Curare non vult

Ранним пятничным утром Роланд крадучись вошёл в психотерапевтическое отделение. По сравнению с тем, что в это время творилось в хирургии, здесь было… Тихо. Почти как в храме. Он ожидал, что его как минимум снесёт толпа шизофреников, возомнивших себя Наполеоном. Но нет, лишь пара медсестер сновали туда-сюда, да несколько мальчишек шептались на диванчике в углу приемной. Видимо, Наполеоны предпочли завоевывать Европу после обеда. А было, между прочим, девять утра. Третий час. Роланд складывает руки в молитвенном жесте и сворачивает за угол, огибая больничные палаты. Во внутреннем кармане у него доисторические чертежи за хорошие заслуги одного ищейки, но вломиться к Ванитасу он всегда успеет, а отдать томик священного писания одной миленькой медсестре он обещал сегодня. Ну и Ноя, брата ближнего, проверить. Как он там? Вчера Фортис наблюдал за ним с нескрываемым восхищением, разве что не разинув рот — да, Ной этого заслуживал! Самый вежливый чистейший одуванчик этой больницы ненароком, со своей лёгкой руки, уделал самого Рутвена. Интересно, жива ли там эта овечка? Переговорив с милейшей женщиной Марией и вручив ей Ветхий завет, он с помощью неё позаимствовал у Ноя час посещения — что вы, милая, я ненадолго, — и беспрепятственно проник в дальнее крыло. Ему показалась любопытной слегка гнетущая атмосфера в коридорах — повторяющиеся двери и скамейки на пути, нескончаемый путь, неестественная зеленоватая краска, приглушенный свет ввиду отсутствия окон: было в этом что-то от общего слова «больница», несмотря на все ремонты, улучшения и детские рисунки. Едва он приоткрыл дверь, впустив в прохладный коридор полоску света, его сбил с толку поток бессвязных слов. — Я-всё-испортил-я-всё-испортил-я-всё-испортил-я-всё-испортил-я-всё- Роланд подумал, не спутал ли он кабинет с какой-то палатой. — Он давно так сидит. Хирург подпрыгнул от испуга, когда красавица внезапно окликнула его из-за спины. Он немного отступил, чтобы открыть обзор для девушки, и приоткрыл дверь пошире. Они остановились в пороге и из губ первого вырвался впечатленный свист. Весь кабинет олицетворял одно слово — разгром: тысячи бумаг рассеялись по полу, одно кресло завалилось на бок, с книжного шкафа упала пара книг. Невольно напрашивался вопрос — почему в центре четвертого этажа образовался ураган, куда он бесследно исчез и имя какой женщины ему присвоили. В углу комнаты, лицом к окну, сидел Ной, подогнувший ноги и обхвативший их руками. Психотерапевт держался руками за голову и качался из стороны в сторону. — А он… принимал пациентов? — Прошептал Роланд, осторожно перешагнув порог. — В том-то и дело! — восторженно отозвалась она, чем вновь удивила хирурга, — Он принял уже двоих пациентов и с ними вёл себя… — её взгляд неловко переместился на бормочущего психотерапевта, — вразумительно. — И давно так?.. Он уходил домой? — Когда я пришла, он уже так сидел. Роланд, стоически перетерпев тянущую боль в ноге, которая нет-нет, да иногда преследовала его, присел рядом с Ноем на корточки, отставил трость в сторону, и лишь опыт позволил ему не шарахнуться от первобытного взгляда и расширенных зрачков. Это ещё что за новости?.. — Бедная, заблудшая душа! — Роланд потряс его за плечи. Реакции не последовало, и он обратился к медсестре, — прошу вас, выйдите. Мне нужно помочь и образумить его, но я не хочу, чтобы такой прекрасный ангел как вы волновался! Не беспокойтесь, я справлюсь, — Мария, итак умолённая каллечьем хирурга, а вдобавок ещё и растроганная слезами и печалью на его лице, ответственно кивнула. — Пожалуйста, приведите его в чувства, доктор! За ней захлопнулась дверь. Ну а теперь… Прости меня, Господи. Кулак Роланда угождает Ною аккурат в правую скулу. Голова психотерапевта покачивается и с отдачей летит влево, тело падает навзничь. Фортис потирает покрасневшие костяшки. — Брат мой, лучше ли тебе? Он слышит в ответ придушенное шипение вместо бессвязного трёпа. Терапия сработала. — За что?.. — Ной обиженно трёт щёку. — Дарю тебе искупление. Амнистию. Что с тобой? Коллега тяжело вздыхает. Потом ещё раз. Потом… Ничего не происходит. Он просто лежит пластом и взглядом пропащего иудея смотрит в потолок. — Я могу угадать. Ной молчит, кривится и пыхтит, недовольно поджав губы. — Может это- — Я всё испортил! Это просто кошмар! Я недостоин быть психиатром! Роланд ошарашенно затыкается. — Я не могу найти подход! Пробуешь умеренно — ничерта не получается, пытаешься в лоб — и происходит… вот это! — Ной неопределённо вскидывает руку, обводя ей круг. — Мой дорогой коллега, неужели один из пациентов разгромил вам кабинет?.. — Роланд с трудом восстанавливает логические связи. — А, кабинет… ну да. Не я же. — В момент физиономия Ноя меняется на бетонно серьёзную, затем он вновь чуть не плачет, — Ну почему так происхо-о-дит! Я же хочу помо-очь! — Ты спрашиваешь, почему тебе громят кабинет?.. — Да не причём тут кабинет! Пришёл Лука, взбесился, покусал меня, пришлось дать галоперидол. Не в этом дело. Роланд явно нарушал чей-то драматический сценарий. — А в чём же? — Я плохой врач. Мне надо уволиться. — И как ты это понял? — Я вчера чуть не избил пациента. — Мертвенно припечатывает он, теряя все краски с лица. Такой Ной как-то не вписывался в его картину мира. Хотя, на всё воля Господа. — Ванитас? — Да-а!.. — Он вновь заныл, но вдруг прервался, — подожди, откуда ты… Ной поднимается в положение сидя и округляет глаза так, словно Роланд сказал код от его банковской карты (или сообщил, куда Мур каждую неделю девает свои нарядные костюмы, которые Ной ему ответственно покупает на Amazon). — Этот засранец ребёнок явно на пути тьмы. — Роланд припоминает как минимум троих психотерапевтов, которые по подозрительному совпадению поувольнялись после встречи с этим мальчиком. А вот Ной был крайне не согласен. Для него Ванитас стоял где-то на обочине этой автострады жизни, попивая газировку под песни Канье Уэста. И уходить он оттуда не спешил. — Зачем это всё, Роланд? Я выйграл примерно неделю. А ради чего? Может, всё это моя проекция, контрперенос на брата или какого-нибудь вшивого котёнка которого я видел в три года, но не успел спасти? Роланд всезнающе улыбнулся и похлопал его по плечу. — Если рядом с ним сейчас ты, то это значит, что ему рядом нужен именно ты. Ной заторможено моргнул, осознавая эти великие мудрые слова. Они дарили облегчение. Заставляли подумать о жизни. Давали подышать. — А за что хоть избить хотел? — Да он дурака валяет! Нет, Роланд конечно не считает себя вправе судить род человеческий, да и других существ, если это не ересь всякая, но мысли напрашиваются. Стучат осторожно и заставляют залезть в проблему поглубже, чтобы не выводить поспешных решений. — Он такой человек. — Какой ещё «такой»? — Ну такой… Которого приручить быстрее, чем привязать к себе. А впрочем, это скорее одно и то же, просто пути разные. Ты мне лучше вот что скажи — что за болезнь ты вчера упомянул, о которой я ничего не нашёл ни в интернете, ни в медицинском справочнике? — А… — «А»? — Да неважно это. Роланд выжидающе оглянул собрата своего. Учитывая, что хирург не переставал улыбаться, выглядело это зловеще. — Ты соврал, не так ли? — Не-е… Ну да. Боже, его иначе забрали бы. — Не поминай имя господа во грехе. Как ты умудрился-то? Ной непосредственно повёл плечами. — Он удачно заболел… Долго объяснять. За это я на него и рассердился, в общем. Ещё и сеанс один ради него отменил. А он опять самовольничал, — Ной процедил, — не хотел меня слушать, увиливал от любых разговоров — я ограничил наши встречи, думал, может ему легче станет если он просто один побудет. В итоге всё сработало наоборот. — Совсем одичал? — Роланд усмехнулся. Ной буркнул что-то невнятно-утвердительное. С одной стороны совесть и практика в психотерапии подсказывали, что обезличивать пациентов до животного начала — не совсем верная идея (по крайней мере, живых), с другой стороны — ну хочется же. — Надо закрыть крышу… — А-а… так вот где он был. — Роланд лишь принимающе хмыкнул, и нет, погодите, сейчас Ной не понял- — Что значит «вот где он был»? — Ну ведь он должен был где-то быть, чтобы простудиться?.. — Роланд, он часто туда ходит?! Ной вытаращился на него так пронзительно-выразительно, что хирург увидел Андромеду. Вот умеет же, юродивый кот в сапогах, ему бы с такими талантами только в священники! Ну или в сектанты… — Он ходит туда время от времени. — И ты ничего с этим не делаешь?! — Что тут можно сделать? Я лишь однажды застал, как он там сидит. Я не видел у него сигарет или чего-то запрещённого. Эта прогулка дарит ему чувство свободы. Ной хотел возразить, но… Может возражать и не надо было. Это неправильно, так не должно быть, дети не должны лазить по крышам. И даже если Ной это знает, важнее всего другое. А Ванитасу это кто-то объяснял? — И какое у него было оправдание? Ной замнулся на секунду. — Да он просто сочинил как спал с открытым окном и прочий бред… Роланд усмехнулся. Смешок этот был довольно странный. Не «ха-ха, я понял, как забавно» и не «здорово, надо бы перевести тему», а скорее «что за абсурд». Ной на всякий случай подождал разъяснений. — Окна в палатах не открываются. — Фортис пожал плечами. — Что… — А, так он действительно это сказал? Ладно, позже подумаешь о нём, сходишь и наругаешь. Сейчас есть дела поважнее, ибо мне тоже скоро в своё отделение идти, а мне надо успеть исполнить свой альтруистичный порыв! Да, правильно. Он так вообще свихнётся, если постоянно о пациентах думать. Ной поднимается и подбирает пару бумаг, собирая отчёты двухдневной давности. Нужно будет освободить себя от этого кошмара в виде бухгалтерии. Сегодня же. Роланд бодро вскакивает на ноги и помогает, мельком рассматривая бумаги, и попутно жалея своего коллегу. — Сколько у тебя ещё пациентов? — Сегодня два и групповая терапия. Потом документация. Нет, серьёзно, оглядывая весь этот пиздец, который надо было не только перепроверить, но и рассортировать, легче было уволиться. — А это что такое? Спустя время ползания на карачках, Фортис зажимает в пальцах какой-то сильно-необычный лист. Во-первых, это был факс. Во-вторых, он был цветной. В-третьих… на нём отпечатались блёстки?.. И он весь был какой-то праздничный. Не вчитываясь в содержание, Роланд пригляделся к заголовку, который своим содержанием больше походил на заметки. — «Конференция в следующий четверг» Бросив озадаченный взгляд на Ноя, Роланд лицезрел, как его друг превращается в сову после дождя.

