THE YEARNERS

      — Иди сюда. Ложись. Давай. Вот так. Хороший мальчик. Кто у меня хороший мальчик? Да-да, ты. Самый хороший, самый сладенький, самый толстенький. Давай шейку почешу, давай пузо почешу… Знаешь, я так скучаю по нему. Очень. Думаю, тебе бы он понравился. У него такие мягкие руки, он тёплый, и так пахнет классно. Он говорил, у него слабость к рыжим мальчикам, как мы с тобой.       — М-ряу… Мряу!       — Да, Кухулин. Именно.       Грэм переворачивается на другой бок, подтягивая одеяло и зарываясь носом в шёрстку, пахнущую пылью (гадёныш опять лазил за шкафом) и свиными фрикаделями (сидел и облизывался у мамы под ногами, пока она готовила).       Он дома впервые за три недели. Комфортно быть там, где тебе знакомо всё до последнего скрипа в полу. Бесит, пиздец, абсолютно всё до последнего скрипа в полу. Уже успел привыкнуть к тому, что после съёмок его ждала прохладная, выпуклая тишина в собственной берлоге, из которой мог не вылезать вплоть до следующего утра. За один вечер с семьёй же устал быстрее, чем за целый рабочий день на съёмочной площадке. Девочки перецапались, так как пришлось возвращать Грэму его комнату, а вместе с ней и круглосуточный доступ к компьютеру. Шинейд истерила, пытаясь их разнять, бегала от Сирши к близняшкам, толкалась и била их кулаками. За ужином они продолжили перегавкиваться и бросались друг в друга макаронинами. Грэм слишком поздно заметил, что маме от всех этих визгов, ругани и соплей стало плохо. Она сорвалась. Расплакалась, перевернула тарелку, убежала в спальню. Есть отказалась, и так уже больше и не выходила. Отец, кажется, и внимания не обратил: просидел весь вечер в гостиной за просмотром матчей, не имея ни малейшего понятия, кто играет, но не выпускал из рук телефон с открытым приложением для ставок. Зато сёстры притихли. Помогли подмести осколки и убрать всё в холодильник и помыть посуду, и ещё больше часа Грэм зависал у них в комнате, болтая про прошедший месяц и показывая фотки. Но наскучило им относительно быстро. Закулисье кино оказалось не таким интересным, как они думали. Может, они ожидали реальных непрерывных приключений, за которыми просто следят большие чёрные камеры, вместо повторений одних и тех же слов или одного и того же действия часами, а то и днями подряд. Или всё потому, что в кино теперь снимается собственный брат. А когда чего-то загадочного и романтичного касается нечто близкое и привычное, оно тоже становится обычным. Сирша всё строила ему двусмысленные гримасы при упоминании Ника, но он незаметно для близняшек и Шинейд показывал ей средний палец и один раз заехал пяткой в лицо. Хотя целился в плечо. Честно.       Теперь вот, разлагается после качественного семейного времяпровождения. Вроде того. Упираясь ногами в изножье, на свежем комплекте обычного белого постельного белья, который он сам для себя купил, потому что все прошлые были то в гоночные машинки, то в клетчатые флажки, которыми машут на финише. А Грэм в гонках ничего не понимает, и иметь такое постельное казалось ему фальшивым. Он же не как отец. Ещё в его комнате бледно бежевые стены и деревянный пол, скрип которого годами служил аккомпанементом, пока Грэм ходил кругами, заучивая реплики и декламируя монологи. На полу — ковёр в цвет глаз Ника, распотрошённый чемодан, пару коробок с обувью, погрызенные провода, несколько пар вывернутых носков. Школьный рюкзак, в котором всё ещё можно найти засохшие ручки, красный спинер и буклет лондонского музея естественной истории. Справа от двери обклеенный детскими рисунками девочек большой шкаф с грязным зеркалом, который нужно очень осторожно открывать, чтобы не оказаться погребённым под запихнутой внутрь одеждой. Из неё ему мала как минимум половина, и большую часть из этой половины носят Ула и Орла, уже после того, как поносила Сирша. Скоро и они из неё вырастут, или у них наступит тот возраст, когда им станет противно носить мальчиковую одежду. В дальнем углу исцарапанное Кухулином старое компьютерное кресло и шатающийся компьютерный стол, на котором Грэма каждый день трахала домашка (по не взаимному согласию), а потом мерзкий босс с бесконечной стаминой и атаками по площади (уже по взаимному). Кажется, это было сто лет назад. Ещё здесь пустая коробка из-под печенья, мячик-антистресс и бордовая папка на резинке. Туда он сунул все распечатки сценариев, по которым работал (включая рекламные), парочку красивых глянцевых постеров, доставшихся всем статистам бесплатно. Там же хранится голубой бантик с платья Бекки Тэтчер. Грэм случайно оторвал его во время репетиции, после чего она швырнула этот бантик ему в лицо и стукнула ладонью по голове. А на следующей репетиции поцеловала в губы. Полароидный снимок Грэма с нарисованными под глазами тяжёлыми синяками, выделенными скулами и с виском, выкрашенным в блестящий серебряный. Только сейчас в свои семнадцать понимает, как глупо выглядел в свои тринадцать в роли шестнадцатилетнего Колфилда, но многим вроде нравилось. Ячейки книжного шкафа в основном забиты старыми книгами, привезёнными из дома в Клонакилти, и детские сказки с картинками, слишком простые уже даже для Шинейд. Отдельные ячейки занимает целая коробка с монополией, старый мп3-плеер, и запыленные тетради по химии и биологии. В последний раз он открывал одну из них, когда после объявления каста сериала за одну ночь на него подписалось около тысячи человек, и он решил потренироваться оставлять автографы. Ещё ни разу не пригодилось, и его подпись как была, так и осталась уродливой.       