Быть рядом с ним

Под трескающий звук включились фонари на улице. Слишком тихо и непривычно. Иногда Му Цину сложно принять, что плохие дни — это часть жизни, от которой не спрятаться. Это такая же норма, и её нужно принять и смириться, а не скрываться в тенях. Принять и понять свои страхи, переосмыслить прошлое и настоящее, чтобы двигаться в будущее. Легко сказать, но сложно воплотить. Му Цин многое держит в себе, с чем Хуа Чэн боролся долгое время, проходя сквозь боль непонимания и закрытости. И это связано больше с характером Му Цина, нежели нежеланием делиться с кем-то. Его это устраивает ровно до одного момента, пока нервная система не даёт сбой. Кошмары и мысли не оставляют его, что сильно влияет на его жизнь в реальности. Ссоры, споры, летящая мебель — только малая часть их будней. И Хуа Чэн, как ни странно, но принимает такого Му Цина: любимого, злого и немного неугомонного, у которого всё из рук летит каждый раз, когда не получается нарисовать новый шедевр для любительской выставки или переклеить обои в их квартире. Хуа Чэн умирает каждый раз, когда видит, в каком состоянии находится их уютное гнёздышко после таких дней, но ему действительно не жалко. Ему в принципе свою квартиру не жалко — она для него не более чем декорация. Пусть Му Цин портит сколько и что угодно. Лишь бы это помогало. Лишь бы не видеть подавленное лицо мужа после каждого выплеска эмоций на несчастную мебель, а после улыбку, мол, всё отлично, это скоро пройдёт. Но Хуа Чэн понимает своим проницательным умом: это не пройдёт скоро. Видя каждый раз как Му Цин точит карандаш, а после не задумываясь втыкает его в руку, оставляет на сердце Хуа Чэна невидимые шрамы, которые потом кровоточат не хуже открытых ран. Хуа Чэн не успел только раз, из-за чего до сих пор себя ненавидит, а рука Му Цина уже кровила во всю — такой паники на лице Хуа Чэна не было давно, а когда Му Цин в обморок упал от вида своей крови, Хуа Чэн, кажется, случайно умер прямо там. Уродливо и совсем не благородно Хуа Чэн вызывал скорую со слезами на глазах, и ему не было стыдно. Ему было страшно. Страшно смотреть на лицо мужа, который не понимает в какой вселенной он находится и для чего, когда ему пытаются оказать первую помощь. Ответы на все вопросы пустые и безликие. А рядом сжимающий его руку Хуа Чэн, утыкается носом в чужие коленки, крупно вздрагивая. Страшно, когда не знаешь как помочь, страшно, когда это Му Цин. Мужа Хуа Чэна не назовёшь слабым — это будет страшным оскорблением для них обоих, а вот ранимым — определённо да. И Хуа Чэн банально боится. Такие приступы не заканчиваются без последствий. Когда наступает этап отката от истерик, начинается апатия. Спокойствие возвращается в их дом, но с этим приходит и тихое напряжение. Которое заканчивается также тихо и быстро только с помощью Хуа Чэна в доме. Когда Му Цин был один, этот период мог затянуться на месяцы. Потому что среди его друзей ни у кого не было синдрома спасателя. «Выбирайся из этой ямы сам». И Му Цин выбирался. Долго и муторно, но выбирался. До встречи с Хуа Чэном. Который показал, что плохие дни это не страшно, а просто период. В последние годы они так вообще сошли на нет. Иногда проскальзывает тень грусти на любимом лице, но Хуа Чэн не лезет до последнего — знает, его обязательно попросят о помощи, если будет совсем плохо. А потом Му Цин опять благодарно подластится под руку Хуа Чэна, совсем как одомашненный лисёнок. Шёпотом попросит сделать до смерти сладкий какао, который никто из них не будет пить, а после тихо заплачет в плечо мужа, которому не всё равно на его проблемы. А потом долгий сон в крепких и родных объятиях, где Хуа Чэн отдаст всё тепло, что у него есть... ...