Curare non vult

Подоконник, дырявые прозрачные занавески, полусдохшая моль в углу. Нахлынули воспоминания. Старый диванчик, на котором он спал, практически недееспособен: покрывало на нём прохудилось, подушки были разбросаны на полу, в посеревшем ковре остался всякий мусор. Когда-то Ванитас сетовал на то, что Миша таскал сухари в его комнату, боясь даже представить, что из них, потерянных, через несколько лет вырастет. Не выросло. Эту комнату время никогда не щадило. Да и Ванитас не щадил — мог же убраться. Не мог. Именно, что не мог. Словно выпить из святого грааля или потушить вечный огонь. Осквернить. Разрушить. Перед каждой попыткой убежать он почему-то приходит сюда. Он пальцем протирает столешницы на кухне, аккуратно обходит осколки зеркала в гостиной и тихо ложится на этот почти непригодный диван. Здесь нет обоев: всё деревянное. Пол — тоже. Дерево может сгнить, но Ванитас был уверен, что это дерево его самого переживёт. Потому что кто он по сравнению с могучим кедром? Иллюзия. Щепка. Доказать, что он когда-то жил, способно лишь время, а дерево будет стоять здесь вечно. Ванитас сидел на подоконнике. Окно было хрупким, и так разваливающимся, с мелкими царапинами, а один кусок он отколупал нечаянно. Вот и холодно тут теперь. Печь затопить некому. В углу покоился дряхлый письменный стол. Ванитас тщетно осматривал его ленивым взглядом — вверх и вниз, вправо-влево, снова, и снова, и снова. Каждый раз, как приходил. Традиция. И как же забавно, что раньше там хранилась вся его жизнь. В картинках. Когда Мише подарили фотоаппарат, он решил их неприкаянные души задокументировать, разве что мемуары не написал и подписи не поставил. Потом прошлое стёрлось, словно из тетради вырвали ненужный лист. Ванитасу надо было спрятать эти фотографии, пока они не стали черно-белыми. Но он не успел. Он подбирает осколок из окна: длинный и острый — то что нужно. Вот им-то сегодня всё и свершится. Когда Ванитас выходит из деревянного убежища, то отстранённо думает, почему его ещё не снесли.

꧁꧂

— Может, он не расслышал? — Раздаётся шёпот, словно ещё одна капля на мозги. Ванитас медленно моргает и слегка жмурится, стоя посреди комнаты как nps и пряча руки в подвернувшийся огромный карман синей толстовки. Он ничего не помнил. Нет, не в смысле его ударили по башке и он потерял память, это было бы слишком приятным подарком от судьбы, но когда он открыл глаза и очутился в каком-то кабинете с пятью незнакомыми докторами вместо палаты, то малость ошалел. Солнце слепило ему в глаза из огромного окна слева, никто и не пытался прикрыть форточку, но приглядевшись, он заметил среди незнакомцев в белых халатах Роланда. Роланда? И они приковали к Ванитасу взгляды, ведь он не иначе как жонглирует кеглями в коллекции от кутюр. (он даже на всякий случай проверил) В помещении была всего одна дверь, да вытянутый стол перед ним. Пустошь стерильная, лишних предметов — ноль. Икона минимализма. Орава докторов не сводила с него глаз, и он полноправно ощутил себя гвинейской свинкой. Судя по их пристальному вниманию, он должен был что-то ответить, что-то вразумительное (явно ждут не стендап-концерта), а по их напряжённым плечам было понятно, что они готовы дать ему пизды. Ванитас кашляет, ну так, для драматической паузы, глядишь и суфлёр выйдет, и актёр дубляжа появится… — Вы, наверное, не совсем поняли мой вопрос — Неловко произносит какая-то дама в белом вместе с нервным смешком от всей братии смертного суда, — я спрашивала, жалуетесь ли вы на одышку после лёгких упражнений лечебной физкультуры, которая была вам назначена? Знаете, неврология и психотерапия это приоритетные области — бла-бла-бла… Дальше Ванитас не слушал. Эта женщина — кардиолог? К сожалению, коллегия находилась от него в 10 футах, и трудно было разглядеть мелкие бейджики на халатах. Так, ладно. Ноу паник. Подумаешь память потерял чутка. Не сдох же. А вот накатывающая истерика будет ни к чему. Руки, нервно пляшущие в карманах непонятно-когда-надетой толстовки, замирают. — Нет-нет, миледи, я совсем не жалуюсь, всё чудесно, — Когда женщина запнулась в своей агитационной речи, Ванитас улыбнулся; по его собственным меркам улыбка