꧁꧂

Если Ванитасу и казалось, что он умрёт, то этот день должен был наступить сегодня. Желудок спазмировался так резко и сильно, будто ему дали под дых, а не толчёную картошку. Парень согнулся и бесцеремонно свалился на пол, обхватив себя руками. Вчера ночью он умудрился запихнуть в себя полтарелки лёгкого супа, чуть не выблевав это сразу же в ближайший фаянсовый трон. Сегодня утром он самонадеянно принялся за картошку с грибами, только впоследствии понимая, насколько же он тупой. Молодец, давай, почему бы не сдохнуть в реанимации самой больницы? Хорошо постарался! Возможно его тело просто хотело фотосинтезировать. Нет, Ванитас не идиот (ого, да, вот такое расщепление личности), он знает, что будет дальше — у него упадёт давление, которое итак, кажется, уже на нуле, сахар, гемоглобин, витамины — короче ему станет сильно хуже. И это хорошо. Заткнись. Ванитас тянется рукой к ножке стола, ища какую-то опору, с помощью которой он перестанет выглядеть распластанной по полу биомассой. Когда он пытается подняться, его ласково останавливает ортостатическая гипотензия. Проще говоря, темнеет в глазах и он въебывается в батарею. Как ни странно, головой. И, это наверное хорошо, потому что он вспоминает. Вспоминает, как к нему в палату зашли родители. Как Фаустина тянула к нему свои руки-щупальца, как лёгкий вздох сорвался с его губ, когда она, огибая его лицо, провела по плечу. Вспоминает придирчивый взгляд Рутвена, когда тот, сложив руки на груди, стоял у порога. Он вспоминает, что на кровати рядом с ним валялись грязные бинты, а в воздухе маячил слабый запах табака. Они о чём-то разговаривали. «Мой мальчик!» — слова Фаустины врезались в горло и встали комом. Какие-то отрезки всплывали не полностью. Он словно в кинотеатре просматривал свою память. «Им бы лекарств побольше всучить, наживаются на бедных детях!» «Может заберём его отсюда?» «Нельзя» Конец. Плёнку зажевало. Пульсация в висках сходила. Ванитас дрожащими пальцами потёр затылок — благо, следов крови не обнаружил, но голова гудела так, будто он… А, ну в принципе, предсказуемо гудела: он же действительно приложился. И до сих пор не привык. Каждый раз сбивалось дыхание, ведь он представлял что будет, когда вспыхивающие серые картинки и пляшущие пятна не покажутся вновь перед глазами. Ему нельзя терять память. Память — это единственное, что у него осталось. Спустя ещё одну (медленную и угрюмую) попытку, он наконец сел на стул. Неудивительно было бы, выверни он локоть или снова потеряй сознание. Неудачник И вчера. Полный неудачник. Ванитас ожесточенно помотал головой. Если он продолжит так болтать сам с собой, то ему реально пора в дурку. Так. Поесть надо. Надо поесть. На столе перед ним стоял пластмассовый контейнер с грибным пюре. Вопреки всем представлениям о грибном пюре — это выглядело отлично. Кулинарный шедевр правильной формы, покрытый кусочками шампиньонов и сливочным соусом. Ванитасу было безразлично, будь перед ним блюдо мишлен или тухлая рыба. Всё равно лучше не стало, есть хочется слабо, желание выкинуть бедную еду в унитаз растёт. Такого он себе, естественно, не позволит: ещё в раннем детстве усвоил, что без хлебной корки выжить будет трудно. Ты реально только объедков и достоин. Он на пробу касается шероховатого вещества кончиками вилки, и, когда мягкая субстанция прокалывается, а маленькие кусочки вылезают наружу, он резко прикрывает рот рукой и давит в себе рвотный спазм. Так, нет, нужно другое. Неблагодарный. Ты даже это осилить не можешь? Данте сказал, что это готовил для тебя чужой человек. Вот и забей. Тебе всегда было на всех плевать. Ванитас встаёт со стула и делает деревянные шаги по комнате, разминая конечности. Соберись. Соберись. Заткнись и соберись. Тебе нужно это доесть. Когда ты стал такой тряпкой? Не нужно тебе ничего есть. Если ты сдохнешь, то никто даже не заметит. Он хватается за голову, грубо оттягивая пряди волос. Бред. Перестань нести сентиментальную чушь. Да, сплошная ложь. Ложь во благо нужна тебе, слабак. Мне нужны силы, иначе я- Будь честен хотя бы с собой, амёба ты бесхребетная. От тебя итак все отвернулись, ты не нужен никому, даже самому себе. Зачем тебе пища? Хватит. — Он хрипло выдыхает, зажмуриваясь, и слабо ударяя кулаком в матрас. Чего ты хочешь? Заплакать? Поплачь. Ну же, давай. Ты ведь такой слабак. Отстань. Заткнись уже. ЗАВАЛИСЬ. Ванитас устало падает на кровать. Он не замечает, как колени сами подгибаются наверх и тело скручивается, позволяя обхватить голени. «Это была не просьба» Парень до боли впивается ногтями в руку, остаются красные полосы. Ты виноват, что он так с тобой обращается. Бесхребетный. Он тебя уже не переносит. Чего ещё ты хотел? «Ты боишься смерти, Ванитас» Ты хочешь умереть. На твоём месте, я бы… Парень бьёт себя кулаком в плечо. Мысли ненадолго затихают, словно тлеющие листья в безветрии. Я бы… Ещё удар. На твоём месте я бы… Сильнее. И ещё сильнее. После следующего останется синяк. «Мой пациент» Рука, готовясь нанести очередной удар, дрогнула. Ты реально будешь цепляться за слова?! Придавать этому смысла? Господи, какой же ты отчаянный дебил! У него больных много, он о тебе вообще не думает. Забыл, как он молча послал тебя с вопросами подальше? «Мой пациент.» Не сходи с ума. Как мне не сходить с ума если я давно уже ёбнулся? — риторически спрашивает Ванитас, и тишина в черепной коробке становится ему ответом. Боль, запоздало накрывшая его, приятная и отрезвляющая, расщепляет кожу, бежит вдоль запястья, струится по плечу и нивелирует биение сердца. Спокойно. Нейтрально. Ну давай, будь идиотом, иди и режь себя, недоумок. Воткни себе в ухо сигарету, станцуй румбу, у нас же только такие методы лечения помогают? Утони наконец. Ты не сбежишь от самого себя. Идти и резать. Из-под толщи ваты он слышит, как мерное «тук-тук-тук» приближается к его палате, что заставляет резко замереть и очнуться ненадолго от февраля в голове. Он выпрямляется, чуть не слетая с постели, когда в палату стучат, да так громко, словно при надобности возьмут саморез. Его сердце проворачивает в мёртвой петле, пока башка Роланда не высовывается в проходе. Хорошее время для пиздостраданий выбрал, ничего не скажешь. А я-то тут причём? Это он здесь не вовремя! Хватит говорить сам с собой, придурок. — Ва-ниии-таас. — Роланд заглядывает через дверь в перевернутом набок положении: по крайней мере так чудится из-за того, что его шея чересчур наклонена вправо. — Чертежи? — Ванитас невпечатлённо (и точно негостеприимно) выгибает бровь, оставаясь в кровати. — Мгммм… — Он поддакивает и вплывает в комнату, совсем не смущаясь того… да вообще ничего не смущаясь! Это раздражает! — У-у-у, холодновато тут у тебя! На улице же мороз опять! — Он своевольно, с чересчур (?) довольной католической рожей улыбкой закрывает оконную форточку, пока Ванитас исподлобья наблюдает. — Я не нуждаюсь в советах. Давай чертежи и вали. — Ты осип что ли? — А ты оглох что ли? — Ванитас прищуривается. Роланд заливается смехом. — Какие мы недобрые с утра. Плохо спал опять? — Тебя не касается. — Ванитас глушит в груди стон, смиряясь с тем, что этот диалог пройдет дольше запланированного. — Чего ты хочешь, церковный фанатик? — Да так, увидеть тебя после вчерашнего. Как будто был повод. А, ну да. Немного был. — Классно он его уделал? — Неожиданно. — Скупо признаёт парень. А что ему, болеть за Рутвена и Ноя как за бойцов на ринге? Итак, дамы и господа, в правом углу — мой ненормальный психиатр, проявивший свойства живого лишь в условиях эффекта бутылочного горлышка! в левом углу — отец, которому самомнение перекрыло префронтальную кору мозга! Кто же победит? Сделали ставки? Вау, дамы и господа, первый боец вытянул уно! А у второго мы видим блэк-джек! В таком случае, пусть оба тянут бревнышко. Забавно? Ну так, на любителя. Роланд с легким смехом поворачивается спиной к Ванитасу и шуршит чем-то на столе. Он ожидаемо отставляет на подоконник контейнер с едой и раскладывает карты подземных тоннелей. Вот теперь парень не может удержаться от того, чтобы заинтересованно выглянуть из-за спины хирурга. Подходить ближе не хочется: Роланд весь пропитан этой «божественной» атмосферой, которая грозится сжечь на костре его сатанинскую шкуру. Ну и пахнет от него эвкалиптовой мазью — не очень приятно. И всё же не видно нихрена. Ему приходится встать на постели и смотреть через роландову макушку. Вау. А вот теперь всё видно. На пожухлом куске доисторического пергамента, что выглядит так, словно его достали из фильма про пиратов, отмечены ровными линиями контуры коридоров. Помимо линий, на карте обозначены кресты, столбы и какие-то нечитаемые пометки. — Чудесная карта, не правда ли? — говорит Роланд так, как если бы знал, что Ванитас сейчас пытается устоять на цыпочках с краю кровати, и нависает над врачом, как грёбаный дементор. Ванитас, которому надоело бороться с гравитацией, поджимает губы и спрыгивает с кровати. Ему всё-таки приходится подойти — любопытство жжёт изнутри. При повторном взоре на карту, на губах появляется ухмылка. — Да, вполне.