Грэм переворачивается лицом к стене, сгребая за собой зевающего Ку. Его одолевает странное ощущение, как будто уже вырос из своей комнаты. И дело даже не в том, что бьётся головой о свисающую с потолка лампу накаливания и не может вытянуться во весь рост, не упираясь ногами в изножье, ведь отец, видимо, не думал, что сын доживёт до семнадцати и дорастёт до шести футов. Нет. Просто всё в его комнате — это из эры невинности. Детскости. Вещи мальчишки, который не знает — не может знать — каково это трогать другого за член. Артефакты фантазёра и мечтателя. Всё, что здесь есть принадлежит тому, кого больше не существует. Он уже не тот, кем был, когда спал здесь в последний раз.       Вообще последняя неделя была дерьмом. Сирша уехала домой на следующий день, и играть в студии, несмотря на масштаб, после всех захватывающих дух видов бесконечно родной Ирландии — это как выращивать цветок в чашке с водой. Пластиковый мир, и ты в нём живой дважды. Хотя то, с какой скоростью одни декорации сменялись другими впечатляло. Вот ты спускаешься по каменной лестнице средневекового замка, окружённой синими факелами, говоришь слова и думаешь, как бы не запутаться в полах мантии и не расквасить себе нос. А после обеда в том же месте уже спальня для мальчиков с сырыми стенами и расставленными по периметру двухъярусными кроватями и одеялами в синюю полоску, вроде робы заключенных в концентрационных лагерях, и стрельчатым готическим окном с видом на хромакейную стену. Ты понятия не имеешь, что будет за тем окном после постпродакшена, но всё равно смотришь туда задумчиво или печально или нетерпеливо.       Количество тел на площадке закономерно увеличилось. Больше света, звука, камер, реквизита, массовки и актёров второго плана, и все их глаза на них. Работу Рэйчел разделили три гримёра и два костюмера. Множество людей, чьё присутствие на съёмке Грэм может описать только «ассистирует с чем-то там и по чему-то там». Несколько дней с ними работал диалект-коуч, поправляя нюансы произношений, характерных для эпохи, и ставя выговор заклинаний на выдуманном языке. И это ещё журналистов не приглашали, — Ник вздыхал, заявлял, что вот тогда разверзнется настоящий цирк. Кажется, в одном экземпляре остались только Джонатан, его помощник и скрипт-супервайзер. Ну, и их четвёрка, но дублёров им уже нашли и их присутствие на площадке скоро пригодится.       Грэма тошнит от одной мысли увидеть своего.       Всё время вне камер он только и делал, что прятался за спинами или в обеденной зоне. Пожимал руки, улыбаясь неловко, роняя много раз отрепетированное и однообразное. Вы проделали невероятную работу в том фильме, сэр. Приятно познакомиться. Вы были великолепны в той роли, мэм. Большой фанат. Кажется, он когда роль играет, и то меньше врёт.       В один из дней (вроде как в среду), оставшись с Ником наедине в перерыв, спросил:       — Тебе здесь норм? Мне как-то грустно.       В ходе торопливого разговора узнал, что, оказывается, изначально они не должны были быть нигде, кроме как «здесь». В этой дорогостоящей симуляции, называемой чудом кинематографа. Никакого Голуэя, никакого Ollscoil na Gailimhe, никакого Инишмора. Никакой Ирландии. Ещё несколько лет назад, на этапе спонсирования, Джонатан каким-то образом убедил продюсеров, что начать съёмку на локациях, в местах, непосредственно связанных с эстетикой вселенной, поможет быстрее сформировать между детьми-актёрами сильную и нужную для будущих проектов химию. Ставки на франшизу делались большие с самого начала, и студия решила, что дополнительные средства окупятся.       Если бы у режиссёра не было чёткого видения проекта и завидного упрямства, ничего из прошедших двух недель не случилось бы.       Они вчетвером бы не сидели на побережье с видом на ледяной океан, не бегали бы по лужайке перед университетом, не гуляли бы по узким голуэйским улочкам. Возможно, отношения с Ником тоже сложились бы по-другому, или не сложились вообще. Не было бы разговора в автобусе, не было бы рождения новой веры в церкви святого Николаса и танцев в сувенирной лавке. Не было бы поцелуя у кирпичной стены между окнами шумного паба, не было бы тесной душевой и ирландских стихов и цитрусового света, впитавшегося в сердце и под кожу.       Грэм бы не вспомнил, каково это быть по-настоящему дома.       С тех пор он смотрит на Джонатана иначе. С молчаливой, но бесконечной благодарностью. Наверно, он и сам не мог тогда представить, насколько будет прав.       Ника почти никогда не было в апартаментах. Грэм каждый вечер наблюдал за тем, как чёрный джип укатывает вниз по улице. Почти сразу после окончания съёмочного дня он уезжал куда-то вместе с Амиром и, кажется, даже не всегда возвращался на ночь. Точнее, он точно не вернулся как минимум один раз. В четверг отправил Грэму сторис с видом на переливающийся огнями Лондонский глаз из окна отеля на Чаринг-Кроссе. А чуть позже смазанное селфи через зеркало с самую малость заметной линией трусов и задранной майкой. Грэм тоже снял футболку и краснел перед фронталкой, потому что повёлся на самую ленивую, а для Ника так вообще откровенно позорную манипуляцию — «или скидываешь, или я тебя заблокирую».       Выяснить, где именно тот пропадал Грэм смог только дважды. Спрашивать постеснялся, а он сам ничего не рассказывал.       