THE YEARNERS

      — Грэм? Ты что, спишь?       Нет, скорей всего, он умирает, и в его предсмертном видении Ник гладит его по голове, зарываясь пальцами в рыжие волосы.       Грэм разлепляет веки, весь сжатый и скукоженный, как свернувшийся у ног пёс. Сонно стонет, тянется за тёплыми и нежными касаниями, как за единственным, что выведет его на свет.       Это прикосновение, как и сам его факт… уже нечто неземное.       — Прости… я просто устал, — Грэм наваливается локтями на постель, вяло подтягивается к подушкам и к лицу Ника. Как бы ни было приятно смотреть на его бёдра в шортиках, а всё-таки привык быть у собеседника на уровне глаз. — А здесь так хорошо…       — Ещё бы тебе было не хорошо.       Ник опускается пониже, чтобы соприкоснуться плечами, поправляет очки, которые всё ещё не снял, хотя ноут уже убрал. Сейчас похожий на святого отличника, которого все любят и который позволит тебе списать у него домашку. Если спросить, чем его можно отблагодарить за это, он скромно улыбнётся и попросит молочную шоколадку, а тебе захочется отдаться ему полностью.       Простынь под ними мятая и нагретая, но на стене тихонько жужжит кондиционер. Хризантемы на тумбочке совсем не пахнут, зато пахнет Ник. И он уже предсказуемо подмял пространство под себя, хотя объективно провёл здесь куда меньше времени, чем Грэм в своей квартире.       Плед, свисающий с края кровати, маленькие подушечки на кресле, косметичка и сундучок с украшениями на столе, сумка, книги, и даже их первая общая фотка в костюмах распечатанная и приклеенная на стену, похожая на начало коллажа.       Чёрт, каким же он может быть милым иногда.       Кстати, да, насчёт этого…       — Ник, спасибо тебе, ну, за предложение. По поводу Сирши. Я не ожидал.       Он театрально вздыхает.       — И почему все так сомневаются в моей добродетели?       Слишком дорого стоит, как и всё в тебе, милый.       Но Грэм, конечно, этого не озвучивает. Улыбается как дурачок, и невинно хлопает глазами.       — Действительно.       — Но она отказалась.       — Да. Ну, ты понимаешь, мы его может и знаем, и если ты ему доверяешь, то и я тоже. Но для неё он ведь совсем незнакомый мужчина.       — Не объясняй. Амир так точно не расстроится. У него наконец-то выходные будут.       Мужчина, чья работа защищать твою любовь от всего, от чего не сможешь защитить ты сам. Например, ебанутых сталкеров. В голове сразу всплывает лицо из отражения в зеркале заднего вида: волевой подбородок, ухоженная чёрная борода, солнечные очки даже в облачную погоду, глубокая оливковая кожа. Это же не будет странно, если он спросит?..       — А ты давно его знаешь?       Ник усмехается, явно вспоминая точечный момент из жизни, который исчерпывающе ответит на этот вопрос.       — Он слушал моё нытьё из-за мальчиков, наверно, с тех пор как мне было девять.       — Хах. Он родился в Англии или?..       — Он беженец, из Ирака.       Грэму врезается в ухо, как вместо привычного большинству англоговорящих «ай», Ник произносит короткое «и».       — Ещё подростком в нулевых сбежал в Англию. Хм. Никогда не спрашивал как он начал работать на мою семью. Или не помню. Но они стали доверять ему достаточно, чтобы после доверить мою охрану.       — Ещё в нулевых? У него до сих пор сильный акцент.       И совсем не завидно.       — У них с мужем большие семьи, — сообщает Ник абсолютно непринуждённо, — они перевезли всех сюда. Дома они говорят и на английском, и на арабском.       — Мужем? — Грэм смаргивает.       — Ага, он тоже иракец, они уже здесь познакомились. Он дизайнер, у него своя линия одежды. Я был на их свадьбе пять лет назад. Красиво было.       Грэм совсем не думает, когда-       — Вокруг тебя что ли все геи?       Ник смыкает губы в тонкую линию, его глаза зажмуриваются, и он разражается прерывистым шуршащим смехом, как будто надувает воздушный шарик.       — Это что, претензия?       — Нет, просто…       — Нет ничего такого в том, что я окружаю себя людьми, которые разделяют мои взгляды или мою идентичность, — пожимает плечами Ник.       Он, конечно, не злится, но то, что посчитал нужным это прокомментировать с серьёзным выражением на лице, уже достаточно, чтобы Грэм умирал от стыда.       — С Амиром так просто совпало.       — Я понимаю, это была… просто неудачная шутка. Извини.       Он часто слышал, как его сверстники говорили «показал маме мем на телефоне, а она превратила его в лекцию». С мамой у него такого никогда не было, а вот Ник решил подарить ему этот универсальный опыт.       Грэм украдкой поднимает на него смущённый взгляд, уже жалея, что не остался лицом на уровне его бёдер.       Подперев рукой голову, Ник смотрит на него так, как будто он этот фильм уже видел, но он ему всё равно чертовски нравится.       — Что?       — Думаю…       — О чём?       Как-то это волнительно.       — О том, каким ты мне больше нравишься. Как сейчас или когда рассердился на меня.       Лучше ему не найти на это ответа, или хотя бы его не озвучивать. Грэм начнёт перекраивать свою личность под его предпочтения, и не поймёт, когда нужно остановиться.       — Я не на тебя рассердился. Меня просто взбесило, что ты встрял. — А это не одно и то же, гений? — А я очень за сестру переживаю.       — Я на тебя не в обиде, если что, — Ник заправляет волосы за ухо, прикусывает нижнюю губу почти мечтательно. — Я когда вернулся, чуть-чуть представил, что ты говоришь мне таким тоном всякие грязные словечки. У меня даже немного привстал.       — Прекрати, Ник…       Сколько смелости нужно, чтобы наконец-то начать ему подыгрывать, а не заливаться краской и, обманывая самого себя, просить его заткнуться.       — Ты о чём-то спрашивал Сиршу?       — Немного о тебе, о ней, о вашей семье.       — И что она рассказала?       — Она вся в тебя, — Ник кривит лицо, как когда остаётся недоволен своей игрой. — Скрытная страшно.       Грэм даже не стесняется лыбиться во весь рот, бесконечно гордый.       — Это да.       Отличная работа, юная шпионка Каннингем. Враг был хитёр и безгранично обаятелен, а она всё равно ничего не сказала.       — Она упомянула, что не сможет остаться надолго, — Ник, в прочем, сдаваться не собирается. — Почему?       И там, где его маленькая сестрёнка преуспела, он сам может сейчас всё зафейлить. Даже не осознавая этого.       — Мы с ней договорились, что она будет следить за младшими, пока я снимаюсь.       — Она должна следить? Где ваши родители?       В своих мирах.       — Дома, — булькает Грэм, шмыгнув и вытерев ладонью губы. — От них… не особо много помощи.       На вопросительно поднятую бровь он только машет головой.       — Это долгая история.       Ник упорно смотрит на него, угрожающе нахмурив брови. Выжидает, когда виновный поймёт, что «долгая история» — это не оправдание, и продолжит говорить. Эти глаза синие, будто штормовое море, и это что-то вроде его собственного метода вотербординга.       Грэм не уверен, что выдержит эту пытку. И… надо ли вообще?       Наконец, Ник отворачивается и внезапно сообщает:       — Хочу чаю выпить.       Грэм смотрит, как он встаёт с кровати и твёрдым шагом уходит на кухню, включая везде свет и оставляя дверь за собой открытой. Для него, наверное? Ник не приглашает, но обеззвученное «идём» тянется за ним вслед.       Решил создать обстановку, в которой отказаться от задушевной беседы будет неприлично, или никаких тайных мотивов нет, и это просто английская кровь к ночи проснулась?       Так или иначе, не пойдёшь — не узнаешь.       Ник включает чайник, достаёт две чашки, ещё до того как Грэм заходит в его поле зрения. Очевидно, других вариантов и быть не могло.       Грэм уже собирается присесть за стол, как спонтанная порядочность колет его в зад.       — Может тебе помочь?       Ага. Опустить фильтр во френч-прессе, например. Очень тяжело, сам точно не справится.       И, судя по выражению лица Ника, в его голове звучит схожий ироничный голос. Он погружает нос в новую упаковку Yorkshire, принюхиваясь, как истинный сомелье.       — Есть пара занятий, в которых я бы не отказался от твоей помощи. Но не сейчас.       Он десять из десяти, но он умрёт, если не скажет какую-нибудь пошлость каждые пять минут, да?       Дальше Ник всё делает молча. Заваривает чай, разливает по чашкам, добавляет молоко и немного сахара. Грэм, так и не найдя что ему делать, ждёт, снова чувствуя себя ребёнком. Когда сидел за столом, болтал ногами, послушно держа руки на коленях, а мама толкла картошку для его любимого пюре. Делал так всегда, пока не вытянулся и не начал доставать пятками до пола. Тогда мама и стала его ругать, потому что её раздражали шаркающие звуки.       Ник хватает чай в одну руку, Грэма — в другую, и тянет за собой на диван, усаживая рядом, как плюшевую игрушку. Подбирая под себя ноги, делает первый глоток, и его очки тут же запотевают. Под тщедушное хихиканье под боком он протирает линзы о майку, напяливает их обратно и невозмутимо возвращается к прерванной теме.       — Итак. Почему ваши родители не делают то, что должны?       Громко и не совсем верно. Но, похоже, он так и задумывал: чтобы Грэм охотнее разговорился, отрицая сказанное.       Ты же знаешь, сложнее всего начать. Эта однажды чистая вода уже давно отравлена и испорчена, и единственные разы, когда она вообще двигалась, — это болталась в одном и том же теле-сосуде, когда ты в очередной раз спрашивал себя почему всё так вышло и что пошло не так. Когда тебе предлагают выплеснуть её, хотя бы чуть-чуть, что тебе даст упрямство?       — Наш отец игрок, — произносит Грэм. — Лудоман. А мама… ма…       Даже если бы он знал, как облечь это в слова, каждое из них всё равно бы застряло в горле ножом.       Каждое из них будет резать. Так что говори как есть.       Грэм подносит дрожащие губы к чашке, делает глоток. Чай самую малость горчит, раскрывается травяной сладостью на языке, греет горло. Вкусно.       Ник тянет к нему руку, заботливо приглаживает волосы над ухом. В его глазах то всезнающее, милосердное спокойствие, до которого едва доживают обычные люди. Он уже слышал все истории и секреты этого мира, ничего не случится, если доверить ему ещё одну.       — Какая она? — спрашивает Ник, и Грэму кажется, что сейчас разревётся.       — Добрая. У неё просто есть свои особенности.       — Как у всех.       — Не как у всех.       Он начинает и уже не останавливается.       — Она впервые заговорила в десять лет. До этого только жестами. Плохо училась, не имела друзей, к старшей сестре была безразлична, маму свою, нашу бабушку, ненавидела… хотя там есть за что. Обожала старые голливудские фильмы, до и до сих пор обожает. Может сказать название, год выпуска и перечислить всех актёров по одному фрагменту кадра, вроде кусочка скатерти или обуви.       И ты возненавидел все чёрно-белые фильмы на многие годы, только потому, что о них она никогда не забывала. В отличие от твоего дня рождения.       — Она встретила отца в восемнадцать, и влюбилась в него, потому что он был похож на актёра, который ей тогда нравился. А отец полюбил её… наверно, потому что она была красивая, легко внушаемая, и почти не разговаривала, не то что никогда не спорила.       Отец. Как легко ему даётся любовь собственных детей. Стоит разок потрепать их по волосам, пошутить за обедом пару своих абсурдных шуточек, и показать, как чинить газонокосилку или поменять колесо на машине — и они почти готовы поверить, что всё, что по обыкновению происходит между, больше не повторится.       — Для патриархального мужчины, который хочет, чтобы его слушались, но сам ничего из себя не представляет, идеальнее не найти.       — Твоя мама не работает?       — Нет. Всегда дома сидит. У неё расписание, которому она всегда следует, и если его не нарушать, то всё в порядке. Я ещё с детства всех девочек учил не беспокоить её, вообще лишний раз не трогать, и со всеми проблемами обращаться ко мне.       — Что-то случилось, да? — Проницательный малыш, конечно, он всё сразу поймёт. — Из-за чего ты решил так поступать?       Грэм громко сёрбает чай, неосознанно подсаживается ближе к Нику, чувствуя его твёрдое колено сквозь штаны.       — Мгм. Это было в Клонакилти, на нашей ферме. Я забрался на чердак, там было ужасно душно и сушёными травами пахло. Меня что-то сильно испугало тогда… не могу вспомнить. Может, я увидел паука в сене, или осиное гнездо… Не помню. Но я побежал к маме на кухню, вцепился в неё и плакал. Она попыталась мягко отстранить меня пару раз, но я только сильнее цеплялся. И тогда она толкнула меня, начала кричать, и плакать, и в угол забилась. Прибежал отец, успокоил её. А потом накричал на меня, сказал, из-за меня у мамы случился этот приступ, сказал, я во всём виноват.       Широкая улыбка тянет Грэму рот, и её неуместность почему-то только сильнее его смешит.       — Честно, я подумал, что убил её в тот день.       Он перестаёт улыбаться так же быстро, как и начал.       — Я трус?       Ник медленно качает головой. Выглядит слегка потрясённым, но сочувствующим всё же больше.       — Ты не был трусом, Грэм. Ты был ребёнком.       Они оба задумчиво попивают чай, и спустя полминуты Ник снова обрывает тишину.       — Получается, у вас… это генетическое?       — У нас? Что?       — Ну, у твоей матери ведь аутизм?       Наверно, раньше Грэм бы разозлился на такое предположение. Не столько из-за диагноза, сколько из-за того, как это очевидно всем со стороны, когда он сам очень долго не мог понять.       — Она не диагностирована. Что забавно, учитывая, что Клонакилти, в котором она почти всю жизнь прожила, считается очень дружелюбным по отношению к аутичным людям. Но я не знаю, что ещё это может быть.       — И у тебя.       — Что?       — Аутизм.       — Нет.       — Нет?       Ник смотрит на него с ухмылкой над ободком чашки, как на щенка, изо всех сил пытающегося мяукать.       — Конечно нет. С чего ты это взял?       — Я ещё с самого начала подозревал. И чем больше мы с тобой общались, тем сильнее становились мои подозрения.       С самого начала?..       Ну и как? Стоило оно того?       Замечать, как проявляются в твоих движениях или в твоей речи маленькие особенности, чтобы моментально подтереть их за собой, как отпечатки грязных ботинок, очень стараться вести себя нормально, и даже поверить, что у тебя действительно получается, чтобы в конце концов тебе сказали… это?       Господь, забери его жизнь. Уже и так понятно, что эта — всего лишь тестовый вариант.       — Эм, нет, Ник. Ты где-то ошибся. У меня нет… я не аутичный.       — Как скажешь.       — Не делай такое лицо, как будто ты лучше знаешь!       — Ладно, ладно. Нет так нет.       Ага, конечно. Он уже убедил себя, что прав, и даже не пытается сделать вид, что слушает.       — Но я не имею в виду, что это что-то плохое. Я и у себя его подозревал. Но потом прошёл тест, и мне не хватило симптомов. Почти всех.       — Я тоже не считаю, что это что-то плохое. Но у меня нет аутизма. Понятно?       — Понятно.       Заметно, что соглашается он только для вида, лишь бы не продолжать этот бессмысленный спор. Что ж, пусть будет так. Всё равно Грэм чем дольше доказывает, что у него нет никаких расстройств, тем хуже себя чувствует.       