Чтобы добиться солнечной улыбки своего любимого мужа, который вновь расцветёт, как маленький подсолнух. * Рука поднялась, чтобы взять кружку с остывшим кофе, но упала в ту же секунду как безвольная. Нет сил. Никаких. Кофе всё равно отстой. Му Цин тихо выдыхает в открытое окно на кухне, не хватает только сигареты, но он уже давно не курит — бросил из-за Хуа Чэна. Ночной город слепит глаза похуже дневного, из-за чего Му Цин морщится до морщинок у глаз. Кофе остаётся забытым, что не удивительно — о нём никто и не думал. Му Цин сделал его на автомате, не с определённой мыслью, а чтобы просто занять руки делом. Му Цин сжимает руку в надежде утихомирить напряжение, снизить давление, но делает себе только больнее. Звуки извне как неясный раздражитель — хочется быстрее избавиться от источника — спрятаться, уйти. Входная дверь хлопнула. Раздался звук пакетов о пол и громкий стон боли, а за ним смачное ругательство. Му Цин вспомнил, что Хуа Чэн хотел зайти в магазин после работы и сказал об этом ещё утром. Причем раз двадцать, чтобы муж не волновался. Снова неясный шум, а после топот до кухни. И обратно в коридор. У Му Цина над головой знак вопроса повис в воздухе. Его движения всё ещё оставались прозрачными и незаметными, когда он вставал с подоконника. — Лис! — Хуа Чэн неожиданно появился прямо перед Му Цином. Его лицо не было злым, предвкушающим — определённо. Му Цин поморщился, но не смог сдержать уголки губ, которые так и тянулись кверху. Лохматый и любимый муж снова дома, как тут не радоваться, — у меня для тебя сюрприз, но мы должны поторопиться. Му Цин сложил руки на груди. Почему-то всё чешется в предчувствии. Он недоверчиво оглядел Хуа Чэна, который успел переодеться из официальной одежды в свою обычную. Понятно, опять какая-то авантюра. — Может, просто спать ляжем? — и даже зевнул для правдоподобности. Обычно, Хуа Чэн ему уступал, исполнял каждое желание и любой каприз. Но сегодня было что-то не так. И Му Цина это малость раздражало. — Лис, — Хуа Чэн легко сжал его подбородок. Его лицо непривычно серьёзное, но до сих пор лелеет нежность к мужу, — я клянусь, что когда мы приедем домой, то ляжем спать и я не выпущу тебя из кровати ещё очень и очень долго. Я буду тебя обнимать и зацелую каждый участок твоей нежной кожи. А сейчас просто поверь мне. Му Цин безучастно кивнул, пожимая плечами. Нет настроения или желания даже сказать "нет". Му Цин апатично посмотрел в окно. Фонарь моргнул, и сзади послышался тяжёлый вздох. Хуа Чэн горько улыбнулся. — Не дуйся, Лис, тебе понравится, обещаю. — наконец Хуа Чэн включил нежность в свои слова и заключил Му Цина в тёплые объятия — даже не как возлюбленного, а просто — комфорт и тепло. Рука поднялась к верху и ласково коснулась щеки Му Цина, поглаживая бархатную кожу. — Спасибо, что носишь её. Серёжка блеснула в темноте, когда мимо их дома проехала машина. Му Цин нервно зажал красную серьгу-гвоздик, а после спокойно отпустил, давая чужой руке волю. Му Цин всегда боялся потерять её, ведь Хуа Чэн подарил ему серьгу прямо на свадьбе, вместо кольца. И это было намного больше, чем обручальное кольцо, это было намного больше всех клятв, что они дали друг другу. И для Му Цина это значило намного больше, чем вся его жизнь. — Три минуты. — Заедем за мармеладками. * В машине тепло. По радио передают вечерние новости, иногда переключаясь на рекламу, и так по кругу. Не смотря на позднюю