(раз, два) и снова

Одинокая фигура неподвижно стоит в бескрайнем море. Над ним, заслоняя свет неба в этой пустоте, видны языки пламени, охватившие здания и деревянные доки на берегу озера, некогда цветущего цветами лотоса. Фигура вздыхает, глядя на свою ладонь, где на указательном пальце лежит фиолетовое кольцо. Под подошвами его ботинок — бесконечное красное море цвета крови. Оно простирается бесконечно, и в этой пустоте есть только он. Один. Как долго, никто не знает. Даже сама фигура. Он смотрит на небо, и на его лице появляется кривая улыбка.

Два мальчика лежат, раскинувшись на мокрой траве, и слёзы окрашивают их щеки, когда они теряют сознание от усталости и горя. В этот день Пирс Лотоса сгорел дотла вместе с десятками учеников, а также лидером и Мадам секты Юньмэн Цзян.

Это воспоминание, запечатлевшееся в памяти фигуры. Воспоминание о давно минувшем.

Первым просыпается мальчик с неаккуратным хвостом, едва скрепленным красной лентой. Да, этот мальчик — первый ученик Юньмэн Цзян, Вэй Усянь. Он быстро садится, задыхаясь, и сжимает жгучий ожог на груди от клейма секты Вэнь. Боль напоминает ему о том, что он потерял и что у него осталось. Луна угрожающе светит на них. Серебряные лучи, которые когда-то приносили мечты и желания, теперь приносят лишь ужасы и страхи. Вэй Усянь облизывает губы, пробуя на язык соль высохших слез. Пирса Лотоса больше нет. В голове все еще звучит жалобный голос Цзян Чэна, в голове все еще горит осознание того, что смерть Мадам Юй, Цзян-шишу и всех их младших братьев и сестер произошла по его вине — всё потому, что он должен был изображать героя и оскорблять Вэнь Чао и его лакея Вэнь Чжулю. Но что еще ему оставалось делать в той ситуации? Он не мог позволить покалечить такую красивую девушку, как Мянь-Мянь, не мог допустить, чтобы Цзинь Цзысюань и Лань Чжань погибли, когда он мог что-то сделать. Он мог бы возразить, что секта Вэнь все равно напала бы на Пирс Лотоса. Но Гусу Лань остался на ногах, Лань Чжань выжил со сломанной ногой, и большинству удалось уйти невредимыми. С другой стороны, Пирс Лотоса превратился в пепел, его деревянные доски пропитались кровью людей. Они остались одни.

Фигура закрывает глаза и медленно выдыхает, заново переживая момент из собственной памяти, незабываемый бесконечным повторением во всех его вариациях на его глазах. Время летит незаметно, и когда он снова смотрит на небо, Вэй Усянь стоит перед торговцем едой. Неужели это тот самый момент? Этот вопрос часто звучит в его голове, так и не получив ответа. Неужели это тот самый момент, когда все рухнуло? Где они расстались? Бегут в разные стороны, глупо думая, что это ради другого.

Вэй Усянь сжимает в руках монеты, которые он нашел спрятанными в складках и заломах своих одежд, оставшихся от его неопрятного прошлого, и старается максимально уменьшить свое присутствие, прижимая плечи к телу. Дождь нещадно хлещет по лицу, затуманивая зрение. Никогда в жизни ожидание еды не казалось ему таким долгим. Торговец внезапно поднимает взгляд, проносясь мимо уха Вэй Усяня, и щелкает языком, ворча под нос таким низким голосом, что если бы Вэй Усян не был культиватором, он бы не смог его уловить. — Опять эти культиваторы! Вэй Усянь напрягается, услышав слова торговца. Культиваторы, рыскающие по улицам в этих краях, означают только одно. Он не смел обернуться, даже дыхание казалось слишком заметным для его обостренных чувств. Он должен идти. И немедленно. Но такой внезапный уход, даже не забрав заказанную еду, наверняка вызовет подозрения. Вэй Усянь опускает голову и старается слиться с пейзажем, молясь, чтобы на улице не обратили внимания на одного неряшливого юношу. Раздается множество шагов. Вэй Усянь слышит сигнал, что его сильно превосходят в численности. Ближе. Каждый шаг приближается к нему. Вэй Усянь затаил дыхание, его слабое тело дрожит от холода и тревоги. Его поймают. Они должны знать. В голове проносится множество вариантов, но один остается неизменным: даже если его схватят представители секты Вэнь, Вэй Усянь уверен, что Цзян Чэн будет в безопасности. Он рад, что велел Цзян Чэну оставаться в том переулке, спрятавшись от посторонних глаз. Цзян Чэн умён, он знает, что нужно сидеть тихо и не высовываться. Вэй Усянь уверен в этом. Он верит в это. Уверен до тех пор, пока не раздается громкий крик, шаги за спиной превращаются в громоподобный бег, и Вэй Усянь роняет монеты на землю, оборачивается с ужасным чувством замирания в нутре, не обращая внимания на возмущенные крики торговца…