Ник отставляет чай на столик, прижимаясь к Грэму, трётся головой о плечо. Нагретые чашкой пальцы сплетаются с его, в жесте безоговорочного понимания.       — Так с твоей мамой можно обсудить старое голливудское кино? — Он мило подёргивает плечами вверх-вниз, как будто правда увлечён и заинтригован. — Мне бы было интересно.       — Я думаю, она была бы только рада. Со мной на эту тему многого не обсудишь, — Грэм усмехается, смущённо почёсывая затылок, — мне нравится в основном только классика, типа «Гражданина Кейна» или «Стеллы Даллас».       — Я подумаю об этом.       Представить Ника у себя в гостях пока получается с трудом. Интересно, Кухулину он понравится?       — А что у тебя с отцом?       Грэм неосознанно втягивает голову в плечи. С ним у него в основном остался только страх, что зависимость окажется наследственной.       — С ним, ну… Когда мы ещё жили в Ирландии, у него там хоть какие-то друзья были. Они ходили в паб, выпивали, смотрели футбол, играли… ну, знаешь, олдскульно. А теперь ни друзей, ни пабов, только онлайн-казино и ставки.       — Ой-ёй.       — Ага.       Ник льнёт ещё ближе, кладёт одну ногу поверх Грэма, пальцы уверенно смыкаются вокруг его запястья. И как бы ни было внутри хуёво, Грэм не может не улыбнуться этой его напрочь кошачьей логике. «Если я весь лягу на тебя сверху, тебе станет легче?»       Да.       — Ты очень сильный мальчик, ты знаешь это? Смелый, ответственный, чувственный.       — Перестань…       Он прищуривает глаза с вызовом.       — А ещё красивый, и большой.       — Большой?.. В смысле, толстый?       — Хах. Нет.       Ну, не то чтобы никогда не сравнивал, конечно, и в принципе всегда выходило немного больше среднего…       — Ты так счи- блядь, нет, хватит, перестань.       — Я о таких вещах не вру, — смеётся Ник. — Никогда не скажу парню, что он в чём-то хорош, когда это на самом деле не так. А ты вырос просто замечательным, даже несмотря на… родителей.       — Они не такие уж и плохие… Но я хочу думать, что пошёл в бабушку, — подумав ещё, добавляет: — И в Грейама.       Это имя не вызывает в Нике ничего, кроме заносчивой ухмылки. Очевидно, ты пошёл в него, тут нечего даже думать. Совершил ту же ошибку, влюбившись в англичанина из Грэнхолмов.       — Ты сказал, что твою бабушку есть за что ненавидеть.       — У моей мамы есть за что. Как мать, бабушка была отстойной. Но… я её очень люблю.       Рядом с Ником его маленькая мечта кажется самой-глупой-вещью-на-свете, но он всё равно озвучивает её, быстро и вполголоса.       — Знаешь, я бы хотел когда-нибудь снять фильм про её жизнь.       — Вот как? Я теперь хочу про неё послушать.       О, это он даже с удовольствием расскажет.       — Она родилась в Клонакилти. Про отца и мать ничего мне не говорила, кроме того, что очень рано их лишилась. Жила в семье у папиного брата, но у них своих детей было много. В шестнадцать родила первую дочь, через два года — мою маму.       Грэм заминается на пару секунд, продолжает ровным, бесцветным голосом.       — Она была нетрезвая, когда рассказывала мне всё это, но я помню, как она сказала, что я уже достаточно взрослый мальчик, чтобы знать и понимать. Обе беременности были вследствие насилия, она не хотела детей. Тот мужчина… он пропал очень скоро после того, как родилась моя мама. Его так и не нашли.       Грэм усмехается иронично, хотя прекрасно знает, что в его следующих словах не будет ни капли иронии.       — Если когда-нибудь бабушка ещё раз напьётся, и признается, что сама его убила — я даже не удивлюсь.       Выражение на лице Ника из первоначального изумления перетекает в одобрительную ухмылку. Пометив, что на этом их эмоции сходятся, Грэм ещё сильнее преисполняется уверенности       — В то же время в неё был влюблён другой парень, Шон. Очень добрый, мягкосердечный, говорил, что будет рад детям. Ну и она ответила ему взаимностью только ради того, чтобы повесить на него дочерей. Что, собственно, и сделала. А сама сбежала. Угадай куда и зачем.       — М-м. На учёбу, в Дублин?       — Не-а. В Северную Ирландию. В армию.       — Да ладно? — Ник вздыхает, и Грэм аж надувается от гордости, словно про себя рассказывает. — В ИРА?       — Во Временную, да. Бабушка же росла в период Смуты. Её очень вдохновляло, что О’Фарелл был нашим предком, ещё и Майкл Коллинз родился недалеко от Клонакилти, и жил там какое-то время. В общем, были у неё свои кумиры. Но через несколько лет ей пришло письмо от Шона. Он написал, что скоро не сможет заботиться о девочках, так как смертельно болен.       — О боже…       — Ага. Бабушке пришлось вернуться. Мама и её старшая сестра были уже достаточно взрослые. Шон умер, и им было очень тяжело с этим смириться, всё-таки это он их воспитывал. А бабушка… Они были чужие друг другу. Как и она для них, так и они для неё. Но как-то надо было жить.       