꧁꧂

— Пожалуйста, послушайте! — Хуюшайте! — Орёт Данте и кидает доисторической трубкой на верёвочке в Манет, которая от этого профессионально уклоняется за спинкой дивана. — Я его сейчас зарежу! — Вмешивается Нокс, влетевши в огромную просторную залу с порога. — Дамы, прошу… — Йоханн отскакивает от летящего в него со стола банана. Нокс добралась до фруктов. — Данте, прекратите! — Они не хотят соединять нас с мастером! — Увалень! Это приказ графа Орлока! — Да плевать нам! Йоханну удаётся преградить Данте — как быку, ей богу, — взор, а Манет подскакивает к своей сестре сзади, хватая её за воротник. Ровно пять секунд они проводят в тишине и согласии. Дальше оба пленника начинают с неистовством брыкаться. — Мы ждали 16 грёбанных часов, Йоханн! Отпусти меня, эта ведьма должна ответить… — Граф Орлок сказал не пускать вас сюда ни при каких обстоятельствах! Выйдите из комнаты! — Пока вы не дадите нам позвонить — хуй там! — Данте! — Остановитесь. В нелепой позе, с неприкаянными ногами и руками, уперевшись друг в друга, четвёрка замерла. Перед ними стоял сам Паркс Орлок, топтая красный (Данте бы сказал — выпендрёжный) ковёр своими башмаками. — Вы выполнили задание? Потеряв бдительность на долю секунды, парни даже не заметили, как служанки Орлока зашли к ним за спину, заломав каждому руки. Только Данте хотел выпалить что-то компульсивно-оскорбительное, Йоханн тотчас врезал ему носком лакированного ботинка по ноге. Пока тот старался не завыть белугой, он ответил: — Мы бы хотели сначала доложить ситуацию мастеру. После его разрешения мы расскажем всё вам. — Псы послушные — Цокнула Нокс. — А сами-то?! — огрызнулся Данте. Орлок задумчиво потёр усы. Его шрамы на пол-лица исказились в прищуре. — Comment pouvons-nous être sûrs de leur honnêteté? — Pas question, monsieur. S’ils disent de fausses informations, alors nous ne serons pas en mesure de le reconnaître. — Monsieur! Mais ils ressemblent plus à des pions pathétiques. Ces deux jeunes ont besoin de la protection du maître plus que n’importe quel membre du quartier général. Même si nous travaillons ensemble pour la première fois avec eux, nous ne pouvons pas être trop méfiants à l’égard des agents du maître. — Dans notre métier, on ne peut pas être « trop» prudent. Le maître a été trahi par un agent qu’il a envoyé ici. Ici, il a moins d’influence. — Il m’a semblé que cela faisait partie du plan du maître, monsieur. — Загадочно завершила Манет, оставив в воздухе звенящую паузу. Данте с Йоханном успели выпасть из реальности в этом потоке незнакомых слов. Даже пытаясь уловить кусочки, ничего кроме «information», «question» и «monsieur» они на пару не разобрали. — Ладно. Дайте им телефон. — Прозвучал громыхающий старческий вздох, и Данте неловко перехватил кинутый в него агрегат. — Кто таким пользуется в 21 веке? — И ещё, где та девчонка, что была вместе с вами? Девушки отпустили пленников и отошли на пару шагов назад. — Мастер дал ей отдельное задание. Она должна вернуться завтра. — Успокоил Йоханн. Напарники переглянулись и, после короткого разговора-обмена-взглядами, Данте набрал номер на нелепо-рыжем замысловатом телефоне.

