибаем лбы под пустым кровом, где нас ожидает только вечная мерзлота и темень?       За всеми этими словами, рассуждениями, верой, скрывается ли фигура святого Отца? Протягивает ли он мне руки, чтобы я сжала их в холодных ладонях, или глядит со спины в ожидании оклика?       Рэнейт, дорогая Рэнейт. Очнись. Пора вспоминать.       Тебя зовут Рэнейт фон Баден Бисмарк, ты принцесса, у тебя есть два старших брата. Нет, один из них младший. Их зовут…       Тихо, секунда за секундой. Протухшие гнилью воспоминания скользят по выжженному листу, пропитывая смывшиеся буквы новыми чернилами.       …Теобальд и Летран. У тебя есть друзья: Сури, Джереми, Нора. Нет, они не друзья. Они ненавидят тебя…       Чем дальше ты погружаешься в прошлое, тем жестче будет ожог после соприкосновения с настоящим. Весь груз, что ты утопила три года назад, потянет тебя на дно. Лишь бы ты осталась здесь.       … Три года назад ты попала сюда после того, как спасла Нору. И все для того,       И все для того,

чтобы ты осталась здесь.

***

      — Приветствуем Ее Высочество Рэнейт фон Баден Бисмарк!       Дверь кареты открылась. Мне подали руку, чтобы я смогла аккуратно спуститься. Жаркое солнце обливало побледневшую кожу теплом, напоминая, как должен выглядеть обычный день на свежем воздухе. Обнаженное тело скрывало белое платье с длинными рукавами, оно неудобно развевалось по ветру и оголяло щиколотки. Я подняла голову и встретилась глазами с отцом, стоящим вдалеке. Опустив взгляд, мои ноги медленно повели меня по украшенной белыми камнями дорожке. С обеих сторон выстроился стройный ряд рыцарей, отдающие дань уважения и с торжеством приветствующую потерянную лилию империи.       Пахло розами. Повсюду стояли вазы с моими любимыми цветами, украшенные новыми, неизвестными мне растениями, которые наверняка привез за собой брат. Свежий воздух морочил мне голову и возвращал твердость духа после душных помещений монастыря. Неужели так и ощущается приезд домой? Или так ощущается расставание с домом?       Дойдя до конца дорожки, я остановилась, не поднимая головы.       — Добро пожаловать домой, Рэнейт. Как себя чувствуешь?       — Благодарю Ваше Величество за такой теплый прием. Я рада вернуться в родные стены, дабы чтить Вас за доброту, что Вы оказываете для имени моего.       — Я надеюсь на это. — голос отца сухой, как после простуды. — Ступай к себе, ты устала после долгой дороги.       Кивнув, все так же не поднимая головы, я последовала в старую клетку, где могла впервые за долгое время обрести ночной покой и проспать столько часов, сколько требовали глаза.       Хотя, конечно, этой ночью меня ждет кое-что поважнее сна.

***

      — Эй. — Теобальд тихо позвал меня.       Я обернулась и увидела старшего брата, стоящего рядом с Летраном. Они стояли у входа в сад. Их лица были скрыты за ночным освещением, поэтому я не могла их разглядеть, но что-то из голоса Тео мне подсказывало, что в их глазах собираются слезы. Может, это потому, что я сама была на грани?       Шум стекающего водопада не заглушал твердого и волнительного биения сердца, которое усилилось в десятки раз после давно забытого голоса. Я чувствовала, как дрожат губы, как начинает потряхивать руки. Прошло несколько секунд, прежде чем из моих уст вышел тихий ответ:       — Эй…       Летран, видимо, не выдержав такого напряжения, молча подбежал ко мне и припал к коленям, спрятав в них лицо. Теобальд медленно подошел и встал прямо передо мной. Теперь я могла отчетливо увидеть их растворяющиеся в печали глаза, их повзрослевшие тела, услышать совершенно другие тембры дыхания.       — Ну, как вы тут без меня? — я положила одну руку на голову младшего брата и протянула Тео другую. — Безобразничали?       Теобальд сначала дрожащими пальцами разглядывал протянутую ладонь, нежно поцеловал ее, а потом всхлипнул и притянул ее к лицу, сильно сжав. После этого движения мы втроем заплакали как три младенца-близнеца, впервые встретившиеся после очень долгой разлуки. Впрочем, эти слова ведь недалеки от правды, да?       — Рэнейт, это…       — Да, Летран, это я.       — Что это вообще было? — Теобальд нахмурился сквозь слезы. — Почему ты даже не попрощалась?       — Мне не дали, Тео. — пальцы брата собирали мои слезы. — Это было небольшим путешествием, но я вернулась.       — С тобой хорошо обращались? — Летран поднял голову.       — Все в рамках приличий веры.       — О, Боги… Рэнейт, сколько тебе пришлось пережить, пока нас не было… — Теобальд вздрогнул, а потом положил голову мне на плечо. — Боги, Рэнейт, пока тебя не было, я…       — Я знаю.       — Рэнейт, мы так… тебя так…       — Я понимаю.       — Ты ведь больше… никогда?..       — Никогда.       Крепко обвив братьев руками, я поцеловала обоих в макушку и растворилась в теплых объятиях, которым меня одарила судьба после долгого одиночества и тишины. Слушая эти всхлипы, чувствуя родные тела, ощущая их эмоции, я, наконец, могла почувствовать, что вновь живу.       Оставим нас втроем наедине.