Как-то. Грэм смотрит на Ника, его красивый излом бровей, и глубокий синий взгляд. В глазах нет отклика, только отражение — отражение всей печали произнесённых им, Грэмом, слов. Пожалуй, трагедия его семьи ещё никогда не выглядела так прекрасно. Как-то. Каким бы искренним ни было твоё сочувствие, ты ведь всё равно… всё равно никогда не поймёшь, да?       — Мама особенно сильно страдала. Бабушка говорила, что честно старалась быть матерью, но она просто не знала, как растить ребёнка с… особенностями. Помощи никакой не было. Когда мама познакомилась с отцом, бабушка умоляла её не встречаться с ним. Пыталась убедить уйти от него. Целых два года пыталась, и в конце концов просто поставила ультиматум — или она, или он.       — Раз ты родился…       — Да, мама уже была беременна мной. Отец, видимо, показался ей более надёжным, чем мать, которая их бросила, а когда вернулась — понятия не имела, что вообще делала. И она была влюблена.       Неужели?       Проклинал ли бы ты её совсем чуточку больше, если бы не знал каково это?       — Я не могу её ни в чём винить. Ну а бабушка сделала, что обещала. Оставила маму с отцом, оборвала все связи, и уехала в Дублин.       — Все? Ты же общаешься с ней.       — Она вышла на связь уже со мной. Папа всегда про неё гадости говорил. Cailleach, мерзкая женщина, ведьма...       Грэм смеётся, и сам удивляется тому, как зло он звучит.       — Как будто это должно значить что-то плохое. Я был настроен очень скептично поначалу. Но она оказалась куда лучшей бабушкой, чем матерью. Наши родители не знают, что мы с Сиршей с ней общаемся. Мы в Дублине ни разу не были, а она иногда приезжает в Честер. Селится в отель, принимает в гости, обязательно водит нас куда-нибудь, и всегда карманные деньги даёт.       Ник улыбается так широко, как будто он очень рад встретить термин «карманные деньги» где-то в реальной жизни. А то он уже начинал думать, что это детям только в кино дают. Сумма, которую можно поместить в карман? Такая существует?       — Ха-ха. А почему вы к ней в Дублин не ездили?       — Она не приглашала, ей так удобнее. Но показывала мне фотки своей квартиры, там очень круто всё. Она в ней десять лет уже живёт со своей, эм-м, подругой.       — Подругой? — у Ника медленно вздымается бровь.       Ты всё правильно понял.       — Ага, — Грэм изображает пальцами кавычки, — подругой.       — Охуеть. Подожди, это сколько твоей бабушке лет?       — Пятьдесят шесть.       — Пятьдесят шесть? Бабушке?! Моей маме пятьдесят семь.       Он не знает, что ответить, и только пожимает плечами. Да, твои родители родили тебя поздно, мои меня — рано, да, так бывает.       — И это ты мне ещё что-то говорил про гейское окружение? — Посмеиваясь, Ник беззлобно толкает Грэма рукой в грудь. — А у самого бабушка — лесбиянка. Лесбиянка-террористка.       Она не… Хотя нет, он не станет это даже опровергать.       — Ничего плохого не вижу. Ни в том, ни в другом.       — А я ничего и не говорю.       — И я от своих слов не отказываюсь. О твоей маме, знаешь ли, тоже разные слухи ходят…       — Да какие там слухи. Упаси боже молодая женщина, — он смыкает два пальца на манер ножниц, — с парой других женщин в конце восьмидесятых.       Почему ему обязательно надо было… Как будто Грэм не понял бы иначе.       — А ты можешь не делать такие жесты, говоря о своей маме?       — Что в этом такого? Ты бываешь иногда таким ханжой.       — Ничего я не ханжа!       Ничего я не ханжа, я иногда думаю про члены. Член.       Грэм прыскает от собственных мыслей, но, вот незадача, Нику их не слышно.       — Э-м, — неловкость всё-таки накатывает, вместе с ощущением пересохшего языка, — спасибо, что слушал меня. Я не помню, когда я в последний раз столько болтал. Особенно о личном.       — Мне было приятно тебя слушать.       — Может ты когда-нибудь о своей семье побольше расскажешь?       — Для этого нам понадобится куда больше, чем один вечер. К тому же, ты всегда можешь почитать в гугле.       — Но это совсем не то…       — Мы об этом точно ещё поговорим. В конце концов, наши семьи, оказалось, кое-что объединяет.       — Да. Ты говорил, что свяжешься с дедушкой…       — Уже. Он сказал, что нам стоит попытать счастье в архивах дома-музея, который посвящён поэтам-модернистам в Лондоне. Его спонсирует в том числе кто-то из нашей семьи, так что мой запрос одобрят сразу.       — Круто. Теперь я знаю кто отобрал всю корреспонденцию моего предка. Ещё и категоризировал его неправильно.       — Не душни, модернистом он тоже был.       А про корреспонденцию ничего не сказал. Англичане. Наглые бессовестные воры, все до единого. Ник тоже. Украл одну сияющую невинность.       Ник убирает ногу, которая всё это время лежала на Грэме, и которую он уже стал воспринимать как своё собственное продолжение. Встаёт, звучно зевая и потягиваясь.       — Я уже пойду спать, если ты не возражаешь.       — Я тогда тоже.       — Спокойной ночи.       И, разворачиваясь, уходит к себе в спальню. Грэм спохватывается, становясь коленями на диван и упираясь в спинку, будто пёс лапами в забор.       — Стой, подожди. Я не буду спать с тобой?       Ник оглядывается, смотрит на него, как на дворняжку, которую прикормил разок-другой, но пришло время ей возвращаться обратно на улицы.       — Иди к себе, Грэм.       — Но… там сестра…       — Что, прям заняла всю кровать?       — Нет. Но я хочу с тобой.       Чёрт возьми, ему же уже не десять лет. Выбор между сестрой, с которой и так постоянно делил пространство, и красивым мальчиком, нахождение с которым в одной комнате уже событие, должен быть очевиден. Для красивого мальчика в том числе.       — Ну пожалуйста… Я-я буду тебя защищать.       Ник обидно хохочет.       — Ха-ха-ха. От чего?       Грэм совсем скисает, бормочет, полыхая от стыда.       — От… всего плохого?       Господи, как это плохо-то.       Но Ник разворачивается, зажигая в груди слабый огонёк надежды. Подходит медленно, издеваясь и играясь, заставляя этот самый огонёк опасно колыхаться, как на ветру.       И он ещё себя спрашивал «каким Грэм ему нравится больше». Специально будет всё обставлять так, чтобы закусанные губы, пунцовые щёки и глаза в пол.       — Какой хитрый щенок, — Ник берёт его за подбородок, поднимая раскрасневшееся лицо на себя, и Грэм млеет. Жалея лишь, что у него нет хвоста, которым можно завилять. — Ладно, идём.       Иногда у Грэма в голове даже проскакивает светлая мысль: может, не стоит так открыто демонстрировать свою одержимость? Сам же будет жалеть. А потом Ник приглашает его и сестру поужинать вместе после съёмок в крутой ресторан, и он понимает:       он демонстрирует недостаточно.       Когда Ник об этом заявил, как бы между делом в гримёрском кресле, Грэм весь распалился и был абсолютно решительно настроен сделать ему что-то очень неприличное. Конечно, присутствие коллег и аж трёх гримёров — единственное, что его остановило. О да, если бы они… он бы точно дерзнул.       Вечером Грэм переодевается в чёрные брюки и чёрный пуловер, протягивает подаренный ремень, зажёвывает жвачку и спускается в кофейню через дорогу за стаканчиком эспрессо с шоколадом для Ника. Когда возвращается к себе — застаёт те же действующие лица, но в обстоятельствах, которые снова заставляют сердце волнительно сжаться. Сирша в джинсах и свободной белой рубашке, которую он ей к случаю одолжил. Порозовевшая и причёсанная, она поднимает накрашенные тушью и подводкой глаза. Счастливый блеск в её взгляде прорывается даже сквозь отчётливую неуверенность и непривычность. Ник, в облегающий штанах и рубашке из тёмно-синих пайеток, довольно оглядывает её лицо, застёгивая молнию на своей косметичке.       — Сирша…       Что за херня. Что он с ней сделал? Почему она такая…       Взрослая, да?       Боже, она ведь и правда выросла.       — Хватит уже пялиться.       Но что-то всё-таки никогда не поменяется.       Грэм вспоминает про кофе в руке, поспешно отдаёт Нику.       — Спасибо.       Сирша пристально следит за передачей стакана. Даже слишком.       — Ты плохо спал?       — Нет, нормально, — Ник отвечает буднично, припадая губами к картонному ободку.       Грэм, выглядывая из-за его плеча, делает на сестру большие глаза. Мерзавка только вредно фыркает.       Неизвестный водитель на неизвестном автомобиле привозит их в неизвестное место. Но Ник не нервничает, а значит всё по плану.       То, куда они попали, в чёткости соответствует тому, что представляет большинство людей после слов «дорогой ресторан». Наверно, это называется ар-деко. Или нет. Всюду тёплые оттенки, столы из тёмного дерева, красные диваны в восточных узорах, гигантские хрустальные люстры, стены и потолок расписаны причудливыми цветами и парящими над ними птицами. Горшки с растениями воткнуты всюду, где не ступает нога человека, а со второго этажа свисают побеги плюща. Огромное искусственное дерево в середине зала светится круглыми фонариками, похожими на какие-то фантастические плоды.       Грэм и Сирша прячутся у Ника за спиной, пока он болтает с хостес, и ровно в тот момент, как разговор внезапно обрывается, она произносит:       — Хреновый из нас эскорт, брат.       Ник беззастенчиво заливается громким смехом, а Грэм злобно дёргает её за рукав.       — Сирша! Фильтруй базар, твою мать.       Взмахнув волосами и взяв их обоих под руки, Ник ведёт свой эскорт на второй этаж. Занимает отдельный стол, у стены с зеркалом в массивной золотой раме.       — Ник, — недоумевающе пялясь на практически пустые страницы меню, Грэм наклоняется и шепчет на ухо, — а… где все цены?       — Это я специально попросил для тебя такое меню отпечатать. Чтобы ты на них не смотрел.       Ответный взгляд даже не требует вопроса.       — В подобных местах нет цен, Грэм. Завсегдатаи и так хорошо их знают, а тем, кто здесь впервые — они не важны.       — Ясно…       Голос Сирши, сидящей слева, до смешного невозмутим.       — А эта паста чёрная только на картинке или она реально такая?       — Реально, — улыбается ей Ник.       Грэм слушает весь вечер. Слушает с открытым ртом, сквозь ненавязчивый джаз и звон посуды, и треск еды в ушах, слушает внимательнее, чем на любом уроке, слушает, словно его жизнь зависит от этого. И, ловя каждое слово, только и может думать одну единственную мысль:       господи, я так влюблён, это просто смехотворно.       