Prinzessin

      Нити. В греческой мифологии существуют Мойры — дочери Зевса и Фемиды, определяющие жизненный путь каждого человека от рождения до самой смерти. Клото прядет нить, Лахесис отмеряет длину, а Атропос перерезает ее. Религия относит греческую мифологию к язычеству — ложной вере, что противостоит Божественному Откровению. В итоге Мойры, сестры, что тысячелетиями выполняли свою работу, в один момент обрели статус греховного идолопоклонства, а людей, что верили в них, обвинили в попытке отхода от ответственности за свои деяния. Сестры попросту стали неудобными, неправильными, несовершенными.       Нити окружают мифологию повсюду. Прядильщицы времен Древней Греции считались образцом сакрального женского искусства. В Японии существует Красная нить судьбы, символизирующая невидимую связь между родственными душами. Символом спасения считается нить Ариадны — путеводная нить, которая помогает найти выход из неразрешимой ситуации.       Вышивка в церкви — древнейшая традиция оформления богослужебных одеяний, у нее есть собственные каноны и правила. Это не искусство, это служение Господу, символизирующее глубокую связь с Богом через символы. Когда мы берем в руки полотно, то должны понимать, что несем ответственность не за жизнь, это все-таки забота Мойр, а за послание, что мы оставляем, ведя иголкой по ткани.       Я смотрела на чистое черное одеяние Кардинала Ришелье и пыталась найти хотя бы потухший след от женской руки, но, увы, все четно. Это было пустое полотно, символизирующее простоту и чистоту веры человека, готового с головой погрузиться в мудрости Ватикана.       — Как прошло Ваше обучение в монастыре?       Кардинал предложил провести занятие на свежем воздухе, чему я не смогла воспротивиться. Знойная жара изводила кожу, нахождение в даже хорошо проветриваемом помещении превращалось в пытку. Мы сидели недалеко от дворца и готовились к первому занятию после моего возвращения.       За три года он практически не изменился. Стал только чуточку выше и плечистее, взгляд как был мертвенно-безразличным, таким и остался. На груди неизменно висел толстый серебряный крест. Свет изредка падал на металл украшения и разбрасывал зайчиков на деревянный стол.       Странно осознавать, что именно этот мужчина — один из из главных претендентов на место Евгения III.       Не думайте, что у меня такая хорошая память на подобные вещи из манхвы, далеко нет. Женский монастырь — вторая народная газета. Собирать в нем информацию о текущем положении церкви было гораздо легче, чем во дворце. Стены постоянно сквозили эхом от слухов и всевозможных скандалов, девушки прятали под туниками секреты ровно до первого настороженного взгляда.       С принцессой, конечно, никто связываться не хотел, но в какой-то момент я превратилась в глупую, глухую и немую сестру Рэнейт, поэтому проболтать очередную нелепость перед моими закрытыми глазами стало не так страшно. Наивные, слепые послушницы.       Ночные шепоты рассказали о главных претендентах на место Папы Римского: Кардиналы Мейснер, Вурст и Ришелье. Первый пользовался длительной поддержкой монастыря Святой Марии — написанные нашими руками иконы и сотканные одежды чаще всего отправлялись в церкви по просьбе именно Мейснера, реже — Вурста, совсем редко — Ришелье.       Кардинал Ришелье. Его репутация была… поразительной. Слухи о нем не распространялись даже через самые болтливые и неосторожные умы, старшие сестры предпочли вычеркнуть его имя из любых упоминаний, и только матушка изредка напоминала о его существовании. Приходилось собирать крупицы информации из брошенных в воздух настырных взглядов, задействовать интуицию и логику. Мне нужно было понимать нынешний расклад его дел.       Неосторожные, неопытные девочки первое время любили называть Ришелье дерзким женоненавистником, но именно по его просьбе для монастыря были организованы дополнительные учения по точным наукам. Наш сестринский дом получил должную финансовую поддержку Ватикана вскоре после моей ссылки, и я сомневаюсь, что это было простой щедростью Совета. Я лишь предполагаю, но, кажется, церковь пыталась завоевать мое расположение.       Что-же это, человек, имеющий такие кардинальные взгляды на положение женщины в религии, начинает заниматься развитием образования среди послушниц по доброй воле? Я обнаружила эту нить и проследовала за ней в первую же секунду, как она засияла в дверном проеме.       Вы считаете меня настолько глупой, Ваше Высокопреосвященство?       — Я благодарю Всевышнего за возможность получить те ценные знания и мудрости, что открылись мне на святом пути. Его Величество император позволил мне пройти через испытания, открывшие мне глаза на истинное положение Бога в наших и странствующих душах.       Ришелье внимательно осмотрел мое лицо. Прежде чем открыть книгу, он молча кивнул, будто обдумывая что-то.       — Монастырь Святой Марии всегда славился серьезным подходом к обучению самых преданных послушниц. Вы всегда блистали острым умом и, надеюсь, стали образцом для многих юных учениц. С Вами хорошо обращались?