вышла настолько сухой, что ей можно было выцедить Аральское море, но к удивлению, она сработала: доктор тут же зарделась от обращения. Пока та не начала очередной монолог о пользе медицине, он спешно добавил, — а вы не подскажете сколько времени? — Шесть часов. — Ответил вместо неё, прости Господи, Роланд. Тебя здесь не хватало Только его мысли заполнились нелестными замечаниями о последнем, как осознание дало звонкую пощёчину лобной доле. Он не успел подумать, как выпалил: — А число? Врачи не удержали косого взгляда. — Восемнадцатое. — Снова Роланд. — Если ты не заметил, там висят часы. — Он указал куда-то влево, на стену. Что там за часы с функцией календаря Ванитас из чувства собственного достоинства проверять не стал. Унизительно. Что он тут делает? Роланд — это союзник, с которым и врага не пожелаешь. Этот верующий фанатик лишь подкидывал дров к святой инквизиции, и первый в очереди стоял за тем, чтобы вызнать, насколько Ванитас проебался. А проебался он знатно, что уж говорить. — Спасибо. — скрипит зубами Ванитас, ибо неуместная тишина вынуждает. Сбежать. Нужно отсюда сбежать. Что он там сказал? Всё ещё восемнадцатое? То есть «в отключке» он находился пару часов… и это бесконечно мало, чтобы очутиться в каком-то пункте трибунала, но в то же время бесконечно много, чтобы успеть что-то учудить. Ванитас сейчас не может и представить другого исхода событий, кроме того, как весь этот дружненький мед.персонал выкидывает его за шкирку на порог, и иди хоть о ближайший камень убивайся, нестабильный ты наш. И это невзирая на деньги, которые за него платят! Какой-то тощий пожилой мужчина в очках, не выдержав, стал переговариваться с двумя другими докторам, смещая наконец свет софитов с контуженного пациента на что-то более интересное. Роланд, естественно, скалится, но для Ванитаса его взгляд становится озадаченным, как у собаки, которая обнаружила вместо кости палку. Чует всё также. Как псина. Ванитас смотрит на дверь, в надежде, что из-за неё выйдет кто-нибудь, желательно с крохами гуманности и сострадания, и заберёт отсюда. Это не первая его кратковременная потеря памяти — такое происходило и раньше, в основном от недостатка сна, еды, от перегрева или от ударов. Когда это произошло в первый раз, он подумал, что так проявлялся лунатизм. Во второй раз он начинал подозревать у себя отклонения, но раз за разом натыкался на строчки, что у (тогда ещё) пятнадцатилетних Альцгеймера не бывает. Да и воспоминания обычно возвращаются спустя час или два. Это до сих пор страшно — ощущать, словно сюрреалистичный мир отключил тебя от собственного сознания. Оно говорит «ты больше не управляешь своим телом». Это действие препарата. Он бы и дальше чудесно проводил время в поисках своей съехавшей крыши, но дверь, по которой блуждал его взор, открылась. И звуки внезапно сгустились, словно из-под толщи воды. Потому что он увидел маму. А следом за ней зашёл отец. Зашли, словно он не стоял посреди комнаты. Зашли, словно его уже видели. На секунду ему показалось, что он падает куда-то в бездну, но нет: ватные ноги всё также держали его бренное тело, хоть и в шатком положении, хоть он и подумал, что самое бы время им уже подкоситься, помочь разбить голову о плитку и избавить от участи здесь находиться. Захотелось провалиться под землю или в лучшем случае вернуться в прохладную палату и нырнуть под шершавое одеяло. Но всё что он мог сделать — застыть. Фаустина и Рутвен подошли ближе, и Ванитасу пришлось сдержать себя, чтобы не отшатнуться. В реакциях «бей, беги или замри» он никогда не был сторонником последней. Фаустина была занята соц.