꧁꧂

Маленькая хрупкая фигура в обшарпанном полотне со старыми пятнами крови вместо одежды лучезарно ему улыбалась. — Куда мы идём? — Как это куда? Ты не помнишь, Ванитас? К моей могиле. Миша схватил его за руку, потянул так грубо и резко, что Ванитас чуть не слетел с кровати. Когда он распахнул глаза, то наткнулся ими на Ноя. Сложно было не наткнуться, если он буквально загораживал весь обзор. На самом деле врач еле коснулся его запястья. Ванитас тут же отпрянул, заглотив побольше кислорода. Ни Миши, ни пятен крови, ни белого коридора здесь не было. Считай воскрес, или даже лучше — проснулся. — Ты чего? О, это было отвратительно. И какого чёрта он не проснулся от скрипа двери? Совсем, что ли, расслабился? — Ничего. Не делайте такое лицо. — Это моё нормальное лицо. — Ной пробубнил и выпрямился, больше не склоняясь над кроватью как мать над колыбелью. — Беспокоят кошмары? — Не понимаю о чём вы. — Ванитас сел у изголовья, разминая шею и одёргивая рукава толстовки пониже. «Интересно» — подумал Ной, — «что спит он и в толстовке, и под одеялом» — Тебе не жарко? — озвучил он свои мысли. — С чего бы? Здесь же так хол-… — он запнулся лишь на долю секунды, — …рошо в смысле, зачем Вы пришли сюда, о, великий психотерапевт? — Проведать. Ванитас размыкает губы, еле движущиеся спросонья, но также быстро их закрывает. У него ёкает сердце, когда Ной как ни в чём ни бывало подходит к гранитному столику. Пациент вовремя спохватывается, что ему хватило серого вещества спрятать чертежи за выдвижной плитой в потолке, и от волны облегчения он почти смеётся. А совсем-не-подозрительный психотерапевт осматривает тем временем помещение, словно в первый раз очутился в чьей-то палате. Для Ноя что-то здесь действительно было новым. — Позволь спросить, а куда ты дел телевизор? — А вы только что заметили? Ной застыл, будто щенок, впервые увидевший своё отражение в зеркале. Ванитас злорадно захохотал. «Ладно» — решил психотерапевт, — «потом разберусь». Каким образом — это уже вещь второстепенная. Ной точно также совсем-не-подозрительно повернулся к окну и даже не попытался для приличия оценить цветущую весеннюю улицу за ним, сразу воззрившись на злополучную оконную раму. Когда он потянулся к ней, Ванитас резко перебил: — Эй, вы разве не должны проверить у меня самочувствие или… Но было уже поздно. — Как ты это сделал? — Ной подёргал раму взад-вперёд и она поддавалась, словно до этого не была привинчена и вбита в стену насмерть. Обычное, чтоб его, окно, с верхним проветриванием. Даже ручка приделана! Её же не было?! Не говорить же Ною, что Лысик у Ванитаса многофункциональный. — Магия, доктор. Верите в чудеса? Ной на эту раму немного помедитировал. Да. Позже разберётся. — Я вообще вот что хотел спросить… О, это какой-то гарнир? — Его пальцы сами невольно потянулись к контейнеру и открыли крышку. — Ещё и с грибами! Вкусно? — Д-да… — Ванитас неслышно сглотнул. — Мама приготовила? — Конечно, — очень кстати спасение нашлось в узоре линолеума. Витиеватый такой. Красивый. — Странно, я не видел её сегодня в часы посещения. — Она мне вчера передала. — ох, а часы какие на стене интересные, обалдеть! — А-а… Вот как. Ной не учуял подвоха, рассматривая аппетитные лисички и шампиньоны. Ну подумаешь, парень же съел целую вилку этой стряпни! На большее его всё равно не хватило. — Я совсем не умею готовить. Ванитасу показалось, что он ослышался. Из горла вырвался хриплый смешок. — В 26 лет. Не умеете готовить. — На пробу уточнил он, надеясь, что его поправят. — Ага. А ты часто в обед спишь? Пациент в замешательстве потряс головой, то ли пытаясь осознать, то ли заторможено отряхиваясь от этого причудливого факта. Чего только за жизнь не встретишь… — А что ещё тут делать? — Ну да, телевизор же кто-то отдал. Ванитас лишь фыркнул. Ною не обязательно знать. В последнее время кошмары так часто его преследуют, что отоспаться получается только при свете дня. Не надо Ною знать о том, что он начал бояться не столько снов, сколько момента перед пробуждением, когда мозг ещё не решил в какой реальности ему открыть глаза. Что нужно схватить телефон и проверить время, только чтобы увидеть там чёткие, не расплывшиеся цифры, а потом поцарапать себе ладонь, чтобы убедиться дважды. И тем более никто не должен узнать, как иногда он ловит себя на мысли, что это не сны, а моменты, когда он действительно просыпается. Потому что это абсурд, а не проблемы, и они уж точно не требуют постороннего вмешательства. — У меня полно книг и учебников, — (два романа и один теоретический сборник это же так дохуя, да), — В крайнем случае, ноутбук. И есть такая штука — интернет называется, представляете? Рекомендую освоить. Ной вздохнул по-человечески, будто ему усложняли жизнь. Ах да, это ведь и происходило… — Я пришел предупредить тебя. Ты идёшь на ЛФК в понедельник, среду и четверг. И с этих пор ты ходишь на групповую терапию. Ванитас почувствовал, как душа покидает тело. — Нет, ну если вы меня так ненавидите, то могли хотя бы цитрамон оставить! Свою единственную целебную (и реально помогающую, в отличие от всего остального в этой больнице) пилюлю Ванитас давным-давно проглотил. — Зачем тебе цитрамон, если я выписываю тебе мидодрин? — Ной озадаченно моргнул. — Вы выписываете мне витамин Д. — Ванитас скривился в недовольстве. — И мидодрин. Для сужения сосудов и повышения давления. — … — … — Мидодрин? — Мидодрин. — Не получал я никакого мидодрина! — Ванитас на эмоциях швырнул в Ноя подушкой, которая угодила в его физиономию, что сейчас напоминала вопросительный знак. Ной отлепил подушку от лица, брови образовали возмущённую впадинку на лбу. — Это невозможно. Я прописал препараты в твоей карте, тебе должны были давать его всю неделю. — Ну, как видите, где-то в этой схеме недочёт! — Ванитас чувствовал, что балансирует на канате между бешенством и истерией. Психотерапевт ещё немного потупил взгляд, затем серьёзно кивнул, положил подушку на стул и уверенными, но нетерпеливыми шагами двинулся к выходу. Напоследок он, словно вспомнив, остановился и пояснил: — Я пойду разберусь с этим. Сегодня вечером ты должен принять таблетку, и если что-то будет не так, иди в мой кабинет и сообщи мне. А в 6 часов я жду тебя на групповой терапии. Кабинет 403. И вышел. А Ванитас ещё долго сидел в прострации и сверлил отсутствующим взглядом дверь, никак не в силах сопоставить факт, что эта небрежность могла быть ошибкой. Селин Дион никак не поддержала его настроение своей белозубой улыбкой.

