Петрович и Геральдович живы!

      Выстрел грянул! Молодой мажор заорал и, схватившись за булки, подпрыгнул. Забегали все, кто занимался самовывозом. Следующую плюшку в правое полупопие, как премиальная мишень, получил Ираид. Он выбрал сначала подержаться за сердце, потом за то, что ниже.       Дальше всё происходящее напоминало малобюджетное остросюжетное кино 90-х, ну, или гастрольный водевиль на скорую руку с разваливающимся сюжетом, невнятными исполнителями и раздутыми афишами чёсом по необъятной. Как говорят в народе: греха не будет, были бы деньги. Все хапуги на один манер скроены: вечером концерт — ночью вокзал. Вот только эти «артисты» не ожидали, что придётся играть импровизацию. Грузчики с криками: «Убивают, ложись, мы на это не подписывались!» — упали на землю, прытко расползаясь в разные стороны, как дождевые черви от лопаты. Кому повезло выбрать правильное направление, залез в кабину и начал сигналить второму и третьему. Друган Антона хорьком нырнул в спорткар и, сделав премиальное «гр-р-р-р», унëсся прочь. Раненые «в самое сердце» Фосины в поисках укрытия с воплями метались по участку, делая себе ещё больнее, потому что деревья вокруг не умели отходить в сторону.       — Воды! Воды! — непонятно кому орал Ираид, сообразив, наконец, о природе своего ранения и вспомнив о чуть ли не единственном способе облегчения после выстрела солью. Он не понимал, откуда атака и кто мог учинить самосуд. Задницу нещадно жгло, слёзы лились самотёком, казалось, что это уже та самая соль разъедала и слепила глаза. Отец столкнулся с сыном, и, сражённые друг другом, как шальные ядра, оба повалились на землю. Грузчики среагировали молниеносно. То ли мужики оказались сердобольными, то ли просто хотели отбить хоть какие-то деньги. Они подорвались как на гранате, схватили горе-подранков и вместе с собой закинули их в грузовое пространство фургона. После того как и вторая машина мародёров уехала, партизаны вышли из кустов и быстрым шагом добрались до ворот. Впереди деда Вова с ружьём, потом Алик с каменным лицом и затем Петрович, озирающийся, как кот на псарне.       — Всё на месте, Аленький, — низкочастотным шмелём гудел дед, обходя место погрома. — Замок на сарае починим, вещи приберëм! А вернутся за анальный ущерб гутарить, мы им моральный выкатим. Так?.. Сына, ты приходи в себя. Ты тут хозяин и дом свой защитил!       Петрович хотел было тронуть Альберта за плечо и смастерить очередной фирменный смехуëчик, но дедан за спиной покачал головой. Мол, рано! Не остыл! Пока Серёга осматривал дверь сарая, на двор дачи Альберта вбежал мужик с явными замашками участкового, но не по форме.       — Всегда бы полиция так быстро на преступления реагировала! — проворчал дед Вова. — Смотри, Павел Егорович, что на твоём подведомственном творится: среди бела дня… то есть сера вечера… чуть грабёж не учинили. Хозяин наведаться приехал, а тут дачу вскрыли.       — Кто стрелял, Владимир Владимирович?! — участковый отмахивался от комаров, которые налетели свидетелями и уже активно «давали показания» во все открытые места.       — Знамо дело, кто охраняет, тот огонь открывает. Да не было стрельбы, касатик! Солью с перцем в зад — разве это стрельба? — наука, чтобы на чужое не зарились!       — Дядь Вов, допартизанишься — обнулятся и твои боевые заслуги, и контузии, и справка!       — Пусть рискнут здоровьем! Ты время не теряй, Павлуша, а взглядом место окинь. Ежели чего, чтобы сказать своё веское слово.       — Заявление писать будете, Альберт Геральдович? — спросил участковый. — Есть подозрение, кто это мог быть?       — Вообще никаких мыслей! — жёстко ответил Алик.       — Нет тела, нет дела, — сосед Альберта, напротив, ловил кайф от движухи, а то ведь на даче скучно телек напролёт дней смотреть одному. — Свистнуть ничего не успели, окромя двух соляных зарядов в задницах, воры ничего не унесли. И, думаю, мозгов у подранков хватит сообразить, что не они пострадавшая сторона, и сюда не станут возвращаться.       — Дай Бог, дядь Вов! — участковый покачал головой.       Серёга, собирая новый замок на скорую руку, не мог выкинуть из головы тот факт, что Альберта что-то неслабо триггернуло. Понятно, поведение родственников периодически наполняло чашу терпения до протечек, но Алик оставался самим собой. Сегодня и сам Фосин, и его голос, и его взгляд изменились до неузнаваемости. Он стал угловатым, острым, нетерпимым, в движениях появилась резкость и импульсивность. Что-то искало выход изнутри, царапалось и болело.       Альберт обошёл участок, словно ища дополнительные доказательства, что других актов вандализма с его домом не совершили. Дед Вова курил и хмурился… курил и хмурился, изредка подавая Петровичу инструмент.       — Что происходит? Он ещё кого-то хочет пристрелить? — буркнул Серёга, напряжённо отслеживая глазами передвижения Алика. — Если я чего-то не знаю, самое время посвятить.       — Двадцать лет жизни Аленького так просто не перескажешь. Красивая хорошая пара сложилась. Это Алик сам придумал, что он гадкий утёнок. Марк же не слепой был. Их очень тянуло друг другу. Сына очень хороший. И поддержать, и создать уют, и разделить на двоих горе-радость. Таких мало…       — Каких таких?       — Которые, прежде всего, живут для других, а потом для себя, — Владимир Владимирович затянулся. — Аленькому тогда хорошо, когда всем вокруг достаточно. Он очень любил Марка. И верил. Не представляю, каким для него стало ударом измена мужа… Выкарабкался. За твою заслугу в этом, спасибо. Ты увидел, мимо не пролетел. Жизнь сейчас суматошная, мы не замечаем, не слышим первых сигналов о помощи. А потом исправить сложнее.       — Дача, мангал, лавочки, беседка… Это ж материальное! Алик не такой! Он так сильно завязан на воспоминаниях о той прошлой жизни, когда всё текло своим чередом, а он сидел в раковинке? Не верю!       Дед Вова прищурился:       — Темно совсем, как ты свою работу видишь? — прозвучало двояко, но Петрович не просëк.       — Тут два фонаря, — простодушно ответил Серёга. — Скоро домастерю и спать пойдём.       — Хороший ты мужик, Петрович, сказать, что правильный, не скажу, ты по своим правилам живёшь. Но так, как надо, понимаешь? Ты умеешь поддерживать огонь. Можешь поднимать упавших. Вот только… если сам не удержишься, будет ли рядом с тобой такой же друг?       — Не рассматривал я такой вариант, дед. Рассчитывать привык только на себя. И всё-таки… Алик… Громобоевич?! Ты куда с топором?! Ну-ка отдай!       Мимо метровыми шагами пронёсся Альберт. Петрович рыпнулся остановить, но дед поймал на подлёте и остерëг:       — Не мешай! Пускай…       — Чего пускай?! Ирга тут при чëм?! Сначала обоссали, теперь рубят!       — Заметил? Ты потом спроси, может Аленький расскажет. Не ирга это, а боярышник, — дед Вова опять закурил, пока Фосин размашисто валил дерево. Было в этом что-то жуткое, в том, как гулко стук расходился по стволу, пока, скрипнув, дерево не надломилось и с шелестом не легло на землю. В повисшей тишине Альберт запрокинул лицо в звёздное небо, выдыхая.       Петрович плюнул в сердцах.       — Хоть боярышник, хоть… — и осёкся под тяжёлым взглядом деда Вовы и сообразил. Алик, наконец, безвозвратно отпускал что-то, прослужившее срок, обесценившееся, истончившееся и почти пропавшее из виду. Петрович доделал замок и отошёл курить подальше от дома. Если честно, он бы уехал сейчас. Вся ситуация его напрягала. А Алику было бы неплохо переночевать на даче с этим мудрым контуженым деданом… который знал намного больше, чем Петрович. Альберт появился за спиной неожиданно:       — Прости. Я подбирал слова, чтобы объяснить тебе, — он взъерошил густую растрёпанную шевелюру. Серёга хотел съязвить, что вообще-то из рода понятливых, но, видя состояние друга, сдержался. Он ни с кем ещё так не сливался душой, не дружил, не осознавал совместимости. Алик говорил о простых, но одновременно важных вещах. Боярышник молодые Марк и Альберт посадили на деревянную свадьбу, первую годовщину как символ семьи и счастливого брака. Рядом стоял Ираид с первенцем-внуком на руках, и Антон, и тёти-дяди, кто смог выбраться на праздник. Потом отмечали здесь, на даче, в кругу семьи.       — Я вдруг ощутил, что был этим деревом, Серёж, деревом, на которое можно просто наплевать и помочиться. Что и делали свёкр и его семейка всё это время.       — Горемыкович… Если бы можно было вот так запросто освободиться от прошлого, срубив зелёное насаждение, то мы бы уже замучились о пеньки спотыкаться. В голове у тебя обоссанное дерево, а ты этот факт отрицал. Как, впрочем, и я… с Виталиком. Ладно, срубил и срубил.       — Я не срубил, я освободил. И дерево, и себя от воспоминаний о пережитых унижениях и сегодняшнем осквернении. — Альберт пылал, и Петрович понял, что не только от гнева: стоя так близко к Алику, Петрович улавливал новые ноты в личном аромате друга: помимо свежей сияющей цитрусовой, настойчиво пробивалась и солоноватая пряно-минеральная, забивающая горло тёплым, чуть металлическим оттенком шафрана. Замша и фиалка, шафран и мандарин — сложный, но при этом гармоничный аромат обновил невнятный цветочный и слабый Фосинский. В первый раз он полыхнул в закате на автомойке — тогда Петрович едва ли понял, что принёс ветер перемен. Сейчас уникальный букет прилагался к ружью и срубленному боярышнику.       — Но, пожалуйста, на этом всё, Гордиевич! Теперь живём и думаем, для чего живём. — Серёгу потряхивало от всего этого вечера и прохлады наползающей ночи, которая за городом не дышит остывающим асфальтом и не согрета миллионной суетой. — Временный замок я смастерил, пока послужит. Ключ на связку прицепи! Это самопалка — никто не вскроет, главное, сам ключик не посей. Устал. Поехали домой! Тошно от этой дачи. Ты же мне срубить ничего не дашь?.. Всё, бери, что хотел, я жду в машине!       — Я мигом. Вот только Владимира Владимировича попрошу закрыть здесь и присмотреть. — Альберт зябко поёжился, послушно дополнил связку и отдал деду, обещав старику приехать через неделю, когда отойдёт.       Петрович вёл без огонька и выглядел, мягко говоря, подавлено. Альберту было не по себе от такого Серёги, и он не знал, какой разговор начать, чтобы разрядить обстановку. Больше всего напрягало подкатывающее, как тошнота, чувство вины, логически необоснованное, но от этого не менее дискомфортное.       — Серёг, не пугай меня, пожалуйста, — сказал, что чувствовал, стало на толику легче дышать.       — А сейчас моя очередь! — буркнул Петрович, ища причину, по которой он дулся сейчас на Алика, и не находил, но «прощать» не спешил. — Дай мне переварить сегодняшний день, Гастрономович. Тебя без ружья, тебя с ружьём, тебя с топором!.. И это ощущение, что мы с тобой всю жизнь одну проблему решали, только каждый по-своему. Я всё сильнее дурачился, ты сильнее замыкался.       Алик рядом замолчал окончательно, опал плечами, и на его скулах заиграли желваки. Так проехали ещё пару километров по убитой грунтовке. Из Петровича не раздалось ни одного мата. Медлить дальше было нельзя. Альберт набрал номер, который поклялся никогда не использовать без вопроса жизни и смерти:       — Дмитрий Васильевич, это Алик. Добрый вечер, да… Погодите! Мы едем в город. Откуда вы знаете, что с дачи?! Погодите! Да случилось. Я нечаянно Петровича сломал. Пользовался, как обычно, но потом накрыло. Режимы начал быстро переключать. Не его. Свои. Но его процессор перегрузки не выдержал. Едет и молчит. Мы? Проехали двадцатый километр. Сейчас будет поворот на Стекляшку. А вам зачем?.. Где вы?!       Впереди по встречной, озаряя тёмную ночь дальним светом фар, двигалась небольшая колонна внушительных образчиков заграничного автопрома, которую впотьмах можно было принять за танковый отряд. Самый первый авто Альберт узнал раньше ушедшего в себя Серёги.       — Ну слава Богу… Петрович, тормози. Тут скорая помощь прибыла.       — Мне не поможет, — рассеянно пробормотал электрик, — я — обоссанное дерево.       — Не говори ерунды, это не твоя история. — Разозлиться как следует у Альберта не было времени, а вот встряхнуть — аж руки зачесались вывести Петровича из состояния. Дверь со стороны водителя уже отрыва… открывали. Альфа, похожий на пережатую пружину, вынул обоих омег через эту дверь и сам осмотрел.       — Алик, Серый, кто стрелял? — Дмитрий всем видом напоминал волкодава перед броском.       — Он! — Петрович махнул головой на друга, не замечая, что его мужик как курок на взводе — вот-вот грянет. — Я только немного на пузе полежал и замок починил.       — Какой замок? — Дмитрий едва не дрожащими руками огладил крупную грудь и живот. — Ты ранен?!       — Сломанный… — Ужаса на лице крутеня давно никто не видел, Дима и сам не помнил, когда он в последний раз так испугался. — …замок. А ещё там дерево обоссанное было, Дим, ты не волнуйся — его уже нет.       — Алик, где мой Петрович?       — Я же говорил… — Альберт совсем сник. В какой-то момент на его теле встал дыбом каждый волосок, а в горле закипела жажда. Внутри живота всё сжалось и лопнуло, как шар с кипятком. Фосин обернулся: на него смотрел тот самый Даниил Аникеев. Алика качнуло, и он чуть было не нырнул обратно в машину Серёги. Тот проследил глазами исток паники и устало произнёс:       — Васильевич, командуй танковой бригаде отступление. Хватит землю сотрясать. Домой хочу. К себе. И тупо лечь спать. Не свети глазами. Я устал. Мне завтра на работу.       — Всем на работу… — начал Дима.       — Ой, я тебя умоляю! Если ты не захочешь, работа забудет, что она есть! — воскликнул Петрович и осёкся. — Васильич, а… ты чего здесь?       — Стреляли, — мрачно ответил альфа. — По ориентировке в том дачном посёлке, куда вы с Аликом рванули. Я ребят и поднял, зарядил, и мы поехали за вами.       — Ну, ты, Васильевич, даёшь… — Петрович окинул взглядом бронеколонну. — Мы же с тобой даже не… Ой… Ты шо, серьёзно за меня переживал?!       Серёгу и Алика сгребли до кучи в едином порыве и прижали к могучей груди. Аникеев дёрнулся, но, увидев лицо Дмитрия, успокоился. У Альберта хрустнули рёбра.       — Эм…       — Васильевич, отконвоируй нас домой. Алик, заночуешь у меня?       — А я? — альфа смотрел с укором.       — Дим… А ты — нет. Не настаивай. Не сегодня.       Взрослый мужик помрачнел и кивнул. На сегодня он, так и быть, уговорился: было чем заняться. Надо навести справки: кого подстрелили, есть ли свидетели, писали ли рапорт. Петрович был реально измотан, еле искрил, а трясти Альберта рука поднимется только у садиста — омега уже выглядел как после допроса с пристрастием. А значит, действовать по обычной схеме — через связи. Дмитрий взял Петровича за руку, сильную, натруженную, совсем не омежью.       — Не высаживай меня больше на полдороге, Серёж. Это нечестно.       — Уж, если начистоту, то это я почти ничего про тебя не знаю. Тогда как ты вовсю пытаешься контролировать мою жизнь. Зачем?       — Решил быть частью твоей жизни.       Петрович точно покраснел, Алик это почувствовал и потянул друга в машину. Дима показал ему жестом, что всегда на связи. Когда это Фосин стал связным на этом фронте, он и сам не заметил.       — Альберт Геральдович? — Фосин рассеянно обернулся, Даниил смотрел прямо в глаза. — Так когда вы настоящий?       — Ещё никогда не был… — быстро почему-то шепотом отозвался Алик и скрылся в машине. Аникеев усмехнулся ему вослед.       Все, кто в это время суток оказались на улице, в недоумении смотрели, как эскорт престижных навороченных тачек сопровождал неказистый, но гордый гибрид или симбиот. Их правом было гадать, что за важная персона так «беспалевно» пыталась скрыть свой ночной променад. Апогеем интриги стала остановка колонны около круглосуточного алкомаркета «Ганимед». Петрович нырнул туда как хомяк в норку и скоро вышел с пакетом. Курящие из машин на стоянке громко гоготнули, предполагая нехилый расслабон, и начали предлагать омегам хорошую компанию. Из мрачного закрытого «Гелика» погрозили явно не только кулаком, и все заявки сразу были сняты. «Франкенштейн» уже завёлся и почти стронулся, как вдруг под его колёсами раздался истошный, резанувший по ушам скулёж.