— Я умоляю вас, Господи, я все сделаю, отпустите меня. Я готова на все, только отпустите меня, не ломайте меня, я молю вас.

      — Все в рамках веры. — я улыбнулась. — За три года в моем сердце выросла только глубокая благодарность и привязанность к старшим сестрам. Все их уроки были во имя моего блага и во благо моего будущего. Я очистилась в собственных мыслях и буду помнить каждую секунду, проведенную с Матушкой за общей молитвой.

— Я буду делать все, что захотите, только отпустите, закончите это, ну прошу вас. Ну пожалуйста, я прошу, я умоляю вас.

      — Я выражу письменную благодарность монастырю. — Ришелье безразлично вернулся к пожелтевшим страницам. — Готовы ли Вы начать?       — Кардинал Ришелье, позвольте спросить.       Он посмотрел на меня. Черные, бездонные глаза, уставшие, замученные жаждой и тоской, как будто вовсе лишенные чего-то святого, упали на мои собственные. Кардинал медленно кивнул.       — Вы так точно отзываетесь об обучении юных девичьих умов, я выражаю Вам собственную благодарность за столь лестные отзывы о нашем благородном доме. — я склонила голову. — Но Вам наверняка известна и другая его сторона.       Кардинал терпеливо слушал.       — Монастырь Святой Марии хвалят за золотое культурное и художественное наследние. — на небе начали появляться первые за день облака, предвещающие щадящий по погоде вечер. — Каждый ученый человек в империи слышал о прекрасно-расшитых платках, церковных облачениях и иных святых одеждах от нашего сестринского дома.       — Все так. Подскажите, смогли ли Вы постичь искусство пряжи, Ваше Высочество? — Кардинал Ришелье даже бровью не повел.       — Вот, что меня и беспокоит. — тень упала на мое тело. — Вышивкой могли заниматься только старшие сестры, получившие одобрение от матушки, хотя практически каждый ребенок из простой семьи владел этим незамысловатым ремеслом уже с малых лет. Минуло три года, и, какая тоска, меня так и не допустили к таинству этого искусства.       — Значит, Вы не были готовы к познанию сакрального значения вышивки. Ее отличают собственные каноны и правила, их нельзя игнорировать.       — Как интересно, что именно принцесса не была дозволена до иголки с ниткой. — я улыбнулась. — Неужто боялись, что я порежусь?

— Я… вас… умоляю.. я… я готова на все… я… отпустите меня… не убивайте меня, у меня есть семья… у меня есть братья…