꧁꧂

«Я на вас вообще-то зол» — набатом стучало в башке. Так это было всерьез. Взаправду. Это были. Реальные. Переживания. Ною бы по-хорошему сейчас попросить Марию заварить ему невкусный кофе и окунуться в предстоящий сеанс, подготовиться к коллективному психозу, заполнить, чтоб его, отчёт, но нет. Это нельзя так оставлять. Потому что, какого чёрта? Этот ребёнок реально чуть не умер на сдаче крови. По его, Ноя, вине. Нет. Не по моей. Негативные установки ему сейчас не нужны. Нужна правда. Он-то как раз всё назначил. Была тут какая-то иная выбившаяся шестерёнка. Ахуевшая такая шестерёнка. И всё-таки съедало, сосало где-то у поджелудочной. Не уберег, не спас, не понял, не проверил. Он был банально занят. Новички, прибывшие в клинику, тянули жилы — каждый может и индивидуален, каждый может и личность, но у Ноя всё слилось в одно сплошное месиво, словно он опять работал терапевтом в клинике, когда спустя 20 осмотров не помнил даже лица первого пациента. Кружится-катится-колется. Гипнотическое кольцо, круг Сансары — документация-сеанс-отчёт-проверка-сеанс-документация-отчёт. Сейчас уже получше — белая полоса, сбагренная на интернов бухгалтерия, да и новых таких индивидуальностей, к счастью, не завозили, а предыдущие уже запомнились и в мед.картах зачислились. И всё-таки это его не оправдывает. Что ему стоило подойти и спросить, проверить? А он не сделал. Но ведь его указания должны выполнять, и он не обязан их перепроверять. Слава Богам, до стойки регистратуры коридор небольшой, а то совесть — совершенно не функциональный в таких делах атавизм — успела бы пропахать его по всем промахам и добавить новые. Регистратуру он кстати посещает не часто: надобности нет. Да и на что тут смотреть? Словно зал ожидания в приёмной — одни диваны да длинная стойка с двумя компьютерами. Стены бежевые — и то скука смертная, в ноевом коридоре хоть зелёные. Тут даже дети не шляются — предпочитают по углам и зонам отдыха ныкаться. — Здравствуйте. Он пытался сдержать клокочущее-рвущееся-наружу у себя внутри, но судя по тому, как подпрыгнула женщина за стойкой регистрации, что-то из него всё же вырвалось. Она мигом спрятала журнал, засунув его в ящики стола, и подняла взгляд. Её кудри плясали с каждым движением головы. Она была в тёмных штанах и бледной служебной майке с бейджем. — Да, мистер Де Сад? Вы что-то хотели? — Я насчёт пациента. Ванитас. Одно слово, а сколько эмоций. Вот это-то и напрягло. Эмоции в её глазах, вздёрнутые брови, поднявшиеся плечи. Судить лишь по этому глупо, но предчувствие чего-то нехорошего врезалось в Ноя со скоростью грузовика на автостраде. Интуиция. Подмена общего частным, спасибо Пиаже. Но признаки как ветром сдуло — она снова смотрела на него собранным непроницаемым взглядом. Ной подошёл ближе, нагло вцепившись в стойку. Женщина с той стороны поправила причёску. — Что конкретно Вы хотите? — Перечислите мне препараты, которые ему дают. Она с громким недовольным вздохом полезла в картотеку — одну из длинных коробок с бумагами в ряд. Спустя время, выцепила одну. — Витамин Д на 10000 МЕ — одна таблетка в сутки после 12, две таблетки гутрона — утром и вечером. Вчера выдано психологическое тестирование, — она пробормотала, мельком отрываясь от текста, — по Вашему же запросу. Две таблетки гутрона. Так. Не сходится. Ной тут же пододвинул к себе пластмассовый органайзер и обшарил ячейки с таблетками. Он поднял бутылёк, в котором была таблетка гутрона. Он силой воли заставил негодование угаснуть, а замешательство оставиться при себе. Ной лишь продолжил пялиться на таблетки под внимательный взгляд работницы. Было страшно предполагать, но неужели Ванитас его обманул? Он мог, (и Ной уже готов был расстраиваться и разочаровываться) но… Это как-то… Бессмысленно. Зачем ему это? — Он принял таблетку гудрона и витамин Д утром, да? — Да. — Женщина пожала плечами и осторожно достала журнал. Ной еле видел обложку. Ванитас говорит, что не принимал этого. Мисс Рорш говорит, что принимал. Кому верить?.. Пациенту, который так часто врёт, или работнице со стажем, на которую никто никогда не жаловался? — В прошлую пятницу он тоже всё это принимал? — Кроме витамина Д. Витамин Д вы назначали ему, вроде, вчера. — Она перелистнула страницу. — Кроме витамина Д значит… Вот только гутрон Ной тогда принёс ему сам. «Я забыл» — произнёс Ванитас, когда Ною пришлось его откачать. И это был первый звоночек. А что, если ему просто ничего нового не выдали? Ещё один шелест страницы. — Ну раз он принял таблетку, значит я назначу ему анализ крови. Рука женщины замерла. — Разве вы не назначали уже? — Она покосилась на врача. — Мне нужно удостовериться, что он принимает таблетки для регуляции давления. Кровь покажет. — На самом деле… — Она замялась. — На самом деле что? — Ной прищурился. — Я не следила за ним, когда он принимал таблетки. Бедный мальчик стесняется, и я обычно отворачиваюсь, чтобы не смущать. Ной придержал свою челюсть. Ванитас и стесняться принимать таблетки. Да это анекдот какой-то. Пару лет назад врач бы возразил и принялся бы рассуждать о том какой это абсурд, но опыт, как известно, прибавляет ума, поэтому он решил притвориться, что поверил. — Вы говорите, что он мог не принимать их? — Я не настаиваю, но… — Ваша обязанность — следить, чтобы он их принимал. — Я понимаю, но я забочусь о психологическом состоянии наших пациентов. — Она отложила журнал и скрестила руки на груди. Вопрос номер два: мог бы Ванитас не принимать таблетки специально? «Мог бы, он же самоубийца» — шептала логическая часть его естества. Её он благополучно послал. «Да не хочет он помирать! В том-то и дело.» «Если припомнить сцену в коридоре — ему не очень прельщает валяться в невменяемом состоянии» — Вы осознаёте, что ответственность лежит на вас? Он должен был принимать препарат всю неделю, и то, что он этого не делал, поставило под риск его жизнь! — Ной не сдержался и всплеснул руками. Женщина склонила голову, казавшись виноватой. — Пожалуйста, мисс, я искренне не хочу чтобы на нашу больницу, а в частности на вас подавала в суд его семья. Подумайте, пожалуйста, головой, прежде чем допускать такую оплошность. Вам просто повезло что это выяснилось вовремя. И если это повторится — мне придётся принять меры. — Извините… Ной вздохнул, развернулся, и наставил напоследок: — Извиняйтесь перед ним. И откуда же ему было знать, что на закрытом выцветшими кудрями лице мисс Рорш скрывался ехидный излом губ.