весну, Му Цину было до ужаса холодно и дискомфортно на улице, но в машине ему стало намного легче. И теплее. Хуа Чэн его не тревожил, не отвлекал от мыслей и не бесил своим позитивом. Время от времени Хуа Чэн только касался его колена, как бы спрашивая: не слишком? Му Цин дотрагивался до его руки, отвечая тем самым: нет. Хуа Чэн никогда не сделает что-то сверх приемлемого. И Му Цин говорит это со всей уверенностью. И пусть его мнение не объективно, Му Цину плевать. Он готов низвергнуть богов и вознести всех демонов, но Хуа Чэн в его глазах не перестанет быть тем единственным, кому можно будет показать свои слабости и не бояться стать той самой ахиллесовой пятой. Хуа Чэн остановился на светофоре, задумчиво постукивая по рулю. Его глаза метались, словно он хотел что-то сказать или спросить, но так и не осмелился. У Му Цина было много вопросов, а у Хуа Чэна было много ответов на них. Но никто из них не захотел нарушать уютную тишину вечера в салоне. Как будто бы всё хорошо... Зелёный. И они снова двинулись в путь. На половине пути Му Цин успел заскучать. Они ехали уже часа два, если не дольше. Хотелось спать и немного есть. А ещё немного капризничать. Он посмотрел на невозмутимого Хуа Чэна за рулём и в который раз понял, как ему повезло. У Му Цина не было комплексов касательно себя — наоборот, он считал себя просто богом. Но почему-то всегда в свой адрес слышал, как Му Цину повезло быть рядом с Хуа Чэном в доступной только для него близости. Это не было неприятно, но просто непонятно. Му Цин вспоминает, как познакомил Хуа Чэна со своими друзьями. Тогда он почти пожалел, если честно. Пусть Се Лянь и не говорил, но его взгляды — как открытая книга. Хуа Чэн только поднял маленькую ладошку Се Ляня и тот уже покраснел. Что чувствовал Му Цин? Наверное, оцепенение и лёгкое недопонимание. Но точно не ревность — это было бы слишком даже для него. Но ради своего спокойствия он всегда делал так, чтобы они не пересекались в одной компании, пусть Хуа Чэн и сказал, что никто ему кроме Му Цина и не нужен и что переживания его полностью беспочвенны. А на свадьбе Хуа Чэн подарил ему ту самую серёжку в знак своей верности и любви к дикому Лисёнку, которого смог приручить. Поэтому, Му Цин спокоен, а Хуа Чэн словил дзэн от того, что Му Цин спокоен. Му Цин открыл рот: ему хочется сказать многое. Благодарность? Свои сожаления? Нет, Хуа Чэн не заслужил жалости или чтобы ему нылись. Но он и не успел, потому что машина начала тормозить. — Выходи. Скоро начнётся. — сказал Хуа Чэн и сам вышел из машины. Его поведение вообще было за рамками привычного его тихого и собранного характера. Но они оба продолжали делать вид, что всё так и надо. Волнение так и висело в воздухе между ними. Что-то назревает, понимает Му Цин, когда видит толпу людей в далеке. Выходя из машины, он услышал в далеке звук похожий на... Фейерверк? Один взгляд вперёд, в толпу людей, и у Му Цина перевернулся мир. Только недавно они были в центре Пекина, где кипела жизнь, а сейчас они в... Хуа Чэн повернулся к нему, глаза его загорелись алым. Если можно было собрать всю любовь мира в одном человеке — это однозначно был бы Хуа Чэн. — Сиань. — подсказал Хуа Чэн, когда увидел удивлённые глаза мужа, — сегодня... Произойдёт кое что. Надеюсь, мы не опоздали. Му Цин не отводит от Хуа Чэна взгляд. Смотрит, как на божество: личное и самое любимое. Тихий и усталый выдох. — Куда ты меня снова привёл? — Хуа Чэн смотрит на Му Цина и прикусывает нижнюю губу. Может, он всё это зря..? — Я знаю как ты любишь полежать или поспать