Вторник: его заметили папарацци на ужине в центре Лондона. В топе и низко посаженных джинсах, выходил из ресторана под руку с мамочкой. Это было даже мило, учитывая, что Грэм естественно ожидал худшего. Мисс Грэнхолм была одета в короткое летнее платье, улыбалась в объективы камер едва накрашенным блестящим лицом. Грэм помнит, что она в разводе с отцом Ника уже несколько лет как. У обоих на фотографиях присобранные угольные волосы, искрящиеся от вспышек сапфировые глаза, и красивые живые морщинки в уголках. Раньше думал, что Ник похож на мужчин из Грэнхолмов. И он действительно похож, но в первую очередь своей красотой всё-таки обязан женщине. Интересно, знает ли она про существование Грэма? Знает ли, с кем её сын… проводит время? Судя по тому комментарию, которое сделал Ник в адрес её сексуальных похождений в прошлом, и что это не показалось ему чем-то странным, некоторые границы в их отношениях определенно стёрты. Хотя, Грэм мало что в этом понимает. Может, для такой творческой семьи, стоявшей у истоков Голливуда в целом, это нормально. Королевская семья, наверно, тоже геноцид коренных народов и торговлю детьми обсуждает за завтраком.       Среда, вечер: Грэм получил доставку, которую не заказывал. Внутри плотного бумажного пакета, пахнущего сладким деревом, оказался красиво и аккуратно упакованный ужин. Блюда были подписаны вручную витиеватым почерком, но незнакомым. Мясо фазана под горчичным соусом, пудинг из оленины, трюфельное пюре, шоколадный мусс с клубникой. Он не смог найти кьюар-кода, но выловил название ресторана на пакете, и после короткого поиска в интернете узнал, что именно там Ник был с матерью во вторник. Так взволновался этому жесту, что перехотел есть. Думал, на память оставить. Разложил по тарелкам через пару минут, пофоткал со всех ракурсов. После позвал Симби. Не то чтобы не смог съесть всё сам, но она тоже в тот момент сидела голодная. Ник, вроде, так и не вернулся, а они не расходились почти до двух. Сначала смотрели первого Властелина колец, а потом, одолжив у Феликса игровой ноутбук, Грэм учил её играть в пятый Резидент.       Четверг: Ник был на мюзикле Хейдстаун в театре Вест-Энда. Это Грэм тоже узнал, когда кто-то из фанатов сфоткал его в партере. С самого утра Грэму было хуёво. От навязчивых идей, что надоел ему, и он больше не хочет проводить с ним время, крутило живот и отвратительно намокали глаза. Ад — это всегда собственные мысли. Ник пришёл поздно ночью. Постучал, хотя дубликат ключ-карты у него не забирал. Остановился перед дверью, не заходя дальше, поцеловал, повертел за подбородок, как врач на сезонном осмотре. Обнял и сказал, что Грэм хорошо пахнет, и Грэм ответил, что это мыло. То беленькое, в обёртке как из-под конфет. Воспоминания о встречах с ним как и всегда покрыты дымкой. Так люди запоминают аварии. Из того, что было дальше, он помнит только как стоял на коленях. Тянул Ника за низ футболки, просил остаться. Или пойти к нему. Им даже необязательно что-либо там делать. Просто. Вместе. Ник оказался совсем не впечатлён, как далеко Грэм готов зайти в самоунижении, сказал, парни встают перед ним на колени только для одного, и даже если бы это был этот самый случай — он не в настроении. И ушёл к себе. Не оставил даже шлейфа ландыша и жасмина.       Как быстро из «хуёво» может стать «очень хуёво».       Пятница: Грэм только вылез из душа, как сообщение «одевайся и выходи» вернуло телефон к жизни. Чёрный джип, как и ожидалось, стоял под окнами, отражал розовое закатное небо. Ну, он оделся и вышел.       Ник опустил тонированное окно на пассажирском, почти вывалился наружу.       — Запрыгивай, лузер, мы едем на шоппинг.       Грэм вздохнул от обиды. Хотя он часто называл так самого себя, и это далеко не самое худшее прозвище для того, кто вчера умолял на коленях и всё равно не получил того, чего хотел.       — Никуда я с тобой не поеду, если будешь меня так называть, Реджина Джордж.       Ник протянул руку, схватился пальцами за металлического херувима у него на поясе и резко дёрнул на себя.       — Люблю, когда ты кусаешься.       Тогда они поехали в парфюмерный магазин, Ник сказал выбрать три разных на пробу. В итоге выбрал сам, довёз обратно до апартаментов, как раз, чтобы Грэм успел на последний рейс до Честера, и снова куда-то умотал. Теперь у Грэма три бутылочки оранжевого, зелёного и чёрного цветов; что-то мускусное с имбирём и амброй, лёгкое с бергамотом и базиликом, и что-то насмешливое над обыкновенностью с запахом кожи, виски и мха. В цене каждой было по четыре цифры. Он забрал их домой, расставил в ряд на прикроватной тумбочке. Понятия не имеет, что с ними теперь делать. Ну, стоят себе красиво, не мешают.       Грэм тянется через спину, чтобы достать вибрирующий рядом с бутылочками телефон. На экране высвечивается абонент, после имени которого он влепил чёрное сердечко. Ещё тогда, после кастинга. Сглазил или что.       Экран мигает и сменяется тёмно-синим прямоугольником. Из плотного зерна шума проступает бледное лицо с бесцветно блестящими веками, скулами и губами; по нему проплывают жёлтые, синие и розовые пятна уличных огней, на тонких плечах видно светлую рубашку и модные подтяжки. Грэм знает, первое, что Ник сделает — поправит волосы, и только потом заговорит.       — Открой фронталку, — требует сразу после того, как откидывает от глаз чёлку. — Хочу убедиться, что ты уже в кровати.       Ага. То есть теперь он решил, что ему снова не насрать?       — Ник, ты не моя мать.       Грэм выжимает свою обиду, как грязную тряпку. Ку, свернувшийся рядом на подушке, шевелит вибриссами — на левой стороне они выросли толще и длиннее, чем на правой, из-за его слепоты на левый глаз. Вздыхает сквозь сон совсем по-человечески, мол, дурак ты. Ник наверняка подумал, что это он так.       — Да, и поэтому мне не всё равно, в кровати ты или нет.       