сетями в телефоне, быстро клацая ногтями по экрану, а Рутвен в своей обычной манере обвёл комнату взглядом, не останавливаясь на Ванитасе, как если бы он был частью интерьера. И мир, очевидно, решил его добить, потому что следом за родителями вошёл Ной. Ной. Тот самый Ной, которого Ванитас хотел придушить и расчленить собственными руками пару часов назад за все издевательства, которые тот причинил. Тот самый Ной, который не говорил с ним, ничего не объяснял и не назначал ему сеансов полнедели, откупаясь витаминами и забором крови. Тот самый Ной, который постоянно перепоручает утренний обход палат медсестрам, и Ванитас не может даже спросить какого чёрта происходит. К сожалению, сейчас на него не осталось ни толики той злости. Едва ли было даже равнодушие. Сплошное удобное «ничего», которое наполнило его до кончиков волос. — Добрый вечер, Роланд, — голос Рутвена гудящим африканским барабаном влился в комнату, тишина зазвенела и испарилась. У Ванитаса дрогнули губы. Те же молодые врачи в изумлении проследили, как на панибратство мистера Рутвена Роланд приветливо помахал рукой. — Давно не виделись! Но прошу, называйте меня здесь доктором, а то вы смущаете моих коллег, — миролюбиво отозвался хирург, и наблюдатели выдохнули. Они знакомы, — Услужливо напомнил мозг, пытаясь реанимировать мыслительную деятельность. И они не заодно. Они не заодно. Ванитас смог вдохнуть. Чёлка полностью опустилась ему на глаза. — Месье Ной, мы рады, что вы наконец-то пришли, — пробубнил тот самый доктор-старик, и мистер Де Сад ответил легким кивком, упустив из вида очевидный намёк, — Давайте уже приступим, мы сидим здесь пятнадцать минут. — Извините за задержку. Психотерапевт, выделявшийся среди всех даже в банальном белом халате, прошёл дальше в комнату и с громким хлопком вывалил на край стола большую папку. Он не бросил на Ванитаса ни единого взгляда. Всё что пациент мог видеть, смотря исподлобья — спину и серебряный затылок перед собой. Ему точно не хотелось, чтобы тот оборачивался. — Чуть ранее мы обсуждали вопрос отклонений на почве неврологии с доктором Хельмаком и результаты анализов с мисс Блан. — Ной говорил, обращаясь к мистеру и миссис Рутвен, всё ещё стоящим рядом с выходом. Лорд Рутвен в своей обычной манере скрестил руки и молча слушал, Фаустина же совсем не находила в беседе личной выгоды, поэтому бесцеремонно копалась в телефоне длинными паучьими пальцами. Если бы Ванитас оценивал ситуацию более трезвым умом, то заметил бы, что Ной, похожий по натуре на человека, который верит в абсолютное добро и зло, не спорил и даже не обращал внимания на её выходки, в основном объясняя детали Рутвену — и значило это по крайней мере то, что он привык. И здесь надо бы задаться вопросом, что он упустил. Он только зубы стиснул крепче. Может перестать уже ломать комедию? Какого чёрта я всё ещё… Почему-то факт, что теперь даже Ной игнорировал его существование неприятно свербел в лопатках. Нет, другое… — Вы провели достаточно анализов крови, можете ли вы сказать, что у пациента есть какая-то патология? — У мисс Блан на лбу пролегла тень. Обидел. — Не совсем. Также как о неврологических заболеваниях. И все проведённые анализы, что были описаны в медицинской карте — в пределах нормы, Обидел? — В таком случае, вы должны немедленно его выписать. — Старик недовольно поправил дужку очков на переносице. Надо же. — Я понимаю вас, и с уважением отношусь к вашему рвению выписать пациента… но позвольте добавить. ХА-ХА-ХА-ХА! — Я считаю, что вы провели достаточно исследований. — психиатр пару раз моргает от безапелляционного тона Рутвена, но на этот раз даже не поворачивается в его сторону. Ты серьёзно? — Мистер Де Сад, прошу Вас, я понимаю, что вы могли привязаться… — Мисс Блан скрестила руки на груди. — Привязаться? Это неприемлемая лексика для моей профессии. Ты серьёзно повёлся? Ты полный идиот! Придурок-придурок-придурок-придурок-какой-же-придурок — Извините, но один факт всё же не даёт мне покоя. Тебя тут нет. Тебя ведь здесь нет. Ты не человек. Ты ничтожество, не способное решать за себя. — Надеюсь это что-то стоящее, потому что если нет, то я забираю его сегодня. Не тяните моё время. Почему ты такой тупой? Почему тебе показалось, что Ной захочет… — Знаете что? Ной такой же. Ты этого ещё не понял? Такой же.

Хлопок.

Ванитас вздрогнул. — Вы когда-нибудь слышали термин «Mentezleur мэнтно’ния»? Ной хмурится, угрожающе упираясь об стол ладонями и открыто оглядывая притихших коллег. И, наконец-то его поза, итак возвышающаяся над ними, становится убедительной. — Скажите мне. Знаете ли вы этот термин? А, Ванитас? Мы с тобой его обсуждали накануне. Ванитас неверяще поднимает голову, вперившись взглядом в ноевы лопатки. Он?..