в плохие дни, — Му Цин качнул головой и отвернулся, смотря на толпу людей впереди, — но сегодня я подумал, что тебе нужна другая обстановка. — Хуа Чэн чуть поник, но продолжил улыбаться. — прости, если для тебя это слишком. Я иногда много на себя беру... Смотреть на тебя такого — больно, знаешь ли. Что-то влажное касается плеча Му Цина и он с удивлением понимает, что это Хуа Чэн. Его Хуа-Хуа, самый любимый и родной человек сейчас рыдает навзрыд в его плечо. Больно? Ещё как. Потому что абсолютно не важно как себя чувствуешь сам, когда видишь как другому плохо. Му Цин и сам всхлипывает, но слёзы не идут. А глаза болят. Только через десять минут долгих слёз, Хуа Чэн приносит салфетки из машины. И мармеладки, которые Му Цин сразу же пригубил под тихий смех мужа. Они стоят под деревьями с такими же сумасшедшими людьми, ожидая чего-то грандиозного. Тишина обволакивает двоих, заворачивая в кокон спокойствия и уюта. Му Цин думает, что вряд-ли достоин такого отношения — его вечные придирки и недопонимания порядком надоедают и ему самому. Но сложно отказаться от психологический защиты, когда понимаешь, что терпение другого человека — как таймер. И Хуа Чэн не всегда будет с ним такой же милый и нежный. В их отношениях не место розовым соплям, как говорил сам Му Цин — только понимание и зрелая поддержка. Но это не мешает Му Цину делать мозги Хуа Чэну, когда становится совсем плохо, или же просто захотелось. Да, иногда Му Цин ведёт себя не как взрослый, но он точно влюблён, что сомнению не продаётся. — Ты лучше меня знаешь, что мне нужно. — всё таки отвечает Му Цин на его слова. — иногда меня кидает, что я сам себя ненавижу. — Хочешь об этом поговорить? Му Цин сжимает губы. Впервые за день он не хочет говорить с Хуа Чэном — хочется укрыться в покрывало и превратиться в комочек нервов, который трогать даже страшно. Пальцы стиснули салфетку. Поговорить о том, что его неправильное решение стоило человеку полноценной жизни, и что его могут уволить по статье уже через два дня? Поговорить о том, что какой-то дед домогался до него, когда он захотел продать свою картину на выставку? Или может поговорить о том, как он поссорился с Се Лянем и Фэн Синем из-за того, как всё у него накипело? Не стоит. Это точно не стоит нервов Хуа Чэна. Му Цин переосмысливает всё. Новый всхлип не заставил себя ждать. Где-то в далеке загорается жёлтый свет, как от настоящей звезды, но Му Цин не обращает на это внимания. А вот Хуа Чэн — да. — Мы не будем говорить об этом, если ты не хочешь. Ты знаешь, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты снова улыбался, — Хуа Чэн потрепал его по макушке, переходя на красную серёжку в его ухе. А Му Цин никак не мог собраться с силами, его голова стала тяжелее в раза четыре, — мы можем решить эти проблемы вместе, но только потом. Сейчас прошу: не думай об этом хотя бы до завтра. Му Цин через силу кивает, стискивая чужую руку в своих ладонях. Хуа Чэн всегда такой тёплый. Такой родной... — Мне всегда нравился твой свитер. — Ты впервые меня увидел в нём, — засмеялся сквозь слёзы Му Цин, — а что за сюрприз то? Хуа Чэн загадочно улыбнулся, но руку свою не отнял. — Смотри. И Му Цин смотрит. Как тысячи китайских фонариков освещают весь Сиань, словно лесной пожар. Со всех сторон слышно щёлканье камер, восторженные слова сотни людей, а иногда ещё и звуки поцелуев. Му Цин не мог отвести глаз от фонариков, которые поднимались ввысь к небесам. Как в легенде: каждый фонарик — это один человек, его вера в лучшее, все его мечты и надежды. Энергетика человека