Не первый раз уже так говорит.       С тех пор, как Грэм рассказал ему о своей семье, Ник пару раз выдавал что-то такое. Будто он единственный, кто на самом деле о нём заботится. «Не то что твои родители», читалось всякий раз, когда Грэм прокручивал в голове его слова. Он всё ещё не уверен как относиться к подобному. То ли защищать перед ним родителей, как защищал свою ирландскую идентичность от его дурацких шуточек, то ли… нет? Мама с папой, может, и не самые лучшие, но они мама с папой и он их любит. А Ник — он совсем не обязан заботиться, как обязаны они, но делает это всё равно. Даже когда игнорирует большую часть времени, находит способ проявить косвенное внимание, но его непостоянство и переменчивость пугают. В прочем, так же, как и привлекают. Грэм не может быть уверен, что он будет таким же завтра. Грэм не может быть уверен ни в чём, что касается Ника. Родительское безразличие — холод, но неизменный и безопасный, сковавший инеем детские водянистые кости. Он прожил в нём почти всю жизнь, и оно никуда не уйдёт ни завтра, ни через неделю, ни через год. Стоит ли вообще на его месте тянуться к нестабильному теплу, капризному огоньку чужой заботы, зная, как легко согреться и привыкнуть? Что в любой момент он может для него потухнуть? Или, что ещё хуже, начнёт греть кого-то другого. Какого-нибудь… Кая. Красивого и гадкого, чей осколок в сердце только добавляет ему характер, а проблемы с папочкой романтично вписаны в избегающий тип привязанности. Короче говоря, не такого, как Грэм.       Если знаешь, что тебе никогда не избежать тьмы, стоит ли вообще познавать свет?       — Ты на что-то намекаешь?       — Нет. Хватит крутить, покажи себя, я сказал.       Он сказал — ты сделал, он сказал — ты сделал, он сказал — ты…       Грэм давно не открывал фронтальную камеру, не смотрел в зеркало после того, как почистил зубы, и не знает, как сейчас будет выглядеть. Немного страшно увидеть себя одновременно с Ником, не поправив заранее всё нужное. Узнать, что он наблюдал за ним спящим, было страшнее.       В углу экрана в миниатюре появляется что-то плещущее розовым и рыжим. Грэм старается туда не смотреть. Смотрит, как лицо Ника становится чуть светлее, блестящий рот растягивается в довольную плоскую улыбку.       — Молоде-ец, — белые передние зубы как-то неуклюже прикусывают нижнюю губу, словно у него онемела левая щека, — послушный…       Грэм сглатывает, запуская одну руку под одеяло, оттягивая в паху пижамные штаны. Наверно, только из-за сосущего чувства брошенности и потерянности он не вёл себя, как ублюдская течная псина всю прошедшую неделю. Депрессия и желание ебаться всегда с ним во взаимозаменяемых количествах, но, когда они начинают мешать друг другу, первое почему-то всегда превалирует над вторым. Тем не менее, ещё никогда раньше он не чувствовал себя более нормальным подростком. Почти как в ромкомах и фильмах про переходный возраст. В его последний школьный год одноклассники постоянно тусили у кого-то дома, пили дешёвое пиво, которое таскали из магазинов или им покупали старшие сиблинги, говорили про поцелуи и секс. Так что, может, в этих фильмах всё не так уж и нереалистично. Если не считать тридцатилетних актёров, которые в них обычно снимаются.       Ник вдруг склоняет голову, приближает телефон совсем близко к лицу, так, что остаются видны только бровь и один глаз. Щурится подслеповато.       — Никогда не думал, что скажу это, но… покажешь свою киску?       И начинает хихикать, закрывая рот ладонью.       Да уж, этого пушистого жирдяя «киской» ещё никто не называл, даже Шинейд, когда ей два года было.       Грэм посмеивается. У кого-то завтра будет похмелье.       — Ник, ты пьяный?..       — И что? Я возвращаюсь со дня рождения.       Это не должно было прозвучать как претензия. Но почему-то он воспринял это так. Может, всё из-за алкоголя.       Грэм переводит камеру на дрыхнущего Кухулина. Тот отхватил больше половины подушки, сгруппировался и вывернулся наверх светлой шейкой. Жаль, с такого ракурса Нику не видно его две классные особенности, не считая нескольких зрачков в глазу. Длинный нос и небольшой шрамик поперёк. Он у него уже был, когда они забрали его котёнком из приюта.       Ник складывает губы в трубочку, тянет короткое «у-у», расплывается в пьяной улыбке. Грэм удивляется, как сразу не заметил эту характерную пластилиновую мимику. Пожалуй, стоит запомнить на будущее.       — Какая… волосатая. Я таких люблю. Ха-ха-ха. Прости. Хе-хе. Он милый. Вы милые. Как братья.       Грэм знает, что Вселенная его презирает. Будь иначе, она бы телепортировала Ника к нему прямо в эту секунду. Как же его хочется поцеловать.       — Я соскучился, Ник.       Боже, лишь бы он не услышал.       Боже, лишь бы услышал.       Лицо Ника становится серьёзным, улыбка исчезает с губ. Несколько секунд он молчит, смотрит на что-то в окне; льющийся оттуда белый свет не плывёт дальше. Приехал. Грэм надеется, что домой.       — Уже завтра увидимся.       Он совсем не понял.       — Да, но… я имел в виду…       — Я понял, что ты имел в виду. И я сказал, увидимся завтра.       Просто плыть по течению. Дать ему решать. Просто плыть.       — Ладно…       — Не расстраивайся, — за Ником хлопает дверь авто, и искажённый через динамик ветер скребёт по ушам, играет с его волосами. Грэм всё ещё хочет быть там любой ценой. Хочет быть этим ветром.       — Подумай о том, что хочешь делать со мной, и спи спокойно.       О, будь уверен, Грэм думал об этом ни раз. И спокойному сну эти фантазии не способствовали.       — Э-эм, не думаю, что смогу спокойно спать после…       — А ты попробуй.       Ник отрезает совсем не зло и не раздражённо, но отключается от звонка, не прощаясь. В последней вспышке звука перед тем, как Грэма выбрасывает на экран блокировки, вроде как слышится:       — Сладких снов.       Или ему просто кажется.       Кухулин потягивается, растопыривая пальцы на задних лапах, и облизывается сквозь сон. За стенкой продолжает звенеть азартный ча-чинг-чинг-чинг. Какофония звуковых эффектов слот-машин из онлайн-казино. Вот бы каждому фоли, кто их придумал и синтезировал, выстрелить в голову. И чтобы их разлетевшиеся в ошмётки мозги издали этот же звук, в последний раз. Грэм вздыхает.       — Помоги мне сбежать с урока, Артур. Мне нужно навестить маму. Ей становится всё хуже…       — Лучше попроси Зенебу помочь тебе с порталом, Артур. Она телепортируется на рынок за карамельными яблоками на палочках каждое воскресенье. И её до сих пор не поймали!       — Артур, у тебя на рукавах осталась фейская пыльца. Давай помогу… эм-м, я забыл инкантацию. Если прожгу дырку, обрежешь здесь и всё.       — Я люблю тебя, Арт. Я не выберусь, я знаю, что умру здесь… прошу, позволь хоть раз взглянуть на твои прекрасные лодыжки…       Грэм разъёбывается от смеха прямо перед зеркалом. Он провёл несколько часов, повторяя сценарий, но импровизация — не для него.       С полным чемоданом стираной одежды и белья, Грэм вернулся в проветренную и скрипучую от чистоты и тишины квартиру. Чистая раковина, чистые стенки душевой, кухонная столешница и обеденный стол, чистые полки в шкафу и чистое зеркало, вымытые полы и окна, пропылесосенные ковры, свежие простыни, в центр которых невидимая уборщица усадила Алекса. Даже расправила ему его плюшевые уши. Пока Грэм разбирал вещи и ставил телефон на зарядку, пришла Симби, спрашивала, как домой съездил. Он не был уверен, действительно ли она хочет знать ответ или спросила из вежливости, но всё равно рассказал о ссоре с Сиршей. Обещал, что уедет только вечером, а сам в двенадцать дня уже стоял с чемоданом и рюкзаком на крыльце, вызывая такси. Она вспылила перед самым отъездом. Обиделась, сказала, у него-то есть возможность свалить из этой дурки, а ей снова оставаться за старшую. Не захотела даже провожать. Грэм страшно расстроился, но заставил себя не менять планы из-за каприза сестры. Купил билет, пора ехать. Никто и никогда не позволял ему почувствовать себя славным маленьким эгоистом в этом доме. У него получалось вырвать несколько часов «для себя» только поздно ночью, когда все спали, чтобы послушать музыку, или почитать, или сходить в круглосуточный спортзал. На утро обычно всегда просыпался невыспавшимся и потому плакал.       Так что ему не жаль, что уехал из дома раньше. Нет. Совсем, совсем не жаль.       Два раза ему чудится голос Ника из коридора, и оба раза обманывается. На третий это действительно оказывается он.       Грэм вылетает за дверь.       Ник стоит у собственной двери, обложенный чёрными чемоданами, как мини телохранителями. На нём вязаный топик в радужную полоску и широкие джинсы ниже пупка с выпущенными ниточками, штанины закрывают белые кроссовки и волочатся по полу. Он договаривает о чём-то с Амиром, после чего тот кивает и уходит в сторону лестницы. Взгляд Ника останавливается на Грэме, и Грэм уже бежит к нему по коридору — здесь нет старого, уютного, сводящего с ума цитруса, только синяя ковровая дорожка и протянутые по потолку белёсые лампы, похожие на… а, впрочем, неважно. Из-за них коридор кажется длиннее и по нему можно бежать бесконечно.       — Ты под дверью ждал? — смеётся Ник.       — Да, — Грэм произносит с одышкой.       Ник выходит из оцепления чемоданами. Кладёт руки ему на плечи, разглаживая ладонями мятую футболку с маленьким Стичем в юбке для хулы, которую Грэм купил на секонд-хенде. На субтильном запястье Ника серебряная цепочка и несколько тонких колец на пальцах, тоже только серебряных. На лице ни мазка макияжа, родинки под его губой как звёздочки — если бы звёзды были чёрными, а небо белым. Широкие ноздри забавно двигаются, как у кролика, когда он принюхивается.       — Ты не носишь духи, которые я купил, — замечает вроде как без обиды. — Не понравились?       Ну почему же, они пресимпатичнейше стоят на прикроватной тумбочке.       — Понравились! Просто повода как-то не было…       Грэм же всё время был дома. Вот если бы Ник его куда-то пригласил — Грэм, конечно, был бы в ужасе и не знал, куда себя деть от тревоги, но по крайней мере был бы повод вылить на себя полторы тысячи фунтов стерлингов.       — Не нужен никакой повод. Наноси всякий раз после душа, — он прикладывает пальцы к его шее, к месту чуть ниже уха, и к запястью, — вот сюда, сюда и сюда. Не растирай только, а похлопывай. Можно взбрызнуть на расчёску, а потом расчесать волосы.       Да-да, это очень интересно. Расскажи ещё.       — Ладно, — Грэм прикусывает щёку, скребёт ногтями шею, где Ник его только что касался. — Ник… а мы можем…       Ник смешливо дёргает ртом, и чёрные звёзды дёргаются тоже, перемещаются на парсек в сторону в границах его молочного увлажнённого космоса.       — Можем. Я спущусь, скажу пару слов Джонатану, а ты…       У Грэма запускается радостное, конвульсивное, истеричное движение ногой, субститут вилянию хвоста.       Прекрасная ладонь ложится в центр груди. Обводит острым пальцем сквозь футболку тень грудной мышцы, цепляет затвердевший сосок. Это прикосновение даёт под дых, и Грэм сгибается пополам, вжимаясь лицом в тонкокостное плечико. Ник шёпотом облизывает ему ухо.       — Мне нужно, чтобы ты был хорошим мальчиком, занёс в квартиру мои вещи, разделся, лёг в постель, и ждал меня.       С ним это оказывается так просто.       В детстве Грэм не заслуживал таких добрых слов даже когда к восьми утра уже была выпасена корова, прополоты сорняки у ряда картошки, и политы мамины любимые астры.       Кажется, Ник его разбалует. А ещё кажется, что похуй.       Я был хорошим мальчиком всю свою сознательную жизнь. Я это заслужил.       — Вроде не сложно…       Ник шлёпает его по заднице.       — Тогда делай!       В первую очередь Грэм забирает дубликат ключ-карты от его квартиры. Потом затаскивает все чемоданы один за одним. Ник не сказал, куда их девать, так что он складирует их в гостиной под окнами. У него в спальне значительно более обжито, хотя он едва ночевал здесь всю последнюю неделю. На столе теперь стоит трёхстворчатое и толсторамочное зеркало с подсветкой; со створок справа и слева свисают украшения, цепочки и ожерелья, все исключительно серебряные или с чёрными бархатными нитями, тёмными камнями и кисточками. Из-под рамы в углах выглядывают сливочные открытки, похожие на визитки. На них виден след баклажановой губной помады, нарисованный синим карандашом турецкий назар, и короткие броские пожелания «слэить» и «сёрвить». Грэм не сомневается, что такое написать могли только те самые «люди, разделяющие его идентичность», которыми Ник себя «окружает». Ладно, отбросив его нездоровую ревность по отношению к каждому дереву, что на Ника бросает свою тень — они действительно забавные, и друзья наверняка хорошие.       Под зеркалом у него косметичка, крем для рук, расчёска и трубочка с одинаково чёрными резинками для волос, полупрозрачный сиреневый флакон с жасмином и ландышем, компактный виниловый проигрыватель с крышкой. Грэм оглядывает стол и опускается на пол, перебирая пластинки в стоящей сбоку деревянной стойке. Здесь дебют Лорин Хилл, альбом Кейт Буш, из которого он слышал только тот самый сингл, и Патти Смит, из которого он не слышал ничего. Мисси, Эми, Лана и Тейлор, Florence + The Machine, Fleetwood Mac и Стиви Никс. Из мужских альбомов нашёл старых Panic! At The Disco и больше ни одного.       Грэм «шагает» пальцами и на мгновение ему кажется, что он вытягивает обложку с его, Ника, лицом — увеличенным и высветленным, будто его снимали в раю. У херувима на металлической пряжке тоже его лицо было. А на тосте лицо Иисуса Христа. Всего лишь обыкновенная парейдолия, ничего сверхъестественного, но она происходит с ним уже не в первый раз.       Это альбом Tidal Фионы Эппл.       А они правда чем-то похожи.       Нос и губы Фионы. Мимические морщинки мамы. Улыбка Мишель Трахтенберг. Взгляд Клары Боу. Глаза Элизабет Тейлор. Родинки Николаса Белла. У него и правда не было никаких шансов, кроме как стать самым красивым мальчиком на свете.       Грэм поднимается на ноги, перемещается в сторону, к куску стены, где раньше была приклеена их первая фотка в костюмах. Сейчас здесь множество фотографий — полароидный снимок с читки, где Ник в очках и в белом свитере, рядом запечатлённый момент подписания контракта (здесь ему едва пятнадцать). Вот они вчетвером на газоне университета, вот их селфи с Симби в пабе, после того, как поспорили за место у окна, вот когда Ник и Феликс прижимались к Грэму с двух сторон на Инишморе, а вот Ник прилип к нему и тычет пальцем в щёку, пока Грэм думает, что взорвётся от сенсорной перегрузки. На фотке он выглядит слегка уставшим, но в целом неплохо. Наверно, поэтому никто и не замечает, что с тобой происходит, пока ты не закричишь и не убежишь в слезах. Или не перевернёшь тарелку с макаронами.       Их фотографии перемешаны с распечатанными заголовками статей от разных изданий о том, что Ник возглавит каст сериала по знаменитой вселенной Вуда, и о том, что он уже стал самым ожидаемым сериалом года. Между ними довольно подробная карта книжного мира, символ тайного «Антрацита», который позже по сюжету создаст Артур, серые графитовые иллюстрации из восьмидесятых, выпущенные вместе с первым тиражом «Академии Скартелл». Вряд ли его мнение по поводу поддержки неоднозначного автора изменилось. Вряд ли он успел бы прочесть хотя бы первую книгу из трилогии. В этой же куче Грэм рассматривает несколько восхитительной красоты артов Ника в образе Артура от фанатов, которые он недавно лайкал, и кадры из фильма Бурмена «Экскалибур». С сериалом и вселенной он не связан, но, видимо, это для общей визуализации.       Вся его стена напротив кровати один в один как детективная доска из криминального кино, совпадает даже по мрачным вайбам. Расследование пропавшей Мисс Вдохновение. Жестокое убийство скромности с отягчающими.       В коридоре открывается дверь. Грэм в ужасе смотрит на свою одежду — или на её непослушное присутствие.       Ник будет недоволен.       Грэм второпях выпутывается из футболки, скидывает спортивные штаны сразу вместе с бельём. Перед тем, как успеет смутиться, забирается в кровать, прикрываясь до живота. В этот момент Ник и заходит в спальню.       — Что такое? — натыкаясь на испуганное раскрасневшееся лицо, торчащее над покрывалом, он начинает улыбаться. Грэм сейчас наверняка выглядит крайне комично. — Решил начать без меня?       — Нет! Я ждал!       Возмутительное предположение о том, кто всю неделю твои фотки в новостях видел чаще, чем собственный член.       