Mentez-leur maintenant

Он же не?.. — Я объясню вам. Это феномен в психиатрии, связанный с воспалительными процессами. — Ной всеми силами сдерживает тон, чтобы он держался на опасной грани с гневным ором. — И если вы, квалифицированные специалисты, хотите как можно быстрее списать человека со счетов — вперёд, я не против. Но если вы взглянете в мед.карту, — Ной взял папку со стола и подошёл к сидящей коллегии сзади, кладя папку перед женщиной из-за её плеча, — взгляните, ну же, мисс Блан, что такое? Вы же у нас любите анализы крови. Так вот там вы обнаружите повышенный уровень провоспалительных цитокинов. Что это значит? Она взяла переданную папку и пролистала до заголовка лабораторных анализов. Её лицо вытянулось, но глаза сощурились. — Иммунный ответ. — Она пробубнила. Что ты творишь, Ной? — И я понимаю, что обычно нет причин держать пациента на стационарном лечении, когда угроза жизни устранена… — Мистер Де Сад, — лорд Рутвен снисходительно вздохнул, но, Ной оборачивается, и палящий огонь вспыхивает сквозь всё его естетство. — Мистер Рутвен. — И в радужках Ноя хтонь да пламя хлорида индия, — Мой пациент. Пытался покончить с собой. Четыре. Раза. И я предпочту исключить все медицинские показатели, найти причину, и хотя бы, в конце концов, тщательно провести осмотр, чем допустить пятый раз, который станет последним. И если вы не согласны, то у меня большие вопросы к вашей заботе о своём ребёнке. Ванитас даже не скрывал ахуя, приоткрыв рот. У него в ушах и глазах — избирательная тёмная дыра, и за горизонтом событий всё. Кроме Ноя. Кончики его волос сияют на свете палящего закатнего солнца. «Мой пациент» Рутвен был в бешенстве. Ванитас не увидел — почувствовал, как дрогнула его рука и то, как медленно он закрыл глаза, слегка приподнимая нос. Его отец был на грани, чтобы убить. — Хорошо. Как скажете, мистер Де Сад. — Мужчина кивнул. — В таком случае, мне с моей женой больше незачем здесь находиться. Он подошёл к Ванитасу, и наклонился к его уху, проскандировал: — Веди себя достойно. Ванитас неподвижно пялился ему вслед.

꧁꧂

Данте врезался бы в столб, если бы не Йоханн. — Уу~ этот симпатичный паренёк до сих пор у тебя из головы не выходит? — ОН ТУТ НЕ ПРИЧЁМ! У Данте, видимо, условный рефлекс срабатывает, потому что иначе объяснить почему он бьёт кулаком столб, Йоханн не может. На них оборачивается пара-тройка прохожих, и какая-то маленькая собака, кажется, шпиц, даже шугается и тявкает. Йоханн неловко трёт затылок. Данте с рыком засовывает побитый телефон в карман пиджака, отбивается от руки друга (вообще-то спасшего его от черепно-мозговой пару секунд назад) на плече и не глядя заворачивает в тёмный переулок, под сводчатую арку неприметного дома. Йоханн наблюдает, как он два раза промахивается по электронному звонку на железной ограде, мстительно её пинает и орёт, потому что ворота были не заперты. «Перестань нас позорить» в данном случае звучит нетактично, поэтому Йоханн просто молчит. — Знахарь не сидит у меня в башке 24/7, — Он шипит, попутно выуживая из брюк сигарету, пока они шаркают по гравию в слабо освещенном тоннеле между домами. — Хорошо, — соглашается товарищ, вполне готовый сменить тему на «кстати, смотри какая погода, действительно весна» И в то же время он понимает, что тему менять они не будут ещё минут 10. Может ли Йоханн на это повлиять? Может. Хочет ли? Когда зажигалка тщетно щёлкает в пятый раз, и вместо огня выходит лишь маленькая искра, Данте взрывается. — Да еб твою- Йоханн осуждающе хмурится, и друг застывает на секунду, захлопывается даже, но потом собрано кладет нетронутую сигарету, как окурок, в карманную пепельницу. Нет, ну вот это уже странно. — Данте. — Ну ты же видишь что этот упырь со мной делает! — Кто? — Знахарь! Короткий тёмный тоннель заканчивается белым светом, и нет, это не эвфемизм для смерти, просто впереди освещенный дворик-колодец. Людей мало, и никто не видит, как вторую калитку, ведущую в более глубокую (и частную) часть района, Йоханну приходится взламывать отмычкой. Нет, они не делают ничего незаконного, что вы. В смысле, разве что немного, но они ведь не пытаются пролезть в частный сектор, чтобы что-то украсть. Они пролезают в частный сектор, чтобы сократить путь! Йоханн кивает и переходит за ограду первым. — Ты так сильно беспокоишься о нём? Данте давится воздухом. — Я? Я-а-а?! Да