***

      — Я понимаю, что далее мне обо всем расскажут учителя, но что произошло за эти три года?       Мы с Теобальдом прогуливались по дворцу и наслаждались временем друг с другом. Солнце предвещало жаркое лето, поэтому на наших телах были легкие наряды, защищающую кожу от судьбы испеченной заживо птицы. Натянув шляпку, я иногда поднимала ее над нашими головами, чтобы защитить Теобальда от солнечного удара. В этом мире он старше меня, а таких банальных вещей не знает. Братья не меняются.       — Вам ничего не рассказывали? — Теобальд с удивлением поднял голову. — Вообще ничего?       — Считается, что новости из мирской жизни могут потревожить живую душу. Она должна находиться в постоянном покое, дабы услышать голос Господа из собственных глубин.       — Ты начала говорить как кардинал Ришелье.       — Я была, есть, буду его лучшей ученицей. Смирись.       — Переживу как-нибудь. — брат усмехнулся. — После твоего отъезда много чего поменялось. Семья Нойшванштайн и Нюрнбергов сильно сблизилась, их семьи практически неразлучны. Сури стала частой гостьей Ее Величества Императрицы.       — На какой почве они сблизились? — я взяла Теобальда под руку.       — Сури демонстрировала большие успехи в управлении, там и закрутилось. Я не особо вдавался в подробности. Кажется, иногда какие-то люди просто должны встретиться и стать друзьями. — он посмотрел на меня. — И императрица, и Сури — несчастные матери, общих тем для разговора уже достаточно. — Теобальд накрыл своей ладонью мою руку.       Значит, какие-то сюжетные переплетения из манхвы все-таки остались. Интересно, какая история стоит за этими отношениями?       Узнаю ли я когда-нибудь?..       — Нора так и не отозвал помолвку после наступления совершеннолетия, кстати. Меня это ужасно бесит. — брат застонал.       — Уверена, что за этим стоит благоразумный ум Сури.       — Ты так и собираешься остаться его невестой?       — Убей меня. Вскоре мы разорвем помолвку.       — Как? Все-таки вырежем ему язык? — Тео наигранно улыбнулся.       — Жестокий, жестокий человек! Нет, конечно. Есть одна вещь, которую я могу сделать.       — Что-то секретное? — брат удивился.       — У меня нет от тебя никаких секретов.              — Не ври.       — Вру.       — Так, у меня дежавю…       Я засмеялась, и мы продолжили прогулку под общие шутки, новости и наивную тишину.       Впереди нас ждало празднование Дня Основание Империи. Я практически достигла предела своей осведомленности — дальнейшая арка основана на Шесс Хаусе, которую мне не удалось охватить до конца. Придется следовать зову разума и импровизировать в большинстве случаев, чтобы не сделать нынешнюю ситуацию еще хуже. Хотя, кто знает, может, никакого азартного клуба вовсе нет?       В конце встречи я посмотрела на Теобальда, удаляющегося по своим делам. Его фигура постепенно растворялась между столбами дворца.       Братец, ты ведь не впутан в эту историю?              Пожалуйста, Господи, если у тебя есть сердце — посели в нем нашу семью, и я сумею возблагодарить тебя

за твою щедрость.