Ник говорит, быстро примет душ. По пути выключает верхний свет, оставляя ночник на тумбе и подсветку у зеркала, открывает окно, впуская ночной воздух. Раздевается у Грэма на глазах, оставляет топик и джинсы в общем ворохе. Хихикая и прикусывая кончик языка, он замахивается трусами, как фанатка перед броском своего лифчика на сцену, и швыряет их в него.       Грэм провожает взглядом виляющий зад, пока дверь в ванную не закрывается. Смотрит на скомканные в кулаке трусы, которые по количеству ткани можно перепутать с носовым платком. В теории знает, что с ними можно сделать, но он не настолько отчаялся. Пока что.       — Мне понравилось, как ты себя вёл на прошлой неделе.       Ник прижимается животом к его боку, идеально обтекает неидеальные изгибы неуклюжего тела. Их ноги, дыхания, шмотки на полу и души переплетены. Распушённые от пара волосы Ника щекочут плечо и правый сосок. Грэм придерживает его над линией ягодиц, опускает большой палец в поясничную ямочку. Чёрта с два он уберёт оттуда руку даже под угрозой пистолетом.       — Понравилось? Но я же… мы же ничего…       — Пока мы снимали в Ирландии, у меня поднакопилось встреч по работе.       Ладно, допустим, деловая встреча с матерью в его случае не звучит странно. Но интересно, какие нынче встречи по работе проводят в партере во время вечернего Хейдстауна? И это злой сарказм только наполовину: неужели ему и правда захотелось роли в пьесе, или, может, мюзикле? Грэм помнит, как он плевался от одной мысли, рычал и орал, что не будет растрачивать свой прайм на вшивый театр. Удивительно, как с таким талантом и с такими связями его любовь к самому живому искусству напрочь убивает отсутствие возможности светить еблом.       — Мне надо было немного разгрестись, — продолжает объяснять, блуждая пальцем по его груди. — Ты не ебал мне мозги, не скандалил, не требовал внимания. Я смог спокойно заниматься своими делами, не беспокоясь, что тебе грустно.       Грустно. Грэм скорее умрёт в тишине, чем побеспокоит его. Он умирал понемногу всю неделю.       — Насчёт последнего…       — Это ничего, — Ник снисходительно улыбается, как наверняка улыбается сердце Грэма каждый раз, когда у него сдают нервы. И говорит тоже как оно: — Я прощаю тебе этот маленький эмоциональный срыв.       Он спрашивает «сильно по мне скучал?»       «Ты трогал себя?»       «Хочешь попробовать что-нибудь новое?»       Он приказывает «убери покрывало»       «Разведи ноги»       Он приказывает «не закрывайся»       И он смеётся, смеётся, смеётся.       — С тем, как из тебя течёт, тебе даже не нужна будет смазка.       Грэм хочет убить его, а потом себя.       Их счастливые воспоминания, сжатые в фотокарточки, смотрят с детективной доски вдохновения. По правде говоря, отсюда они и впрямь похожи на жертв маньяка. И маньяк тоже запечатлён вместе с ними на снимках, как оно часто бывает. Перегруженный Грэм, Грэм Тикающая Бомба, таращится из комнатного сумрака на его раздвинутые ноги уже не с усталостью, а с отвращением, мол, что ты позволяешь ему с собой делать? Твои интриги буквально держали его обёрнутым вокруг твоего пальца, ты совсем расслабился? Думаешь, он сможет долюбить тебя после родителей?       Ник закрывает спиной взгляд Нудного Грэма, когда садится напротив, разводит колени и растирает смазку по внутренним сторонам своих бёдер.       У него влажные и скользкие внутренние бёдра, крепко стиснутые друг с другом ляжки и прижатые к стене ладони. Напряжённые икры, вытянутые розовые пятки, колени вдавленные в подушку, рассыпанные по спине чёрные волосы. Глубине его изгиба позавидуют все кошачьи, на пояснице можно разливать по бокалам шампанское.       Грэм чувствует себя тупым, нелепым и откровенно омерзительным, когда подступается к нему. Отвергнутым богом фриком, наяривающим на церковной скамье, и двигающимся на инстинктах животным верхом на чьей-то любимой плюшевой игрушке. Когда начинает делать с Ником то, что Ник сам захотел, сам предложил, а он с энтузиазмом согласился. С ним что-то не так. С ним что-то фундаментально не так. Он был хорошим мальчиком всю жизнь, и он худший человек, что когда-либо существовал на свете. Но это ощущение длится где-то секунды две. И заканчивается с тем, как его член проникает до конца между сжатых смазанных бёдер.       Он приказывает «прикоснись ко мне»       Ненависть к себе требует внимания. Ненависть к себе требует действия. Ненависть к себе требует средоточия, а Грэм не сформирует сейчас и мысли. Одна его рука на нежной птичьей груди, другая, обернув в кулаке член Ника, старается поддерживать ритм. Его собственный соскальзывает в щель ягодиц от избытка смазки, и трётся о то, чьё существование он иногда предпочитает игнорировать. В прошлый раз решил, что это будет забавно. Сказать об этом Нику. В шутку. И Ник пошутил в ответ. Согласился, да, мошонка почти всегда выглядит уродливо, но это как с новорождёнными щенками — они тоже уродливые, но их всё равно хочется приласкать. Грэм предпочёл с ним больше не шутить.       Он приказывает «не сдерживай стоны»       Оргазм застывает внизу живота. Воздержание, как обычно, не делает одолжений. Грэм старается отвлечь себя. Он повторяет заученные строчки, повторяет строчки, повторяет строчки. Артур, ты сможешь всё вспомнить, Артур, ты сильнее чем они, Артур, ты правда доверяешь своему наставнику, Артур, у тебя снова дурные сновидения, Артур, будь осторожен, Артур, ты кричал во сне, Артур, я рад, что ты мой друг, Артур, ты невероятный, ты потрясающий, самый лучший, такой нежный и узкий, я так больше не могу, я сейчас.       Там что, так и было написано?       А говорил, плох в импровизации.       