꧁꧂

Как и всегда при таких случаях, в помещении витала неловкость. Впрочем, вряд ли многим приходилось бывать конкретно в таких случаях. А именно, на групповой терапии. Ванитас явился на данное мероприятие неприлично рано — в этой маленькой, богом забытой комнатушке он внезапно очутился совсем один. Четыре стены не только давили, но и предполагали, что в них будут находиться максимум человек пять — да, помещение было колоссально маленьким, словно карцер, и вдобавок по периметру место занимали чёрные складные стулья, поставленные в круг. Пропетляв к притеснённому в углу кулеру, парень первым делом наполнил обнаруженный поблизости стаканчик водой. Он плюхнулся на самое дальнее сидение, а вернее туда, где по его скрупулезным подсчетам никто случайно не заденет его локтём, или, не дай Сатана, коленом. Почему он пришёл за десять минут до начала — это объяснимо: было скучно, да и лёгкая растерянность сопровождала его на протяжении всего дня, поэтому он не заметил, как уже брёл по коридору в кабинет 403, находившийся на отшибе мира в дальнем крыле. И это с натяжкой, но логично. А вот почему не нашлось неврастеников и окр’щиков, приходящих на подобные встречи за полчаса до «занятия» — та ещё загадка. Ничем примечательным это место кроме стульев не отличалось (настоящий кошмар клаустрофоба), и вскоре, как опустел пластмассовый стаканчик, Ванитас беспардонно заклевал носом. Нос некстати заложило на одну сторону, а голова с чего-то гудела словно кукурузник на аэродроме — раньше незаметным фоновым шумом, а теперь отчётливо и неумолимо. Веки закрывались. Похоже, его организм заведомо не переносит коллективную терапию. Проснулся он от глухих неуверенных шорохов снаружи. В комнату заглянула какая-то кволая девчонка, с виду не более 12-ти лет. Внешностью она была похожа на призрак из колодца звонок. Её руки на дверной ручке сковались мандражом и она всё ещё смотрела в щель, вместо того чтобы полноценно войти в обитель страдающих. Ванитас уставился в телефон, игнорируя её существование, и она осторожно пробралась внутрь, садясь в другой угол. На самом деле ничего интересного парень у себя на экране не нашёл, бездумно пялясь на серые обои. В этот момент его скорее волновало то, как тело прошибло на холодный пот — и мало того, что это само по себе удовольствие на любителя, ещё был стылый хмельной воздух, что бродил по кабинету и попутно пробирал до костей. Пластик при движении неожиданно захрустел. Ванитас умудрился отключиться со стаканчиком в руке. Даже с приходом невидимки (как он мысленно окрестил девочку) атмосфера анонимного клуба пропащих не поменялась. Хоть вешайся. Неудивительно, что он отключился вновь. Открыв глаза во второй раз, Ванитас чуть не сдох на месте, потому что сердце его, кажется, отказало. Вокруг сидела целая толпа людей, и даже если их было всего трое да плюс лыбящийся во все зубы психотерапевт, они всё ещё заспавнились из ниоткуда. А та девочка почему-то сидела больше не напротив, а рядом, справа от него. Ной же стоял и болтал с… Чезаре, кажется. Этот кряжистый паренёк выглядел как Карлсон размера XXL, и по комичному совпадению даже носил комбинезон. Слева от него сидел Лука — малахольный склочный пацан с крикливым голосом, странной шляпой и рожками вместо волос. Ну и ещё один делинквент — седая девочка, которую Ванитас встречал впервые. Да-а-а… вот это контингент собрался. Интересно, по какому признаку подбирались? И неуютно это как-то — большим лбом среди мелких быть. Вот примерно с этого момента началась неловкость. Ной прошествовал к своему месту, и Ванитас как-то запоздало понял, что единственный свободный стул находился слева от него. «Повезло»… — Давайте начинать. Пожалуйста, представьтесь по очереди. Назовите имя, возраст и ваш диагноз. Начнём с тебя — Он улыбнулся той девочке с серыми волосами. У Ноя вообще эту глупую лыбу на морде будто киноварью запечатали. Сидит весь, расслабленный, сверкает глазами своими фиолетовыми, будто дома сериал смотрит. Нет, ему это реально кайф доставляет? Ванитас чего-то не знает об изощренных фантазиях терапевтов или…? — Хлоя Д’Апше. 16 лет. Шизофрения и попытка суицида. Ванитас даже немного успокоился. Значит он тут не один такой… «матёрый». — Лука. 10 лет. БАР. — Чезаре. 13. Неконтролируемая агрессия. — Мэл. 11. Депрессия. — Барон Мюнхаузен. 57. Вытащил себя из болота за косичку. Послышались смешки. Нет, ну он не мог не- — Ванитас, прошу, представься нормально. — У Ноя задорно проскакивает нервный тик и морщится нос. Как бы тот ни старался, лицо у него с субтитрами. Вот сейчас «прекрати хуйню нести и не губи мне сеанс». Как банально. И какая омерзительная вежливость на контрасте, аж тошно. Парню стоило усилий не цокнуть. — Ванитас. 17. Попытка самоубийства. К сожалению, неудачная. Испытующий взгляд врача он с азартом встретил своим. Спустя долгие секунды гляделок, Ной всё-таки продолжил: — Отлично… в смысле… спасибо. — Он медленно моргнул, скрывая раздражение, — Итак, сейчас оглашу правила. Помните, что то, что происходит в этой комнате, остается в этой комнате. Вы можете молчать или говорить, но уважайте и не перебивайте друг друга. Нельзя осуждать чужие высказывания и вставлять свои комментарии. В любой момент вы можете сказать «стоп», и мы переведём тему. Всем понятно? Пара несмелых кивков. Ванитас попытался утонуть в сидении. Не удалось. Этот час готовился стать для него адом. Понял он это запоздало. И мысль, которая догнала его опосля, была такой: пусть Ной ему хоть четыре консультации подряд назначит, он всё стерпит, но не это. После паузы и затяжного молчания, вдруг кто-то промолвил: — Когда-то у меня были родители.

И началось.