Ник рассказывает, как стал первым и на ближайшее время последним ребёнком-актёром у относительно молодого, но поистине гениального режиссёра Нейтана Стивенсона. Оказалось, Стивенсон просто чудовищно плох в работе с детьми. Настолько, что другому актёру, у которого есть свои дети, пришлось вмешаться в его работу.       — Я в этом дурацком комбинезоне, как у шахтёра, у меня липкие волосы, лицо всё в грязи, меня тошнит, потому что я ем мерзкую кашу уже несколько дублей подряд. А он всё нависает надо мной и повторяет «ты должен делать это так, как ты бы это делал в реальной жизни, веди себя как нормальный человек», а я ему «да что это вообще значит?!»       — Ха-ха-ха.       А ещё у Ника развилась педиофобия, так как в детстве ему приходилось несколько раз сниматься с высоченным и крупным дублёром, который носил криповую силиконовую маску главного актёра, потому что тот был слишком низким для общих планов. Ник никогда не играл в видеоигры, его первым крашем был Киллиан Мёрфи, Портофино — его любимое место на земле, и однажды родителям пришлось отправлять его, его нянечку и Амира в Каир, так как мимо него не прошла детская гиперфиксация на Древнем Египте.       Под конец он заказывает десерт, украшенный коктейльными вишнями, чтобы показать, как умеет завязывать вишнёвые хвостики в узел языком.       Да. Умеет. А Грэму приходится отходить в уборную, чтобы физически успокоиться после этого зрелища.       Все вместе они спускаются обратно вниз по лестнице, как вдруг — тёмно-синяя вспышка, глухой стук, рефлекторный болезненный смех. И Ник уже валяется на две ступеньки ниже, вытянув поперёк лестницы ногу, которую, видимо, подвернул. Осмелевшая Сирша бросается первая, пытается взять его на руки, но без особого успеха.       — Ой, ха-ха, малышка, боюсь, у тебя не выйдет.       — Хватит баловаться, — Грэм, замечая что на них уже поглядывают, отодвигает в сторону сестру, и берёт Ника под колени       Поднимает.       Руки привычно смыкаются вокруг шеи, и Грэм обнаруживает, что почти не чувствует тяжести. Хотя несёт он так-то не только Ника, а ещё и всё то, что тот съел.       Услужливый персонал направляет их к чёрному ходу, где уже ждёт машина.       Молчаливый водитель довозит их обратно до апартаментов. Открывает заднюю дверь, чтобы отнести Ника, и Грэм, сам того не осознавая, сжимает его бедро, загораживая к нему доступ своим телом. Разве что не рычит, ревнивый лисёнок.       Не отдам, хоть стреляйте.       — Всё нормально, — Ник доброжелательно улыбается водителю. — Меня отнесут.       А потом обливает Грэма томным и одобрительным взглядом, от которого по затылку бегут мурашки.       — Иди домой, Сирша, — говорит он уже ей в спину. — Я пока Нику помогу.       — Ага, — сестра салютует ему ключ-картой. — Можешь не возвращаться.       — Это ещё что значит?       Она коротко машет им пальчиками и юрко скрывается за дверью в квартиру.       — Вот засранка.       Ник осмысленно мычит над ухом.       — М-м, она определённо умнее тебя.       — Ой, ты ещё.       Грэм вносит его в квартиру под отражающееся от стен коридора хихиканье. Захлопывает дверь пяткой, в спешке кладёт Ника на диван, и идёт шарить в холодильнике в поиске льда. Бинго.       Присаживается в ногах, перекладывает пострадавшую лодыжку себе на бедро. Осторожно снимает туфлю и тонкий белый носочек.       Ник упирается на локти, сдувает непослушную прядку, с любопытством наблюдая за его действиями из-под полуприкрытых век. Выглядит полностью расслабленным, пьяно-уставшим, хотя Грэм знает, что он трезвый.       Ступня холодная, бело-розовая и прям-таки по-младенчески гладкая. Покрасневшая у выпирающей косточки. Грэм прикладывает пакет со льдом под тихое шипение сверху, сжимает и разжимает второй ладонью ровные напедикюренные пальцы. В попытке согреть, ну и ради собственного удовольствия, конечно.       Ник запрокидывает голову, позволяя волосам свободно осыпаться на спину, привлекает внимание к дёрнувшемуся кадыку, напряжённым ключицам и треугольному вырезу декольте. За весь вечер Грэм, наверно, заглядывал туда чаще, чем в собственную тарелку. Ник хрустит шеей, грубо разминая её, и его больная нога словно бы нечаянно скользит влево и вверх. Большой палец проходится по гладкому лицу херувима на пряжке ремня, и будь он живой — после такого у него бы точно развился фетиш. Грэм наблюдает почти безучастно, всё ещё слишком обеспокоенный его ногой, пока Ник не прижимается ступнёй к паху, и до него доходит.       Цедит с едва слышимым упрёком:       — У тебя уже ничего не болит?       — Может, я симулирую?       — Эти покраснение и припухлость ты тоже симулируешь?       Ник утомлённо вздыхает, падает спиной на диван и сладко потягивается. Расстегнув пуговицу на поясе, он начинает медленно и немного неуклюже избавляться от штанов.       — Тогда позаботься обо мне, — недовольно задирая голову, мол «почему я всё ещё делаю это сам», мягко пихает Грэма в бок.       Ни слова больше.       