лучше б он сдох там наконец, змея подколодная, выродок недоношенный, подонок! Проблем бы меньше было! — Оглушительно. Волнуется. Волнуется пиздец, значит. И ведь не единого мата! Молодец. — С ним ничего не случится, пока он под наблюдением врачей… Они оба знают что это ложь. Они видели что может быть. — Мы должны доложить об этом Орлоку? — Этому старому пендюху? Ты что, шутишь? Пролезая через щель на стыке отеля и какого-то бутика, они выныривают на тротуар и поднимаются вверх по безлюдной улице, где дома больше не скрывают полностью разноцветного небосвода. Рядом с ними по узкой дороге проезжают редкие машины. — Ладно, глупый был вопрос. — Йоханн улыбнулся, легко махнув рукой. Данте замечает поместье, постепенно вырастающее перед ними. — а что… Если мы всё-таки… попались? Уголки губ Йоханна дёргаются. Он останавливается на пару секунд. — Мы нашли все камеры, радары, датчики движения. Мы узнали у кого есть доступ к аутентификации и у кого он якобы есть. У нас есть план электроснабжения и системы сигнализации. — Но если… — Данте сглатывает. Если нас заметили? Узнали? Нашли? — Тогда мы не жильцы.

꧁꧂

Нет, это какой-то кошмар. Бред. Шиза. Сейчас из-за угла вылезет Хью Джекман, они дружно пропустят стакан пива, посмеются, Николь Кидман скажет что-то вроде «не нужно раздеваться чтобы выглядеть сексуальной», он очаруется, начнёт задыхаться и от этого проснется. Почему австралийские актёры? Ванитасу никогда не нравилось британское кино. — Ванитас. — Что-то гулко-булькающее мерещится, зовёт… А. Это всего лишь Ной. Ха-х. — У вас в кабинете просто жуть неуютно. — Он натянуто усмехается, вжимаясь когтями в сидение, словно в сидении — мифический портал, дом и крепость, возможность сбежать от фиолетового взгляда (фиолетового, чёрт возьми!) за три горы и два океана; как жаль, что Земля всё-таки круглая. Ной трёт переносицу устало — уставание почему-то прилагалось к этому пациенту как чек к покупке и деньги снятые с карты втридорога на заправке. Бонус такой. Ешьте свой хот-дог и не давитесь. — Тогда я просто начну, — предлагает врач с завидной долей неуверенности. Глаза у него конечно не выпучены, но расширены заметно. Он явно чем-то насторожен, а может недоволен — чёрт их, врачей, знает. Ванитас истерически давит свой смех в груди, потому что кабинет их, кажется, съест, а стены сдавят: настолько всё сейчас непривычно, что даже почти нелегально. Словно сеанс с личным психотерапевтом под вечер — дело сугубо крамольное, а за невольное разглашение следует по меньшей мере экзекуция. Ах если бы. — Нет, ты не начнёшь. Что ты скажешь? Скорее всего что-то неправильное, поэтому лучше молчи. — Безапелляционно говорит Ванитас, хотя у самого сердце тонет в водной хляби, и голос спускается куда-то туда же, что приходится откашляться, согнувшись в три погибели. Ной непрофессионально возмущается, пренебрегая правилом не перечить больным. — Нет, давай уж разъясним, — Сдерживается, зубы сжимает, на остывший недопитый кофе под носом даже единожды не смотрит. Ной хочет встать и встряхнуть его. Ной хочет сказать, погрозив пальцем «не для того я 7 лет учился!». Но Ной внезапно всеми лёгкими, бронхиолами и альвеолами, всем мерцательным эпителием воздух заглатывает, и как паровой двигатель выпускает, чтобы ненароком не ляпнуть что-нибудь этакое. Что-то, что обернётся статьёй по психическому принуждению. Не помогает. — Мне нужно закончить беседу с твоими родителями. Если они не уехали, то я- — Вам не нужно. — Ванитас сверкает горящим синим пламенем взглядом и оставляет Ноя капельку ошеломлённым. Прям вот так. Открыто! Хоть диссертацию пиши — эксперимент сработал, и плюнем, что пропорции неправильные, вещества смешаны не те, а результат предсказуем примерно также, как эффект пророка при психозе. Оно живое! — Они уже уехали. Не думайте, что они будут ждать ваших напутственных слов. Так, забудьте. Нет, ну это! Вот же наглость! Это же!.. Это… Это защитная реакция? Немые переглядки сложно проворачивать, когда сваленные в кучу бумаги на столе загораживают одного из участника сцены. За углом заинтересовано выглядывает фикус. Ною надоело играть в минёра. Он конечно всё понимает, но по ощущениям не понимает нихуя. Сделал все что можно, но совсем не то что нужно. Остаётся лишь угрюмо молчать и обиженно дуться. Все же врачи так делают? Ванитасу