продолжает жить в фонарике как в сосуде, поэтому и считается как бессмертная. Она будет продолжаться перерождаться в новом теле, а ещё встречать свою судьбу, сколько бы раз не умирала. Му Цин открыл рот — много людей рядом с ним достали свои фонарики и начали их поджигать. Влюблённые, семьи, друзья — все захотели оставить здесь свою частичку. — Му Цин. Му Цин заворожённо поворачивается на Хуа Чэна и теряет дар речи, его тело дрожит от эмоций. У того в руках два китайских фонарика, у одного Хуа Чэн уже зажёг фитиль, а другой ждал своей минуты. — Один мне, другой — тебе, — Хуа Чэн передал фонарик в дрожащие руки Му Цина, помогая ему зажечь его. — чего же ты боишься, Лис? А Му Цин не знал, почему слёзы всё таки катятся из его глаз. Его сдержанность рвётся по швам от улыбки мужа, который как всегда — спокойный и уравновешенный во всём. Фонарик в его руках как будто начал распадаться. — Боюсь, что этот момент никогда больше не повторится. — Му Цин берёт фонарик за верхушку. Руки всё ещё страшно дрожат, — пообещай, что это не в последний раз. Хуа Чэн тихо рассмеялся, но его смех потерялся среди большинства такого чистого и искреннего веселья. Он тоже взялся за верхушку своего фонарика. — На три? — На три. Под последние аплодисменты они оба отпускают свои фонарики в небо. В полёте они словно заигрывают друг с другом, перегоняют, а потом снова летят вместе. Но фонарик Му Цина начал снижаться, и тот горько улыбнулся — чего и следовало ожидать. Но Хуа Чэн погладил его по плечу и поднял голову за подбородок, возвращая его взгляд на их фонарики. Фонарик Хуа Чэна, игнорируя все законы физики, тоже начал опускаться вниз, но только чтобы, совершенно случайно, поджечь фитилёк у фонаря Му Цина, тот разгорелся с новой силой и потянул за собой фонарик Хуа Чэна, который отдал почти последний свой огонёк. И теперь они снова вместе поднимались к небесам. — Иногда нужна только искра. Му Цин пожимает плечами, думая об этом как об аллегории на их жизнь, а ведь действительно — лишь одна искра и судьба перевернулась. Он мог закончить свою жизнь на одной промашке, если бы был совсем один. Уголки губ Му Цина тянутся наверх. Хуа Чэн приобнимает его за талию, чтобы не было так холодно. — Спасибо тебе, Хун-Эр. Хуа Чэн поморщился, закатив глаза. Но потом не сдержался, когда увидел, что Му Цин повеселел. Его глаза засияли от тысячи фонариков в небе. Где-то там затерялись два фонарика таких же обычных людей. Со своими мечтами, надеждами и проблемами, которые они смогут решить, если будут рядом друг с другом. — Всё для тебя, мой Лис. Му Цин улыбается. Он утыкается в плечо Хуа Чэна, и, не стесняясь, рыдает в голос. Тут многие плачут, поэтому нет ничего удивительного, что голос Му Цина теряется на фоне остальных. Но не для Хуа Чэна. — Ты можешь плакать сколько хочешь. Я не позволю тебе закапывать себя. Только не со мной... Длинные волосы Му Цина развеваются на ветру, их Хуа Чэн пропускает сквозь свои пальцы. — Спасибо тебе, Му Цин... Спустя время фонарики поредели, а люди начали расходиться по домам. Му Цин уснул на Хуа Чэне, поэтому пришлось перетаскивать ценное тельце в машину на руках. Но Хуа Чэн не жалуется — Му Цину всё можно. Дорога до Пекина оказалась более короткой и менее напряжённой, как показалось Хуа Чэну, наверное, потому что Му Цин наконец отпустил себя. Тот свернулся в клубочек на заднем сидении, закрытый маленьким пледом, и тихо сопел. — Завтра всё будет по другому, Лис. Му Цин улыбается во сне. Рука стискивает плед, а после расслабляется. Завтра всё будете по другому.