— Меня избивают одноклассники… — Три года я жила в подвале… — Я чуть не убил утёнка… Ванитас не терял самообладания. Он-то нет. А вот дети разрыдались спустя минут 20. Это же, блять, пытка, нет? Ванитас вдоволь понаблюдал и послушал чужих животрепещущих историй. Он мог посочувствовать этим людям, сердце парня не было из бетона, но также его коробила сама идея того, что они выкладывали на тарелочке перед всеми свою душу без какой-либо задней мысли, не боясь, что их душу могут препарировать. Не боясь потерять эти перипетии судьбы. Ванитас был просто другой. Страдания являлись для него слишком ценной валютой, и сорить ими на радость кого-бы-то-ни-было он не намеревался. Наоборот. Он собирался закопать их в себе, подальше, поглубже, чтобы ни один луч света не попал и ни один смертный не тронул. Лишь тогда они срастутся с замшелыми мечтами и запрутся навечно в забытом погребе подсознания, и более того — будут его питать. Питать его стремления. Ной аккуратно остановил рассказ Чезаре, со страстью описывающего — или скорее, провывающего — историю о том, как голову его ручного петуха разрубил дядя. — Спасибо что поделился, так держать. Кто ещё хочет нам поведа- — Я хочу. И Ванитас стоически молчал, сливаясь с сидением, избегая прямого взгляда и не провоцируя лишних дискуссий целые полчаса. Но когда костяшки на пальцах полноценно побелели, а ёрзанье на стуле стало совсем уж громким, он, дотоле не бывавший в таких причудливых обстоятельствах, пошёл, проще говоря, напропалую. Прямо по своему программному обеспечению. Власть узурпировал, короче. По натуре, извините, клоун. Брови Ноя взлетели до небес, стоило услышать тихий заговорщический голос. — Когда мне было девять, я попал в эту больницу в первый раз. — Ванитас просипел с убийственной серьезностью, по-королевски закидывая ногу на ногу и чувствуя, как прожекторы направляются на него, — Это место больше напоминало заброшку, чем лечебницу. Здесь не было ремонта, вместо забора снаружи были воткнутые чугунные колья — сюда могли свободно пробираться бездомные голодные псы. Стены все облезли и крошились, грозясь упасть кусками на чью-то голову. — Ванитас усмехнулся, взмахнув рукой, словно говорил о сущей мелочи, — такие случаи даже были, и этих неудачников хоронили без почестей на заднем дворе больницы, словно дохлых хомяков. Поэтому в палатах, если быть честным, постоянно пахло тухлым смрадом. — его улыбка стала шире, самодовольнее, пока он наблюдал, как его слушатели постепенно просыпались от пережитого катарсиса, — Из-за перелома я попал в травмат. Тогда здесь работал очень странный хирург, который должен был прооперировать мне ногу. Не помню как его звали… Что-то на Р. Он вечно ходил в распахнутом халате с блаженной улыбкой, что больше напоминала восковую маску куклы. На груди у него висел серебряный крест, но не суть. Что мог сделать Ной с таким делирием, в условиях, где перебивать и вставлять комментарии (по его же, чтоб их, правилам) строго запрещено? Если бы Ной мог, он бы сейчас спрятал свою голову в песок, или, в его случае — скорее зажал между коленей, и проорался бы от безысходности. Несмотря на то, что он здесь единственный взрослый, по идее адекватный человек — всё что ему оставалось — сверлить Ванитаса взглядом полным осуждения. Взывать к здравому смыслу всё равно было тщетно, и Ной уже почти принял это. Зато остальные пациенты как-то оживились. Лука и Мэл, как самые впечатлительные, невольно жались друг к другу, пока их лица окрашивались всеми оттенками белого и синего поочередно. Чезаре казался сомневающимся в чужом рассказе — хмурился, когда рассказ Ванитаса сворачивал в полный абсурд. «Кладбище у нас на заднем дворе? Серьезно? Там даже черви не живут: земля хреновая для вскапывания» — читалось в его взгляде. Ну, не всем, но читалось. И медленно таяла флегматичность Хлои, что давеча всё время молчала и смотрела в никуда. В глазах её заискрилось веселье. — Я лежал в палате №8, этажом ниже. Ванитас мельком подметил, что все навострили уши, и позволил себе мрачную лукавую ухмылку. Голубые глаза казались на несколько тонов темнее, что в сочетании с его бледной кожей и темными взлохмаченными волосами давало ему амплуа беглеца из Ада. — Меня позвали в операционную, вставили кость — больновато конечно, но терпимо… Хирург там был очень добрым человеком, знаете, он всегда здоровался со мной, шутил и улыбался, словно его мир состоял из единорогов блюющих радугой. — Последнее он пробормотал. — Но лицо его было какое-то непроницаемое… стеклянное, словно у мёртвой рыбы. Ной не переставал молить высшие силы, чтобы это поскорее закончилось. Хотя кто его спрашивал? Он обречённо откинул голову назад и от этого вида Ванитас чуть не замурчал. — Когда я вернулся после операции, меня перевели в другую палату, другое отделение. Но потом случилось то, что оставило неизгладимый след в моей памяти… — парень патетично пролепетал, раздумывая, приложить ли драматически ладонь ко лбу или это уже слишком, — в общем, с утра врачи пришли… и… Я… Я не знаю, это наверное странно и в это сложно поверить, но… Они позвали меня на операцию. Я возразил им, сказал, что операцию уже провели, и когда они попросили меня показать ногу… мне показалось на секунду что это была не моя нога. Пока не остыло волнение, он торопливо продолжил: — Но я моргнул и наваждение исчезло. Врачи увещевали, что мои глюки могли быть от утомления, и я им с лёгкостью поверил. Ну правда, чего только не покажется со сна? Меня прооперировали ещё раз, уже в реальности. Но то что я обнаружил чуть позже до сих пор не даёт мне покоя… Я недавно говорил с нашей многоуважаемой медсестрой — леди Марией, и она сказала, что в соседнем отделении действительно был подобный врач. Она описала его как блондина с зелёными глазами и тростью. Оказалось, он умер десять лет назад, получается… — Ванитас быстро прикинул в уме, — за два года до того, как мне делали ту операцию. — Не может быть! — Вклинился Лука. — Ещё как может! И я решил узнать… откуда у него взялась трость? — Зловеще прошептал рассказчик, — Я спросил у Марии, но она сказала, что знает это только близкий друг покойного, который до сих пор иногда слышит его голос… Месье Ной Ной не успел ни предвидеть, ни подобрать эмоцию и опоздал с возражением. — Погибшим был Роланд Фортис — бывший близкий друг нашего врача. И у него действительно была трость с серебряным наконечником. Как сказал сам месье Ной, Роланд был полевым хирургом, который свихнулся на почве своей добродетели. — Ванитас, прекрати, — слова Ноя потонули в восторженных вздохах. — И когда он свихнулся, то пришил свою ногу вместо ноги одного солдата, из-за чего бедняга умер… Ной от безысходности хлопнул себя по лбу. — Говорят, что он до сих пор бродит по больнице и является пациентам, чтобы однажды забрать у кого-то ногу… И сопровождает его мерный стук трости… Лица мелких скривились от страха.