      Кардинал Ришелье закрыл книгу и некоторое время молчал. Длинное облако накрыло и его лицо, поэтому теперь мы оба находились в прохладной тени, увидеть его выражение было невозможно.       — Когда Вы заметили?       Восьмой удар плетью прошелся по задним ребрам и заставил кожу полыхать. Я закричала от боли, но сестер это не беспокоило. Пахло железом. Я боялась открыть глаза, казалось, что я нахожусь в аду, где нет пощады и всем заправляет огромный черный дьявол, ждущий, когда моя плоть будет готова к потреблению.       Здесь нет Бога, только страдание и муки. Бог отворачивается и ждет, пока ты призовешь его на помощь, но как бы ты ни звал — ему все мало. Нужна особая вера, особый стимул, но его не существует. Его не существует.       Когда все закончилось, меня оставили на полу, умирающую, тяжело дышащую, еле подвижную. Перед уходом одна сестра выронила платок с золотой вышивкой, которым я могла вытереть кровь. Сил не было. Я просто смотрела на него и думала… какой на нем странный… узор…       — Год назад.       Когда я взяла в руки подброшенный платок, то впервые увидела не только замысловатый узор, напоминающий ветви вербы, но и тонкую, едва уловимую надпись, скрытую под продолжением золотого покрова.       Это была отзеркаленная латынь.       Далее сложить переменные было несложно.       Старшим сестрам дозволялось познать глубинное обучение латыни, в то время как младшие послушницы оставались на созерцании смыслов великого святого текста. Девушки могли изучать старинный язык самостоятельно, в библиотеке, но разве найдутся такие одаренные умы, что постигнут его самостоятельно, без наставника?       Выяснилось, что Монастырь Святой Марии общался с внешним миром через вышивку, посылая тайные письма как церкви, так и рыцарям, заслужившим доверие Ватикана. По сути это был пропускной пункт, своеобразная почта средневековья, только гораздо опаснее и осторожнее. Конечно, не все изделия передавались в качестве писем, какая-то часть действительно уходила во имя служения Господа, но само существование такого процесса подрывало религиозные устои о чистоте намерений человека.       — Кардинал Ришелье, за три года мне удалось выявить большинство секретов церкви как внутри стен монастыря, так и за его пределами. — я подложила руку под щеку, перестав улыбаться. — Одно только тайное общение Ватикана с рыцарями, пусть это и духовная поддержка, может подорвать императорское доверие в одночасье. В чем Ваш план? Чего Вы от меня хотите?       Ришелье подложил кулак под висок, облокотившись на стол. Несвойственная ему поза, немного повторяющая мою собственную.       — Ваше Высочество, Вы достаточно умны для того, чтобы самостоятельно ответить на этот вопрос.       Я посмотрела на него исподлобья.       — Вы хотите причислить меня к лику святых.       Кардинал долгое время молчал. Я не чувствовала страха или напряженности, скорее, выработанное равнодушие и холод. Когда меня только привезли в монастырь, казалось, что это место промывки мозгов, где за любую неугоду тебя отправляют на ласковое касание плети. Все оказалось гораздо сложнее.       Это второе светское общество, только здесь больше власти, а интриги плетутся на другом уровне. Человек — существо социальное, поэтому отказ от мирских новостей воспринимался как угроза. Неизвестно, когда в твой мирок могут прийти чужие лица и разворовать все добро, что вы с сестрами копили тысячелетиями. На этой почве, скорее всего, и возникла письменность между женским и мужским монастырями, а потом кто-то ошибся и тайна раскрылась, переписка расширилась.       Таких секретов у церкви достаточно.       — Вы изменились, Ваше Высочество. — Ришелье выпрямил спину.              — За три года невозможно не поменяться.       — Кто-то остается ребенком на протяжении всего выделенного века.       — Мне было даровано достаточно шансов для того, чтобы измениться. — я перевела взгляд на сад. — Почему я должна оставить Вас своим духовным наставником?       — Вы не должны. Просто так будет удобнее наблюдать за мной. — Ришелье вновь открыл книгу.       — Я могу раскрыть все эти тайны отцу, начнется восстание и святая война. — я нахмурилась. — Почему Вы дали мне все это узнать?       — Чтобы Вы понимали искренность моих намерений. Лучше увидеть все собственными глазами, нежели полагаться на слова другого человека. Тем более… — я повернулась к нему. — Если Вы разгадали достаточно, то знаете, кто еще в этом замешан.       Он прав.       Я знаю.       — Очевидно, я не соглашусь на такое глупое предложение. В нашем роду уже есть святая принцесса, которая отдала жизнь за веру в Господа. Зачем Вам вторая?       — Церкви не нужна еще одна великомученица. — Ришелье посмотрел прямо на меня. — Церкви нужна Матерь, сестра Рэнейт.

***

      Во дворце разносился мягкий аромат жасмина. После разговора с Ришелье разболелась голова, хотелось залечь у длиннющего дуба и подремать под его колыбель хотя бы пару часов, не беспокоясь о последствиях и других заботах. Я бродила по уже забытым пейзажам и перебирала в голове воспоминания, связанные с этими местами, как вдруг на меня выбежал небольшой котенок.       — Ну куда-же ты убежал, гад! Смотри, смотри, я нашла его!       Спрятавшись в моем платье, животное жалобно замяукало, так что я осталась неподвижна. Передо мной возникла девичья фигура — распущенные длинные блондинистые волосы были аккуратно уложены, зеленые глаза с проворством искали котенка, но, поднявшись на уровень моего лица, тотчас потеряли свой изумрудный цвет.       Рэйчел фон Нойшванштайн, младшая из дочерей львов, завидев меня, поспешила извиниться за неподобающее поведение, продолжая кланяться. От испуга я тоже начала ей кланяться и извиняться.       — Ваше Высочество, прошу прощения, я не заметила вас сквозь деревья!       — Что ты, что ты, я сама испугалась, так что не беспокойся. Извини, что отвлекла, я просто прогуливалась по дворцу.       За пару минут мы выговорили все вариации извинений и неловко остановились друг перед другом. Наступила тишина.       Черт, а что делать-то?!       Сури тоже здесь?       — М-м, кажется, ты искала это чудо? — я улыбнулась.       Присев на корточки, я достала из-под платья небольшого котенка и протянула его Рэйчел. Она удивленно посмотрела на меня, не принимая животное обратно.       Моя улыбка медленно начала угасать.       Неужели она тоже?..       — Рэйчел, я не сделаю тебе ничего плохого. — я вздохнула. — Мне просто хочется вернуть это крохотное существо в заботливые руки. Держи.       Я вручила котенка в ладони младшей дочери Нойшванштайн и поспешила удалиться.       Как же я устала от этого отношения.

Может, Ришелье был прав?..

      Не так важно. Я подумаю об этом после.       Нужно начать подготовку к скорому торжеству.