Губы фигуры складываются в прямую линию, спина прямая и твердая, он наблюдает за происходящими событиями, отличающимися от реальности, в которой он жил много-много лет назад. Он уговаривает себя не смотреть по сторонам, не отворачиваться от усилий того, кто, как говорят, всегда добивался невозможного, хотя и знает, что всё это неизбежно.

Цзян Чэн рычит и плюется на преследующих его Вэней, дразнит их, отвлекая от Вэй Усяня. Сердце Вэй Усяня упало. Он сразу же понял, что делает Цзян Чэн, и возненавидел всё — себя, Цзян Чэна, их врагов, потому что как Цзян Чэн может так поступать? Почему? Он не может! Только не ради Вэй Усяня! — Цзян Чэн! — Вэй Усянь заставил свои ноги двигаться быстрее. — Они оба здесь! Взять их!

— Вэй Усянь, какой же ты идиот, — шепчет фигура. В небе два мальчика вместе. Плененные, истерзанные, опозоренные, но они остаются вместе. В отличие от униженной и коленопреклоненной фигуры юного Цзян Чэна в сценах на небе, эта фигура величественна и зрела с головы до ног; опыт покоится в его позе и его ауре — Цзян Чэн, которого многие когда-то называли лидером секты, наблюдает за ударами кнута по спине своего юного «я», за надменным лицом Вэнь Чао, за отчаянием и беспомощностью Вэй Усяня у ног врагов. Он уже пережил всё это в одиночку. Это правда. Вэй Усянь никогда не был рядом, чтобы наблюдать за его унижением и болью.

Вэй Усянь борется со своими ограничениями, пока Вэнь Чжулиу вырывает золотое ядро Цзян Чэна из его тела, и сияющий шар раздавливается в мозолистой ладони. Голос Мадам Юй в затылке говорит ему, чтобы он бросил это, но она мертва; она мертва, а Вэй Усянь сошёл с ума, потому что она никак не может быть в его голове, когда она мертва — из-за него все мертвы!

Вэй Усянь никогда не было рядом. Цзян Чэн помнит всё отчетливо.

Вэй Усянь выкрикивает ругательства в адрес Вэнь Чао, проклиная его предков и все будущие поколения Вэнь за то, что они посмели тронуть Цзян Чэна, за грехи, которые он совершил по отношению к Юньмэн Цзян. Вэй Усянь рычит, как собака, чей лай громче укуса, пока Вэнь Чао не перестает веселиться, и Вэй Усянь вынужден замолчать, когда удар дисциплинарной плети Юньмэн Цзян обрушивается на спину ослабевшего Цзян Чэна.

Если правда в том, что Вэй Усяня никогда не было рядом с Цзян Чэном, то что означают эти образы в небе? — Ты должен был просто сдержать данное мне обещание, — говорит Цзян Чэн в пустоту. И тут же, словно в ответ на молчание, небо становится чёрным, а свет в глазах Цзян Чэна тускнеет и становится молочно-серым. (Ещё одна аномалия. В те времена он дожил до кошмаров, которые мучили его во сне). — Когда же ты покончишь с этим, Вэй Усянь? — сетует Цзян Чэн. — Когда мы будем свободны? Красное море под его подошвами неестественно безмятежно. И всё же, он ждёт. Бесконечно. В одиночестве. Чтобы всё это закончилось.