побоку. Побитый ноев вид капает на нервы, и пациент уже выглядит не как настороженный кусающийся ёж, а скорее как готовящийся к нападению дикобраз. — Будешь слойку? Ванитас чувствует, что для победы в этой игре нужна невозмутимость. — Буду. Пока Ной встаёт и роется-шуршит в шкафу под чужим испытующим взглядом, пациент зарывает руки в карманы толстовки и пальцами выцепливает оттуда сигареты. Он молча дивится собственной тупости, абсолютно не понимая, каким образом он прихватил одну из пачек, которые занёс Данте. Более того, Ванитас пронёс её за двери кабинета с коллегией врачей внутри. И стоял с ней весь консилиум. Перед родителями. И сейчас… «Блять» — думает Ванитас, когда Ной резко поворачивается, а он тут рассматривает пачку под всеми углами с заядлостью наркомана. Ной кладёт булочки на стол, невпечатлённо ведя бровью. — Спрячь. Ванитас шугается, но послушно прячет. Вопросов к профессиональной этике становится только больше. — Извиняться я не буду. — На всякий случай добавляет. Ной пододвигает к нему слойку. — Я на вас вообще-то зол. — Недоверчиво берёт хлебное изделие в руки. — Да? За что? — Ной с любопытством склоняет голову, приступая к собственной трапезе. — Вот не надо тут, — Ванитас кривится, но полностью недовольным выглядеть не получается: жевать приходится. — Ты послал меня на какие-то тупые анализы, чуть не выкачал из меня всю кровь, — Ванитас продолжал с размахом, будто Ной лично из него три литра выпил, — дал какую-то идиотскую анкету!.. — Ты про тест MMPI? — Да хоть тип личности, в любом случае антинаучная хрень! Еще бы гороскопы мне дали! Ной чуть не выронил кусок теста изо рта. — Это почему же антинаучная? MMPI выведен как раз на больных в клиниках. В начале 20 века диагностика расстройств была необходима. — Ненаучная, потому что нерабочая. — Ванитас закатывает глаза. — Достаточно вынуть мозги из жопы и сойдёшь за здорового. Ной сморщился от выражения. Ох уж эти подростки с их максимализмом. Взрослые свой максимализм хотя бы сдерживают! — Там специально для этого есть шкала лжи. — На бумаге соврать гораздо легче. Очевидно, что каждый при своём. Так и сидят, жуют. Напряжение, однако, спадает, как в очереди за талончиком, когда до брата-ближнего дела нет, ведь в мыслях планы на ближайшее будущее и налоговый расчёт. На самом же деле никто из них ни о чём не думает, потому что это более чем бессмысленно. Ванитас даже не замечает, как у него опускаются плечи, а дышать становится легче. Неудивительно, что стресс едой подавляют: слишком действенно, четыре с половиной звезды, не пять, потому что булочка заканчивается. Она ядрёная, с сахаром, в любой другой день Ванитас бы на неё и не посмотрел, но чего ни сделаешь с голоду? Кажется он так и не успел поесть. А собирался же. Чёрт, что же произошло?.. — Я не просто так назначил тебе диагностику… — Ноя всё же не отпускает мирское желание оправдаться, хотя Ванитас вроде и гнев испытывает скорее для приличия. А может и вовсе не испытывает. И это странно. Ной же в его системе координат очевидно виноватый. Не треугольник Карпмана. Просто скотский поступок. — На консилиуме была мисс Блан, которая пару дней назад посоветовала проверить твой ТТГ. Но неважно, он всё равно был в порядке. — Это… Хренотень в гипофизе, да? В передней доле? — Да. Но Fata viam invenient. Парень недоумённо моргнул, но заметив странное блаженное выражение Ноя, решил не спрашивать. Сытая улыбка, бликующие от света зрачки… Начинка что ли чем-то отличалась? — Не думай что я знаю латынь. — Зачем-то произносит Ванитас, пряча руки в карманы ещё раз. В кабинете Ноя, кстати, отопление чуть выше, чем в остальной части больницы, так что совсем уж прятать нос и хлипкое горло не приходится. — Её с первого курса учат в меде. Мне кажется, тебе понравится! — Ной так широко улыбается… В нём столько искренности, что Ванитаса сносит. Лавиной. Вот только не снежной, нет. Скорее солнце распалось на кусочки плавящейся лавой, и тысячи ядерных реакций взорвались, соприкоснувшись с телом. Слишком сильно. Слишком много. Слишком внезапно. Фу. Что за хрень? — Да-да, сыпать пафосными речами я уже итак умею, спасибо. — Его голос сипит от тихости. И воспаления связок. Участь хрипеть как дед с Кубы, который всю жизнь напитываил лёгкие табаком из трубки, пока что обходит его стороной, но всё также опасно маячит на грани. Ной, сам не