Тук.

Тук.

Тук.

Ванитас с недоумением выгнул бровь, и посмотрел вперёд, поверх голов встревоженных слушателей. Дверь широко распахнулась. — Всем привет! Доктор Де Сад, да вас просто нереально… — АААА! — …найти…

В кабинет зашёл сам Роланд.

꧁꧂

После рассказа под пиотом Ванитас благополучно смылся, выкатившись в коридор под дикий гогот (свой, и той сероволосой девочки) и истошный вопль (от детей). За такую выходку его по головке не погладят и шоколадку не дадут, но как гласит народная мудрость: умеющий бегать пизды не получает. Пробежав на своих двух и не вписавшись в поворот, ибо гадкие слетающие сланцы тормозили каждый фут, он споткнулся и пролетел мимо регистратуры. Короткое свободное падение не сломило его воли, а в поле зрения вспыхнул яркий жёлтый свет из чужой палаты, и, сообразив что к чему, а вернее не думая ни секунды, Ванитас нырнул в спасительную нишу. Он схватился за ближайшую стену и откашлялся от хтони в горле. В голове снова загудело. Пару секунд спустя он обнаружил, как на него с противоположной стороны комнаты вылупилось долговязое существо, замеревшее в позе йога. Палата была на двух человек, и сидело это существо, похоже, на своей постели. — Товарищ. Кхъе-Кхъ… Вы участвуете… Кхъе… В спасительной операции… — От сдерживаемого кашля заслезилась сетчатка. Лупоглазый потянулся за красной кнопкой. — Да стой ты! Я не галлюцинация! И ты же, как же его там,. Мэтт! У тебя же вообще что-то с желудком! Названный товарищ похлопал ресницами и разинул рот. — Как ты узнал? Да, это был обычный чернявый мальчишка в несуразно-большом балахоне. На постели рядом с ним оказался выроненный из рук телефон, в котором до сих пор что-то тихо играло. Комната была заставлена чужими вещами, поверхности завалены одеждой, некоторая дурно пахла. — Колдун я. Потомственный. — А-а… — протянул Мэтт, который успел многое повстречать в этом отделении и уже не сильно удивлялся. — Моё имя Ванитас. — Незваный гость уселся на бесхозную постель напротив и брезгливо отодвинул чужое одеяло. — Ты не тот Ванитас, который торгует здесь чем-то? — Значит, слухи обо мне повсеместны? — губы сами растянулись в ушлой улыбке, несмотря на то, что мир крутился и не собирался останавливаться. — Всё верно. Что-то интересует? Может, уголь? Мэтт насупился, и проворчал: — Позже подумаю. Ты зря сюда пришёл. — Да? И почему же? — Я сейчас ухожу в шестую играть в карты. — А покер будет? — Наверное? — Мэтт свесил с койки ноги. — Ну тогда я с радостью составлю компанию! Как-то так Ванитас к нему и прибился в протеже. Под эгидой желудочного дистрофика его провели в пристанище для всех скряжников и отступников этой больницы. Шестая палата неоценима, хотя бы потому, что выступала в ипостаси казино. Утлого такого, неказистого, но стабильного. Ванитас умолчал о том, что приглашали его в этот вертеп давно. Цитадель разврата среди шизиков… стоит ли уточнять, что Ванитас предпочитал раскладывать пасьянс в одиночку. Вот только сейчас его в палате будет искать Ной. И нет. Нет-нет-нет. Он не боится. Он не боится какого-то врача идиота! Просто ему лучше переждать здесь. А там и выходные…