Он разрешает «ты можешь кончить»       Грэм вонзает зубы в костлявое плечо, слизывает капельку пота, похожую на бриллиант в полкарата. Изливаясь на его бёдра, ему неожиданно приходит в голову мысль, что это всё иллюзия. Иллюзия анального секса. Иллюзия того, что Грэм сделал с ним то же самое, что и он с Грэмом, и они теперь на равных. Видимость, что они стали ближе, интимней, хотя ничего по сути не изменилось. А, может, Нику просто хотелось именно так. Ещё Грэм думает, что хочет его поцеловать. Уверен, что не произносил этого вслух, но Ник поднимает и сгибает руку, притягивая за затылок. Выворачивает голову для сладкого-сладкого поцелуя с языком, слюной и его волосами. Они и так являются непосредственными участниками процесса каждый раз, ведь они, сука, везде. Грэм даже не хочет вспоминать откуда он однажды достал длинный чёрный волос.       Ник громко вздыхает в его рот, и тёплая сперма стекает по обхватившим член пальцам.       — Николас Белл! Николас! Мы любим тебя, Николас!!!       Сначала Грэму кажется, что это кричит его подсознание и его множественные личности. Но внутренний голос звучит не так, да и слышит он это уже какое-то время. И не он один.       — Что за херня?       Ник кидает напряжённый взгляд в сторону тёмного прямоугольника открытого окна. На четвереньках ползёт к краю кровати и приседает над кучей шмотья на полу. Его бёдра блестят от смазки и семени, с растрёпанными волосами и безумием в глазах он похож на дикую амазонку. Дикую амазонку с последним айфоном. Спустя пару тапов прикладывает его к уху.       — Доброй ночи, Крис.       Ага, вот кого он набрал. Парня-консьержа, который сидит внизу. Сегодня его смена. Грэм даже и предположить не мог, что Ник взял его номер телефона, и, что самое удивительное — он пригодился.       — Прости, конечно, что звоню в такое время, но скажи мне, дорогуша, тебя крики на улице не беспокоят? Спать не мешают?       Бедняга Крис. Попал под нежный каток его пассивной агрессии. Если бы Ник с ним так заговорил, излагая обоснованную претензию, он бы уже писал собственную эпитафию. Умер, названный «дорогушей» самым пренебрежительным тоном, или что-то такое.       Грэм вытирает руку салфетками, которые нашёл на тумбочке. Ник, слушая приглушённые оправдания консьержа, прищёлкивает пальцами, молча указывая на свои бёдра. Грэм не понимает, чего конкретно он хочет — передать ему салфетки или вытереть самому, но на всякий случай делает всё сам. Ник одобрительно гладит его свободной ладонью по голове.       — Нет, не нужно охрану. Технически, они ничего не нарушают. Тротуар — не частная территория. Я скоро спущусь.       И он отключается.       — Как они узнали, где мы живём? — Грэм хлопает глазами, подтягивая простыню до живота.       — Не ебу, — Ник натягивает свои джинсы прямо на голую задницу. Видимо, очень хочет покончить с этим поскорее. — Может, кто-то из группы фото выкладывал и забыл отключить геолокацию.       — Реально выйдешь к ним?       — Да. Не хочу порождать очередной дискурс о своём мерзком характере из-за каких-то пронырливых сучек. Лучше пусть думают, что я ангел во плоти и слишком хороший для этого мира.       Как будто это не так.       — Поддерживаешь их с тобой парасоциальные отношения, — улыбается Грэм.       — Главное чтобы фильмы мои смотрели.       Ник подбирает из кучи его футболку со Стичем. Она оказывается ему настолько большой, что он мог бы подбросить её в воздух, пробежать под и она бы наделась сама. Грэм готов поклясться, что Ник ещё никогда не надевал на себя чего-то более дешёвого. Наверно, он упадёт в обморок, если назвать цену.       — Эй, это моя.       — Привыкай. Из нас двоих большой мальчик — ты. А у больших мальчиков воруют одежду.       — Бери что хочешь.       — Я это только что сделал.       И судя по гадкой ухмылке, он имеет в виду не одну лишь футболку.       Когда Ник уходит из комнаты, Грэм оборачивается в простынь и выключает в спальне весь свет. Когда Ник выходит на улицу, Грэм выглядывает в окно, как бегемот из-под воды. Ему вдруг отчего-то вспоминаются все убитые фанатами звёзды. Не то чтобы он считает, что те две назойливые девчонки внизу перспективные Марки Чепмены, но сердце болезненно сжимается и не отпускает, пока Ник, сделав с обеими селфи и что-то коротко им сказав, не заходит обратно в безопасность апартаментов. Представьте, что Николас Белл мёртв. Зная, как Ник ненавидит Битлз, он бы наверно возненавидел ярлык «умер, как Леннон», который будет не в состоянии снять.       Грэм нервно посмеивается собственным рассуждениям, и не успевает лечь в постель до возвращения Ника в спальню. Так он его и застаёт, когда включает свет. Сидящим под окном, обёрнутым в покрывало.       — Когда-нибудь я узнаю, где ты прячешь свою снайперскую винтовку.       — Отстань. Я просто… наблюдал.       Ник подходит, расстёгивает широкие джинсы, закрывающие пальцы ног, отбрасывает их в сторону, и остаётся в одной футболке. Вместо того, чтобы поднять и отвести в постель, опускается рядом на ковёр. Грэм смотрит на слегка порозовевшую кожу на внутренней стороне бедра и накрывает пятнышко ладонью. Ник наклоняет колени в его сторону, говорит:       — Джонатан слегка обосрался с графиком, и завтра у нас с тобой дыра посреди рабочего дня.       Задирая пальцем закрывающее его ноги покрывало всё выше и выше, говорит:       — Предлагаю наконец съездить в музей. Умираю хочу узнать давал ли мой предок в задницу, или это твой её подставлял.       Представьте, что Николас Белл мёртв. Иногда он ведёт себя так, что это не кажется таким уж печальным зрелищем.       — Ник, у тебя мерзкий характер.       А ты не верил.