подозревая, тоже ловит маленький предупреждающий разряд. Пятно от магнитной бури. Он знает, что этот недо-сеанс не должен был случиться. И уж тем более заходить в степи, где и так неявное восприятие граней уже полностью стирается. Первое правило любого врача — не водить близких связей со своими подопытными. Такие дела всегда плохо заканчиваются. Но он исправно ловит дозу нейромедиаторов прямо в мозг, и, к сожалению, миллионы лет эволюции сделали эту дозу слишком приятной, чтобы от неё отказаться. Ни логики, ни разума, ни критического мышления (прости эволюция, инновации ещё не прижились) — хорошо просто, и всё, аж пальцы покалывают. А от чего? От разговора, чтоб его. Человеческого. Адекватного. Как классно, ну! Ванитас чувствует, что его обманывают и изводят какой-то изощрённой манипуляцией, но заставить себя разозлиться действительно не может, хотя последние нервные клетки салютуют на прощание. Всему виной подкуп в виде еды, тёмное небо за окном, тусклый свет и долгожданная тишина, которой Ванитасу не хватало весь вечер. — Ладно, теперь серьёзности. — Ной хлопает в ладоши. Ванитас скептически выгибает бровь. — Как ты понял, на консилиуме я… Не договорил. — То есть наврал. — Только насчёт французской лжеболезни. — Ной выдохнул спрятал лицо в ладонях, пока стыд накрывал с головой. Ах да, его могут уволить. Ах да, его должны уволить. Он резко вскинул голову. — Но насчёт воспаления и уровня лимфоцитов я говорил правду. Уровень цитокинов, который вырабатывается при иммунном ответе, может влиять на серотонин и кортизол. Я просто не уточнил этого, и не указал, что анализы серотонина и кортизола в норме… я фактически признал что у тебя инфекция. Ванитас немигающе слушал. — Короче, они имеют право забрать тебя в инфекционное отделение. У пациента дёрнулся глаз. — Я… Ты… ЧТО?! — И сорвался голос. — Но не заберут. — Спешно добывил Ной. — Я всё уладил. Ванитас отрывисто выдохнул. Ты единственная причина моего нервного приступа, дурень. — В общем, тебе повезло, что инфекционка переполнена, а мистер Сиддл согласился на то, чтобы ты посетил его, если станет хуже. Так-то просто витамины пить и нимесил по надобности. — Ной пожал плечами и облокотился на один из документов и наклонился ближе. — Но назревает вопрос… объясни-ка мне теперь, а какого чёрта каким образом ты умудрился простыть в стерильной палате? Упс. А Ной смешно злится. Весь такой хмурый, как грозовая туча. Ну или хомяк. Злой хомяк… — Я думаю, болезни просто не выдерживают моего очарования и западают на меня- — Ванитас… — Он почти прорычал. Оу, чёрт, он реально взбешен. Кажется, у него на лбу пульсировала вена — Ещё одна попытка. — Я просто спал с открытым окном! — Ты лжёшь. Ванитас осёкся. — Анализы делали в тот день, когда мы заблудились в хирургическом крыле. Утром ты был вполне здоров. — Да вам откуда знать? Я может болел уже, просто болезнь не выступила ещё… У Ноя под кожей заиграли желваки. Он сжимал кулаки так сильно, что впился ногтями в ладонь. — Хватит. Мне. Врать. — По законам жанра из ушей сейчас пошел бы пар, — выделение цитокинов было огромным, значит ты заразился за несколько часов до этого. Ванитас закрыл рот. Парировать пока нечем. Вот оно как. Не подумал. Вот это промах. Пф, ну ладно, это же всё равно Ной. Ной ведь… Простой как пробка. Можно сказать, мягкотелый. К пациентам. Слышал краем уха больничные сплетни. Сентиментальный, впечатлительный. Ной ведь такой… — Если я скажу правду, то вы сделаете вещь очень для меня не выгодную, поэтому она не- Ванитас замер, когда психиатр, перегнувшись через весь стол, притянул его за грудки. — Это была не просьба. …добрый Ванитас пытался закричать, но слова застряли в горле. Они одни. Все жилые комнаты дальше чем за 50 метров. Медсестры на постах, секретари ушли домой. Его никто не услышит. Ною не хватало лишь красных глаз, но Ванитас уже не видел в нём реальности. Он видел того, кто был во сне. — Крыша. Я был на крыше. — парень отпрянул, благо толстовка позволила на пару сантиметров отклониться назад. — Что ты там делал? — Ничего. — Он просипел упавшим голосом, зажмурившись. — Расскажи мне. — Отпустите! Слишком жалобно. Слишком эмоционально. Пальцы врача на ткани разжались, и пациент свалился обратно в кресло, загнанно дыша. Ванитас проклинал себя за то, что его сердце билось так быстро. За то, что он испугался.