Грэм откладывает лёд, снимает вторую туфлю с носком и помогает стянуть с лодыжек брюки. Теперь, в одной блестящей рубашке, едва закрывающей округлые бёдра, испытывать к нему одно только всепоглощающее сочувствие весьма сложно. Ник ещё специально подгибает колени так, чтобы кроме его задницы, закрытой полоской чёрных стрингов, вообще некуда было взгляд упереть.       Придвинувшись ближе, нащупывает скрытые маленькие пуговицы на рубашке. Гладкие и скользкие, вытянуть их из петель оказывается тем ещё дурным занятием, но он справляется. Синие отблески от пайеток скачут по пальцам, в уставших за день глазах немного рябит. Ник следит за скрупулёзной работой его рук, и вдруг словно решает продолжить незаконченную фразу.       — А я пока подумаю, чем мне баловать моего хорошего мальчика.       Грэм замирает всем телом, как по щелчку, поднимает взгляд на подлое лицо, даже не моргает.       Не понимает… Заслужил это именование за то, что пуговицу не оторвал, или что?       — Я же ничего такого не делаю… — нормально же всё было, почему теперь-то пальцы так трясутся, — как я могу… не помочь?..       Ник улыбается так, как будто ещё с самого начала игры держал козырь, и только сейчас пришёл момент наконец его разыграть.       — Тебя ребёнком вообще хвалили?       — А это здесь при чём?       Бровь. Взгляд. «Отвечай на вопрос».       Грэм дорасстёгивает Нику рубашку, заканчивая опасно близко к линии трусов. Нервно сжёвывает губы, отворачиваясь и подставляя ему удручённо сгорбленную спину. Секундно шелестят пайетки, и через мгновение руки обнимают его сзади за плечи, к лопатке прижимается мягкая щека.       Грэм чувствует эту приятную тяжесть чужого тела и боится двинуться. Разрушить не только прикосновение, но и хрупкую фантазию о том, как они выглядят со стороны.       Металлический херувим, у меня теперь вроде как тоже есть крылья.       — Ну, не особо, — отвечает. — В основном всё, что я делал, воспринимали как нечто само собой разумеющееся.       Молчание затягивается, и Грэм уже хочет позвать, но тут его резко бросают назад и прижимают к спинке дивана. За один вдох Ник садится на него сверху, вжимаясь пахом в живот, зажимает лицо между ладоней. Его тело разгорячённое, дыхание жжёт лицо, а от произносимых слов можно было бы зажечь новое солнце. И светило бы оно только для Грэма.       — Я не буду воспринимать твою заботу как данность. Я буду очень горячо благодарить моего мальчика за всё, что он делает для меня. В конце концов, я люблю угождать людям, которые делают мне приятно.       Угождать? Ты?..       Какой-то горячечный бред. Грэм не уверен, что не вырубился у него на руках ещё три минуты назад и сейчас не смотрит свой самый прекрасный из снов. Но лучше бы он не заканчивался.       Ник чуть отстраняется, позволяя наконец вдохнуть полной грудью и хоть немного начать соображать, не прекращая ёрзать у него на коленях и в предвкушении ответа облизывать припухшие губы. Грэм смотрит на покрытые мурашками плечи и твёрдые соски (которые, будем честными, посмотрели на него первые), и единственное, что получается из себя выдавить:       — Т-тебе не холодно?       Потому что мне нет.       Ник в этот раз даже не смеётся. Только качает головой, как строгий папочка.       — Ты такой невероятно глупый, это дико заводит.       Он говорит так, словно всё действительно изменится. Нет, словно он готов всё изменить. Для тебя.       В груди колотит, Грэм зажмуривается, пытаясь избавиться от мокрой рези в глазах. Каждая клеточка тела словно замирает в ожидании следующего звука, взгляда, прикосновения. И яростно молится, чтобы он не проебался хотя бы сейчас.       — Ты очень добр ко мне, Ник.       Все те маленькие шажки, что я делал тебе на встречу. Ты не оставил без внимания ни один из них…       — Просто… Я боюсь, что буду постоянно чувствовать себя недостойным, если ты будешь хвалить меня за всякую херню.       Ник отвечает, кажется, единственным правильным способом.       — Нет-нет, это уже мне решать. Если я считаю, что ты заслуживаешь похвалы, значит, ты заслуживаешь.       Это будет так просто. Положиться на него полностью, даже позволить ему решать, что ты чувствуешь. Позволить ему… всё.       — Ох-х.       — Ты прекрасно знаешь, что у меня есть стандарты, — Ник гордо распрямляет плечи, при этом не переставая гладить его волосы, щёки, мелко вздымающуюся грудь. — Что не значит, что я буду заставлять тебя через обручи скакать. Но никакое хорошее дело не останется незамеченным.       Аминь, чёрт возьми.       — Звучит… неплохо, — нечестно признаётся Грэм. Звучит как что-то, что он себе запрещал даже в самых смелых мечтах.       — Так это что, какая-то ролевая игра?       Ник наконец снова смеётся. Скользко соскальзывает с колен, проводит целой ладонью вдоль предплечья. Когда поднимается, встаёт только на одну ногу, и Грэм молнией вскакивает следом, сгребая его в охапку и чуть ли не подбрасывая в воздух.       — Нет. Мы просто будем делать то, от чего оба торчим.       Пугающий концепт. И тем не менее ему кажется, что он только что понял смысл жизни.