꧁꧂

Какое-то время они просто молчали. Бежать надо было сразу же. А теперь поздно, ведь побег — это официальный проигрыш. Ной прошёлся по комнате, явно пытаясь остыть и совладать с собой. Что Ванитас не видел — так это то, как в голове Ноя разверзся целый армагеддон, и как мини-Нои, живущие у него в башке, орали, дрались и бросались мебелью, грозясь нарушить там важные функции. Это было похоже на безумие: Ной впервые в жизни абсолютно не понимал что с ним происходит. Раньше всё было таким прямым, однозначным — таким же, как он сам и всё его окружение. А сейчас? Сейчас он может найти у себя по симптомам примерно три патологии. Сейчас он родственен с неврастениками, параноиками и грёбаными психопатами. Сейчас он чувствует растерянность, злость, тревогу, страх, гордость, переживание, грусть, вину и ликование. Слабость и силу. Яркое и блеклое. Шторм и штиль. И это был хаос. Ванитас уже тридцатый раз по кругу хаял эту жизнь, тушуясь под чужим пристальным вниманием, то и дело возвращающимся к его персоне на доли секунды. Может я пойду уже? У вас смена скоро закончится. Вы домой не спешите? Это была безысходность. Они здесь навечно. И хуже всего то, что этот откровенный позор теперь не забыть. Ахуенная эмоциональная реакция. Прожили, почувствовали, да, Ной? И Ной как всегда всё портит, потому что не успевает пациент отвести взгляд от стола и чужих рук, которые внезапно оказываются в поле зрения, как он с лёгким стуком приземляет на стол стекляный флакон. — Это от горла. Ну пиздец. — Не надо мне… — Ванитас препирается, даже не собираясь ничего здесь трогать. Это вот так чувствуют себя проститутки? — Это. не. просьба. — Тот же ледяной тон. А мозг у Ванитаса хорошо работает — один раз уяснил, второй раз повторять не надо. Он поэтому даже не замечает, как берёт флакон в руки. Ой, пошёл же ты нахуй! Ванитас одним движением откручивает крышку от сиропа, так, что она прыгает и катится по столу, а другим — выливает в себя жидкость, игнорируя прилагающийся мерный стаканчик. Он явно выпивает больше чем нужно, но ему фиолетово. Нет, не фиолетово. Фиолетовый с некоторых пор его нелюбимый цвет. Ему зелёно, ясно? А Ной ничего не говорит. Напряжение гнетущее, ядовитое. Надо было бить в пах, — думает. А у Ноя до сих пор раздрайв. Да ёбаный тыж вро- — Знаешь, я мог выписать тебя из больницы и забить. Мог бы к чертям послать анамнез, дать тебе плацебо, пожелать счастливого пути и не удивиться, если бы прочитал в каком-то новостном канале о твоей смерти. Ной прислоняется спиной к стене сбоку и устало прикрывает веки. Его грудная клетка медленно вздымается. — Но я не такой человек. Я не знаю что с тобой произошло, но если есть хоть малейший шанс, что моя помощь будет не напрасной — хочешь или нет, но ты её получишь. И я не буду закрывать вход на крышу, знаешь почему? Потому что ты не прыгнешь. Ты пытаешься показать, что тебе всё равно на смерть, но я знаю, что ты её боишься. Ты боишься смерти, Ванитас, как любой нормальный человек. Именно поэтому тебя ещё можно спасти. Ной открывает глаза, и кресло перед ним оказывается пустым.